Текст книги "Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления"

Автор книги: Линн Виола

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

Заключение

Крестьянский террор был вызван и обусловлен террором государственным. Динамика распространения террора тесно связана с проведением государственных кампаний в деревне. Насильственное сопротивление чаще всего оказывалось крестьянами из регионов – житниц страны и из областей, подвергавшихся необычайно жестоким репрессиям. Ярким примером такой тенденции является Центрально-Черноземная область, где крестьянский террор принял угрожающий размах, а государственные репрессии настолько вышли из-под контроля, что на XVI партийном съезде в июне 1930 г. ее назвали «областью перегибов»^{615}. В качестве инструмента крестьянской политики террор начинал применяться лишь в крайних случаях и только после того, как все обращения в административные и судебные органы не приносили результата.

Крестьянам приходилось самим разрешать свои конфликты, а потому они обратились к традиционным средствам восстановления справедливости в деревне, подразумевавшим применение насилия. Несмотря на политизацию и советизацию, крестьянский террор опирался на нормы справедливости, возмездия и сплоченности общины, будучи гибкой стратегией крестьянского сопротивления, способной адаптироваться к новым условиям. Поджоги, угрозы, самосуды и другие акты насилия были частью народной культуры сопротивления. Крестьянские тактики террора маскировались различного рода предлогами, притворством и уловками, анонимностью и возможностью двояко интерпретировать происходящее. Крестьяне манипулировали сложившимся у государства представлением о психологии «мужика», лукавя перед властями и «советизируя» свои действия, чтобы те соответствовали представлениям о преступлениях, характерным для идеологического языка власти. Крестьянский «тайный протокол»^{616} вышел на поверхность, однако сохранил при этом большинство уловок народной культуры сопротивления.

Крестьянский террор – это прежде всего угрозы, запугивание и стремление к справедливости. Он не был ни спонтанным, ни безрассудным. Методы террора и выбор жертв демонстрируют основные линии раскола советской деревни эпохи коллективизации. Во-первых, ясно, что террор был вызван скорее гражданской войной против советской власти, нежели классовой борьбой. Во-вторых, что наиболее важно, крестьяне совершали насильственные акты террора в основном против активистов, живших с ними в одной деревне, и это говорит об ожесточенности борьбы внутри деревни и, по сути, об еще одной гражданской войне, которая осталась незамеченной и неисследованной в западной литературе. Эта война шла не из-за классовых или статусных противоречий, а из-за нарушения традиционных норм сплоченности общины, которые, наряду с автономией деревни, и пытались сохранить крестьяне. Противодействие, принуждение и давление со стороны властей приводили лишь к росту насилия в деревне^{617}.

С точки зрения государства, крестьянский террор был одновременно опасным и выгодным явлением. Опасность очевидно демонстрировали его последствия; выгода же заключалась в возможности манипулировать оценкой действий крестьян таким образом, чтобы оправдать собственное насилие и продолжать его применение во время государственных кампаний и репрессий против крестьян. В какой-то момент государство даже планировало устроить широкомасштабный показательный суд, дабы подчеркнуть предательскую природу кулачества и его союзников во власти. Если бы состоялся суд над «Трудовой крестьянской партией», там рассматривались бы дела выдающихся аграрных специалистов Чаянова, Кондратьева, Макарова, но по каким-то таинственным причинам этого не произошло. Основными обвинениями были бы подстрекательство к совершению постоянных актов террора против деревенских коммунистов и ответственность за пролитую кровь^{618}. Как и у крестьянства, у государства имелся свой собственный «тайный протокол», на основе которого строились его отношения с деревней.

В итоге террор отвечал в большей степени интересам государства, нежели крестьянства. С точки зрения крестьян, в качестве инструмента сопротивления он оказался неэффективен. Выгоды от террора были краткосрочными, и единственное, к чему он мог привести, пока государство имело в своем распоряжении репрессивный аппарат, – это эскалация насилия. В отличие от пассивных форм сопротивления, которые через какое-то время могли дать свои плоды, террор питал и усиливал репрессивную и централизующую природу государства. И все же он служил эффективным «закулисным» символом крестьянского разрешения конфликтов, игравшим свою роль «на периферии» крестьянского бунта, который выйдет на первый план в 1930 году.

5.
«МАРТОВСКАЯ ЛИХОРАДКА»: КРЕСТЬЯНСКИЙ БУНТ И КУЛАЦКИЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ

Товарищи! Призываю вас на защиту своего имущества и блага народного. Будьте готовы все к первому и последнему зову, ибо высохнут реки и моря, и выступит вода на высоком кургане, и потечет кровь большими ручьями, и подымется земля высоким черным вихрем… Вы видите, как курится дым, но скоро вспыхнет пламя. Я говорю вам: защищайте друг друга, не ходите в колхоз, не верьте болтунам… Товарищи, вспомним прошлое время, когда вы жили вольно и было всем хорошо, бедному и богатому. Теперь плохо всем. Дерут всех, обманывают везде… Будьте готовы к первому зову.

Анонимная листовка

Эпидемия «мартовской лихорадки» охватила советскую деревню на ранних стадиях сплошной коллективизации. Само название «мартовская лихорадка» пошло от одного чиновника-коммуниста, который использовал его для обозначения волны беспорядков, прокатившейся в то время по деревням^{619}. Слово «мартовская» относится к марту 1930 г. – пику крестьянского восстания против властей, начавшегося в период проведения кампаний по хлебозаготовкам конца 1920-х гг. Во многих областях бунты продолжались и после марта 1930 г. «Лихорадка» – это волна массовых беспорядков на селе, грозившая ввергнуть страну в пучину крестьянской войны. Движущей силой восстания стала крестьянская солидарность, которую власти назвали «заразой» по мере того, как она захватывала все новые деревни^{620}. Выражение «мартовская лихорадка» многое говорит о презрительном отношении коммунистов к крестьянской оппозиции, которую они таким образом деполитизировали и делегитимизировали, изображая некой патологией. Они считали ее помешательством, болезнью, которую принесли кулаки и подкулачники или действия фанатичных чиновников, опьяненных кажущимися достижениями коллективизации.

Эти события, однако, не имели ничего общего с лихорадкой. То, что власти так называли, в сущности было массовым крестьянским бунтом, имевшим свои причины и суть. Деревня за деревней крестьяне поднимались в едином порыве негодования, выражавшемся сначала в демонстрациях, протестах и срывах бесчисленных собраний, которые созывались с целью убедить, подкупить крестьян или заставить их «добровольно» присоединиться к «социалистическому преобразованию», а затем в неуправляемых массовых бунтах, ставших прямым и отчаянным ответом на принудительную коллективизацию, конфискацию зерна, раскулачивание и гонения на религию. Разбои, совершаемые преимущественно молодыми крестьянскими парнями, выходцами из групп, оттесненных с приходом советской власти на периферию общества, были менее распространены, однако происходили, когда открытое восстание было невозможно. Подобно террору, массовые выступления стали последним методом, доступным крестьянам, задыхавшимся под страшным гнетом коммунистических репрессий. Однако, в отличие от актов террора, большинство массовых восстаний вдохновлялись силой и сплоченностью общины, требуя коллективной воли и общественного участия.

«Мартовская лихорадка» была самой эффективной непосредственной политической реакцией крестьянства на коллективизацию. Она поставила власть на колени и оказала весьма многоплановое и неоднозначное влияние на политику в отношении деревни в эпоху сталинской революции. В то же время государственная идеология, риторика и паранойя превратили восстания этого периода в «крестьянскую лихорадку», вызванную «кулацкими восстаниями» и «головокружением от успехов», но официально не имеющую ничего общего с крестьянской «политикой» и с гражданской войной, которая составляла подлинную суть коллективизации.

Размах бунта

Крестьянские бунты осенью 1929 г. достигли устрашающих масштабов. На невыгодные условия торговли, которые давали промышленности преимущество перед сельскохозяйственным сектором, крестьянство отреагировало изъятием хлеба с рынков. Однако правительство, вместо того чтобы поднять цены на хлеб, приступило к его конфискации. Это заставило крестьян перейти от экономического бойкота к активному сопротивлению, поскольку теперь они боролись за плоды своего труда и за собственное существование, оказавшись на грани голода. Волнения достигли столь тревожного размаха, что в сентябре 1929 г. в докладе ЦК отмечалось: «Здесь действительно не на шутку идет классовая борьба. Просто как на фронте»^{621}. В то же время в директиве Политбюро от 3 октября 1929 г. звучали призывы к «решительным и быстрым мерам» вплоть до расстрела кулаков, участвовавших в контрреволюционных выступлениях^{622}. По мнению Ольги Наркевич, именно устрашающие масштабы крестьянских волнений, вызванных принудительными хлебо– и мясозаготовками, стали побудительным мотивом к ускорению коллективизации^{623}.

Не сумев выполнить задачу сдерживания волны массовых беспорядков, зверские перегибы кампании по коллективизации зимой 1929–1930 гг. привели к самому разрушительному бунту крестьян. Внутри и вне правящей верхушки, как в преддверии, так и во время ноябрьского пленума компартии, раздавались одиночные призывы обратить внимание на возможные последствия принудительной коллективизации^{624}. В конце 1929 г., в самый разгар коллективизации, в инстанции всех уровней лавиной посыпались предупреждения и сообщения об актах насилия с обеих сторон^{625}. Во многих частях страны обкомы и крайкомы, следуя примеру Нижневолжского крайкома, информировали местные власти о высокой вероятности оказания крестьянами насильственного сопротивления в ходе кампании^{626}. Даже в рядах Красной армии начались волнения, поскольку солдаты получали из дома тревожные письма о грядущих несчастьях и творящемся произволе^{627}.[65]65
  Хотя Красная армия использовалась для подавления крестьянских восстаний, имели место очевидные попытки ограничить ее вовлеченность в этот процесс, возможно, из опасения, что это вызовет разногласия в ее рядах. Согласно директиве ОГПУ от 2 февраля 1930 г., армию следовало задействовать лишь в крайнем случае, когда войск ОГПУ недостаточно для подавления мятежа, и направлять на задание только заслуживающих «наибольшего доверия» солдат. См.: Неизвестная Россия. XX век: В 4 т. М., 1992–1994. Т. 1. С. 242.


[Закрыть]

Крестьянские бунты, подтолкнувшие власти перейти к принудительной коллективизации, стали также причиной решения, принятого в марте 1930 г., о временном «отступлении» перед лицом массовых беспорядков. Свои соображения по этому поводу ЦК изложил в секретном меморандуме от 2 апреля 1930 г.:

«Поступившие в феврале месяце в Центральный Комитет сведения о массовых выступлениях крестьян в ЦЧО, на Украине, в Казахстане, в Сибири, в Московской области вскрыли положение, которое нельзя назвать иначе как угрожающим. Если бы не были тогда немедленно приняты меры против искривлений партлинии, мы имели бы теперь широкую волну повстанческих крестьянских выступлений, добрая половина наших “низовых” работников была бы перебита крестьянами, был бы сорван сев, было бы подорвано колхозное строительство и было бы поставлено под угрозу наше внутреннее и внешнее положение»^{628}.

Первый сигнал к отступлению прозвучал в начале марта, когда появилась статья Сталина «Головокружение от успехов»^{629}. Однако, вместо того чтобы усмирить массовые волнения, статья возымела совершенно неожиданный эффект: крестьяне приняли слова вождя как руководство к действию и начали выходить из колхозов. Попытки местного начальства воспрепятствовать этому только подлили масла в огонь. В первые же дни после выхода статьи в Центрально-Черноземной области произошло сразу 11 бунтов, в которых приняли участие около 1 000 крестьян. Место, где происходили эти события, находилось всего в 12 км от Воронежа – областного центра. Сообщения о схожих происшествиях стали поступать в Москву, осложняя обстановку в центральном аппарате. Именно поэтому ЦК был вынужден 2 апреля выпустить меморандум, в котором содержались объективная оценка степени надвигающейся угрозы, а также конкретные инструкции о дальнейших действиях для деморализованных местных партработников. По мнению российских историков, к моменту выхода меморандума ситуация приняла столь угрожающий оборот, что дело шло ко всеобщему восстанию крестьянства^{630}.

«Мартовская лихорадка» нашла свое отражение в разных формах, однако все они были вызваны одной причиной – политикой центра, жестокостью и запугиваниями со стороны советских должностных лиц. Многообразие форм сопротивления и необходимость всецело полагаться на официальные данные затрудняют подсчет точных масштабов восстаний. Для классификации действий крестьян властью и ее агентами использовался целый ряд терминов, часть которых имела точное значение, в то время как некоторые были весьма условными. Однако все они в значительной степени несли печать того, как власть воспринимала те или иные социальные феномены, иногда в чем-то заблуждаясь, иногда намеренно расширяя объем понятия. Чаще всего использовался термин «выступление», обозначающий любой акт общественного неповиновения, за исключением тех случаев, когда перед ним стояло определение «массовое». В таком случае речь шла о разгневанных толпах, вышедших на демонстрации, или о бунте. Само слово «выступление» происходит от глагола «выступить», означающего «выходить вперед» и имеющего также значение «выйти из строя», продемонстрировать свое возмущение. Этим термином стали обозначать любые беспорядки среди крестьян; точно так же многие репрессивные режимы придерживались терминов «инциденты» и «волнения» для обозначения и деполитизации общественных актов протеста.

Словосочетание «массовые выступления» чаще всего встречалось в документальных свидетельствах, особенно в архивах ОГПУ, и, аналогично термину «выступление», являлось характерным понятием для обозначения любых массовых беспорядков. Еще один термин, часто использовавшийся для характеристики тех же явлений, – «волнение». Литературное значение этого слова – «беспокойство, тревога, возбужденное состояние», вследствие чего оно использовалось в качестве более «уклончивого» обозначения бунтов. Здесь присутствовало недвусмысленное указание на снисходительное отношение политической элиты к «темным массам», вовлеченным в бессмысленный хаос протестов. Как и предыдущий термин, «волнение» – без эпитета «массовое» – могло использоваться применительно к любому типу проявлений общественного недовольства. «Бунты», «волынки» (небольшие мятежи) и «свалки» (рукопашные схватки) были куда более точными определениями происходивших беспорядков; каждое из них относится к традиционным и спонтанным выражениям недовольства безрассудных и примитивных «мужиков». Помимо вышеприведенных, существовали и такие понятия, как «восстания» и «мятежи», они являлись более точными и не столь «уклончивыми» определениями крестьянских массовых бунтов. Иногда они дополнялись прилагательным «повстанческий», обозначающим масштабные и серьезные выступления, охватывавшие обширные районы. Их участники были хорошо организованы и вооружены, а их замыслы носили явно изменнический характер^{631}. На бунты, свалки или волынки, несмотря на четкость этих понятий, власти иногда закрывали глаза, в то время как мятежи, восстания и повстанческие выступления однозначно считались контрреволюционными действиями, в которых непреложно подразумевались участие кулаков и неизменный тайный заговор с целью свержения власти. Поэтому полагаться в исследовании приходится на доклады местных партработников и на их интерпретацию высокопоставленными лицами с точки зрения выбранной терминологии для описания событий. Выбор названия мог быть обусловлен как действительным размахом, развитием событий или степенью опасности рассматриваемого явления, так и стремлением наблюдателя или рассказчика произвести определенный эффект на слушателей или высшее руководство. Иногда противоречивое сочетание официальных опровержений, объяснения причин возникновения политической оппозиции и параноидального преувеличения значимости событий оказывали не меньшее влияние на характер отчетов. При изучении статистики тех лет важно помнить об этих деталях и осмотрительно подходить к анализу отчетов.

В целом в статистических отчетах по массовым выступлениям отражены данные с 1928 по 1930 г. Общее их число за тот период резко возросло – с 709 в 1928 г. до 1 307 в 1929 г. и 13 754 в 1930 г. В таблице 5.1 показана месячная динамика, отражающая сезонную корреляцию между террором властей и крестьянскими бунтами. Так, в 1928 и 1929 гг. весенняя и осенняя кампании по хлебозаготовкам были главными причинами массовых беспорядков, а в 1930 г. восстания вспыхнули в результате форсирования процессов коллективизации. В 1929 г. около 30% народных волнений были связаны с хлебозаготовками, 23,5% – с «религиозными мотивами» (к ним относились притеснения верующих и духовенства, а также закрытие церквей в некоторых областях) и лишь 6,5% возникли из-за коллективизации. В 1930 г. коллективизация и раскулачивание стали причиной уже 70,6% от общего количества бунтов; 10,8% обусловливались гонениями на религию (закрытием церквей, снятием колоколов и арестами священников); 8,9% – нехваткой продовольствия и лишь 3,3% заготовками^{632}.

Таблица 5.1.

Национальная статистика по количеству массовых выступлений (1928–1930 гг.)^{633}

Месяц	1928	1929	1930
Январь	10	42	402
Февраль	10	22	1048
Март	11	55	6528
Апрель	36	159	1992
Май	185	179	1375
Июнь	225	242	886
Июль	93	95	618
Август	31	69	256
Сентябрь	25	72	159
Октябрь	25	139	270
Ноябрь	33	108	129
Декабрь	25	125	91
Всего	709	1 307	13 754

В таблице 5.2 помесячно отображены все официальные причины массовых выступлений. Их пик пришелся на 1930 г.^{634} В первой половине года преобладали восстания, вспыхивавшие в ответ на проведение коллективизации, раскулачивания и гонения на церковь. Кульминация выступлений приходится на март, когда бунтовщики сумели воспользоваться замешательством властей и передышкой, которую дала политика «временного отступления» коллективизации. Весной и в начале лета главными причинами выступлений были голодные бунты и требования возврата собственности реабилитированным «кулакам» и крестьянам, вышедшим в марте из колхозов. В последние пять месяцев этого года восстания вспыхивали в основном из-за насильственных хлебозаготовок^{635}. После 1930 г. массовые выступления сошли на нет, поскольку крестьяне пошли по пути более безопасного, незаметного и в целом пассивного сопротивления, а если они и случались, то обычно заканчивались поспешным и безмолвным отступлением^{636}.

Таблица 5.2.

Официальные причины массовых выступлений в 1930 г.^{637}

Месяц	Коллективизация	Раскулачивание[66]66   Дословно: «Изъятие и ущемление АСЭ [антисоветского элемента]». [Закрыть]	Закрытие церквей[67]67   Данная графа объединяет закрытие церквей и снятие колоколов. [Закрыть]	Посевная и уборочная кампания	Хлебо– и мясо заготовки	Налоговая кампания	Прод. затруднения	Недостаток промтоваров	Прочие[68]68   Данная графа содержит 4 графы оригинала: 1) иные экономические и политические кампании; 2) перевыборы в советы; 3) заготовка хлопка; 4) иные причины. [Закрыть]
Январь	158	68	159	7	2	—	4	—	4
Февраль	723	178	103	19	2	1	9	—	13
Март	5 010	749	514	160	2	5	65	—	23
Апрель	789	457	391	147	—	2	172	—	34
Май	284	338	126	154	3	1	433	—	36
Июнь	175	214	69	37	4	1	348	3	35
Июль	170	177	38	9	29	2	141	5	47
Август	50	61	25	7	73	1	17	3	19
Сентябрь	12	40	10	2	65	3	9	7	11
Октябрь	6	33	23	1	173	11	9	2	12
Ноябрь	3	17	12	1	67	3	10	6	10
Декабрь	2	7	17	—	36	11	3	1	14
Всего	7 382	2 339	1487	544	456	41	1220	27	258

Статистические данные по регионам позволяют более детально оценить характер массовых выступлений 1930 г. Наибольшее их количество наблюдалось в черноземных регионах и главных житницах страны – густонаселенных областях, в которых предполагалось провести сплошную коллективизацию. В этих районах «перегибы» были самыми жесткими, и там постоянно вспыхивали крестьянские бунты. В таблице 5.3 отражена региональная динамика народных волнений по месяцам.

В большинстве регионов пик бунтов пришелся на март, реже – на апрель. В последующие месяцы массовые выступления резко сократились в регионах, потребляющих зерно; менее стремительным был спад в тех районах, где оно выращивалось, за исключением Сибири и Нижней Волги, где снижение количества выступлений началось только после мая.

Также удалось получить данные по количеству участников восстаний. Так, в 1929 г. в выступлениях приняли участие 244 000 крестьян. А по данным 1930 г., собранным только по 10 071 случаю, их количество составило 2 468 625 чел.^{638} Причем их число росло пропорционально количеству волнений в целом, составив в январе – 109 486 чел., в феврале – 214 196, а в марте – 1 434 588^{639}. В таблице 5.4 отражены данные о масштабах волнений и количеству их участников по регионам.

Как видно, самые масштабные по числу участников восстания были характерны для регионов – производителей зерна, в частности для черноземных районов. В отдельных случаях сложно дать точную оценку масштабам волнений, однако в среднем в большинстве деревень этих областей выступления были весьма крупными[69]69
  Наиболее населенные деревни располагались в Центрально-Черноземной области, на Средней и Нижней Волге, Северном Кавказе и на Украине, где в среднем в одной деревне жили 400 чел. (80 дворов). В деревнях Западной области, Белоруссии, Урала и Центрального промышленного района жили в основном меньше 200 чел. См.: Данилов В.П. Сельское население Союза ССР накануне коллективизации // Исторические записки. 1963. №74. С. 68–71.


[Закрыть]. За ними следуют национальные республики и области проживания большого количества этнических меньшинств, где также зафиксированы масштабные бунты.

Большинство выступлений имели локальный характер, будучи явлением, характерным либо для отдельной деревни, либо для нескольких соседних селений. Кроме того, несмотря на неспонтанный (в прямом значении слова) характер, большинство бунтов сводилось к более-менее знакомому упрощенному сценарию, который практически не требовал планирования и предварительной организации. Тем не менее советские источники достаточно долго твердили о существовании определенных «групп» или «организаций», имевших «кулацкую» или «контрреволюционную» направленность, которые якобы стояли за выступлениями. Согласно данным ОГПУ, 176 из 13 754 бунтов, зафиксированных в 1930 г., имели повстанческий характер. Это означало, что они были весьма крупными и хорошо организованными восстаниями, выходившими за рамки отдельных деревень и даже целых районов и включавшими временный захват власти на местах^{640}. Кроме того, ОГПУ утверждало, что контрреволюционные группы в Сибири, на Украине, Средней Волге и Северном Кавказе, а также в других областях, предпринимали попытки установить контакт с единомышленниками в городах и в рядах Красной армии (это было уже чем-то большим, нежели простое письмо с жалобой, посланное крестьянином сыну, проходившему службу в армии или трудившемуся на заводе)^{641}.

Таблица 5.3.

Массовые выступления в 1930 г.^{642}

Регион	Январь	Февраль	Март	Апрель	Май	Июнь	Июль	Август	Сентябрь	Октябрь	Ноябрь	Декабрь	Всего
Украина	45	200	2 945	169	208	186	83	55	46	129	23	9	4 098
Северный Кавказ	36	56	335	159	133	99	137	42	22	21	17	4	1061
Центрально-Черноземная область	57	130	737	181	99	54	40	18	13	13	11	20	1373
Верхняя Волга	38	54	263	135	70	71	52	31	14	21	14	14	777
Нижняя Волга	27	37	203	208	254	157	70	9	4	13	15	6	1003
Сибирь	8	18	127	128	169	63	30	4	1	7	5	5	565
Урал	2	12	111	114	79	29	10	6	2	1	1		367
Москва	10	114	284	136	30	18	35	14	8	14	7	6	676
Ленинград	4	12	56	38	6	4		2		1	1	1	125
Западная область	53	60	95	139	32	30	13	3	5	4	3	1	438
Ивановская область	12	13	83	30	19	11	6	1	2	6	3	4	190
Белоруссия	4	77	208	150	16	22	22	3	2	1	1	2	508
Нижкрай	17	24	83	86	50	26	15	5	4	5	7	4	326
Дальний Восток		2	10	14	9	8	7	—	—	1	—	—	51
Северный край	1		2	7	6	1	5	—	—	—	—	—	22
Башкирия	13	12	109	36	10	3	5	3	—	1	4	—	196
Татария	28	33	254	97	39	31	44	11	2	3	1	5	548
Казахстан	3	20	43	64	61	26	16	20	7	6	—	—	266
Крым	7	11	46	10	16	10	3	4	—	—	3	1	111
Средняя Азия	1	29	219	16	28	13	—	4	8	10	3	5	336
Закавказье	19	95	139	20	15	5	5	1	4	4	5	1	313
Этнические территории Северного Кавказа	15	39	176	55	29	19	20	20	15	10	5	8	411
Всего	402[70]70   Верные значения – 400, 1 378, 271 и 13 755. По-видимому, в подсчете количества случаев по графам допущены некоторые незначительные погрешности, поскольку общие показатели, являющиеся ошибочными, приводятся далее в документе. [Закрыть]	1048	6 528	1992	1375[71]71   Верные значения – 400, 1 378, 271 и 13 755. По-видимому, в подсчете количества случаев по графам допущены некоторые незначительные погрешности, поскольку общие показатели, являющиеся ошибочными, приводятся далее в документе. [Закрыть]	886	618	256	159	270*	129	96	13 761[72]72   Верные значения – 400, 1 378, 271 и 13 755. По-видимому, в подсчете количества случаев по графам допущены некоторые незначительные погрешности, поскольку общие показатели, являющиеся ошибочными, приводятся далее в документе. [Закрыть]

Таблица 5.4.

Статистика массовых выступлений в 1930 г. по регионам^{643}

Регион	Общее количество выступлений	Количество выступлений с установленным количеством участников	Количество участников	Средний показатель
Украина	4 098	3 208	956 587	298
Северный Кавказ	1061	926	227 000	245
Центрально-Черноземная область	1373	998	315 035	316
Нижняя Волга	1003	732	119 175	163
Средняя Волга	777	661	140 383	212
Московская область	676	516	117502	228
Сибирь	565	340	49 995	147
Татария	548	224	55 290	247
Белоруссия	508	230	35 985	156
Западная область	438	381	64 047	168
Урал	367	288	34 777	121
Средняя Азия	336	290	115 950	400
Нижкрай	326	181	44 373	245
Закавказье	313	163	48 620	298
Казахстан	266	162	19 455	120
Башкирия	195	72	17 225	239
Ивановская область	190	137	21797	159
Ленинградская область	125	87	10 655	122
Крым	111	101	12 420	123
Дальний Восток	50	39	3 474	89
Северный край	22	16	3 230	202
Национальные районы Северного Кавказа	406	319	55 650	174
Всего	13 754	10071	2 468 625	245

Многие данные, касающиеся контрреволюционных групп и организаций, получены из источников ОГПУ, которые основывались на результатах карательных операций против этих самых организаций. Так, в 1929 г. было объявлено, что на Средней Волге действовали 65 кулацких подпольных группировок. А в Мордовской автономной области на Средней Волге за 1929–1930 гг. было ликвидировано более 300 таких организаций^{644}. В начале осени 1930 г. ОГПУ объявило об уничтожении контрреволюционной группировки, деятельность которой охватывала 23 деревни в Илецком, Покровском и Сорочинском районах Средней Волги. Группа состояла из 59 чел., которые планировали восстания с целью реабилитации кулаков, сворачивания коллективизации и возврата к налоговой политике 1927–1928 гг.^{645} В 1930 г. сообщалось о ликвидации 200 подпольных формирований в Московской области, а также о попытке созыва в подмосковном Егорьевском уезде собрания антисоветски настроенных крестьян из четырех волостей^{646}. На территории Северного Кавказа в 1929 г. было выявлено и уничтожено около 4 000 кулацких организаций, а в 1930 г. – по разным данным, от 283 до 441 группировок и 78 контрреволюционных организаций, объединявших более 6 000 участников^{647}. Казацкая организация «Спасем Хопер и Дон», как утверждалось, имела отделения в 180 деревнях в 7 районах, в основном на Нижней Волге. Кроме того, по заявлениям ОГПУ, только в феврале 1930 г. в этом же регионе было ликвидировано 32 контрреволюционных формирования и 191 кулацкая группировка, насчитывавшие более 3 000 членов^{648}. В том же году на территории Урала свое существование прекратили 350 группировок^{649}.

В Сибири во второй половине 1929 г. репрессиям подверглись 15 кулацких организаций (145 членов) и 140 контрреволюционных групп (1 089 членов). А за период с 1 февраля по 10 марта 1930 г. власти репрессировали еще 19 повстанческих формирований и 465 кулацких объединений, участниками которых были более 4 000 кулаков^{650}. Тогда же в середине февраля «контрреволюционная повстанческая организация» была ликвидирована в деревне Умыган Иркутского округа. Предположительно восстание планировалось на 17 февраля, однако с арестом 26 крестьян (22 кулаков и 4 середняков) реализация плана стала невозможной. Когда члены организации были арестованы, вокруг сельсовета собралась толпа из 150 женщин, которые «подняли истерический плач» в попытке освободить друзей и родных^{651}.

Доклад из архива, основанный на неопубликованных заметках корреспондента газеты «Правда», раскрывает интересные подробности касательно одного из случаев так называемой подготовки контрреволюционной организацией восстания в Крыму. В Судакском и Карасубазарском районах в деревнях, где жили татары-мусульмане, предположительно под влиянием местных мулл, кулаков и криминальных элементов, возникло «общественное движение», участники которого выступали за эмиграцию в Турцию в знак протеста против коллективизации. Центром деятельности организации стала деревня Ускиут, где в 1928 г. уже были зафиксированы несколько серьезных выступлений. Лидеры движения, согласно сообщениям, запасались оружием, регулярно созывали «тайные собрания», организовали конные отряды, а также вели переговоры с местными судовладельцами насчет путей бегства в Турцию в случае необходимости. Кроме того, руководители организации поддерживали контакты с прилежащими селениями и даже имели союзников в Симферополе, где два нэпмана якобы передали в распоряжение участников движения 200 винтовок. В конце 1929 – начале 1930 гг. проводились сходы, на которых решался вопрос о персональном участии в поддержке движения. Одновременно в мечетях шел сбор подписей под письмом Калинину, в котором содержалась просьба дать разрешение на отъезд в Турцию, собирались средства для посылки гонца с письмом в Москву. Независимо от того, имело ли повстанческое движение целью только сбор подписей в мечетях в поддержку эмиграции или тайная организация действительно планировала восстание, – возможные проблемы были устранены своевременным вмешательством местных властей, которые отправили в деревню подразделение Красной армии, арестовавшее более 200 чел. Несмотря на то что журналист ни словом не обмолвился о подавлении движения в регионе, он записал, что местные жители оскорбляли солдат и даже закидывали их камнями. Более показательным событием стало самоубийство одного из солдат, который, согласно заметкам журналиста, тем самым «проявил свою социальную позицию». С другой стороны, его поступок, вероятно, мог означать, что он был морально подавлен теми действиями, свидетелем которых стал, и не мог больше выполнять свои обязанности^{652}.

Различия между понятиями «группа» и «организация», «кулацкий» и «контрреволюционный» далеко не очевидны, хотя в сознании коммунистов-бюрократов, организовывавших и проводивших репрессии, они, несомненно, были. Так же вызывает сомнение, существовали ли в действительности эти формирования как организованные группы. То, что проходило в милицейских отчетах как ликвидированные контрреволюционные или кулацкие организации, могло в реальности быть всего лишь мятежными или причиняющими беспокойство крестьянами, которых сделали виновными в назидание другим либо для того, чтобы выслужиться перед вышестоящими чиновниками, имеющими параноидальную склонность видеть тайный заговор на каждом шагу.

В основном в массовых выступлениях участвовали крестьяне всей общиной. Во главе демонстраций во время собраний и деревенских бунтов часто шли женщины, иногда вместе с детьми. В тех же бунтах, что выходили далеко за пределы одной деревни, руководителями являлись мужчины. Данные по социальному составу участников выступлений попадаются нечасто, да и на те по большей части нельзя полагаться, поскольку в их основе лежат субъективное определение классов в деревне и неизбежное стремление обвинить кулаков и подкулачников во всех волнениях. Возможно, в ряды массового сопротивления вливалась вся деревня, независимо от социального статуса ее жителей. Скорее всего, подобная ситуация была характерна для деревень с населением, в целом однородным в социально-экономическом плане. Там масштаб выступлений примерно совпадал с размерами деревни, как это происходило в Московской и Центрально-Черноземной областях. Один из немногих примеров отчета о классовом составе участников восстания содержит данные по Лужскому округу Ленинградской области за период конца 1929 – начала 1930 гг. Среди участников 274 «антиколхозных массовых выступлений» 29,2% составляли кулаки, 51,1% – середняки и бедняки, 7% – священники и 5,1% – местные советские работники^{653}. Высокий процент участия бедноты и середнячества вкупе с тем, что доля кулаков, скорее всего, завышена, отражает тот факт, что жители деревни выступали во время массовых волнений единым фронтом. Даже ОГПУ пришлось признать, что повсеместные жестокие притеснения народа привели к поддержке кулаков «со стороны более или менее значительных масс бедноты и середнячества»^{654}.