Текст книги "Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления"
Автор книги: Линн Виола
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)
Гражданская «война внутри войны»
В ноябре 1929 г. советское руководство призвало обратить внимание на «сильнейшее сопротивление кулачества» и опубликовало постановление, в котором обещало оказать помощь жертвам «кулацкого насилия»{522}. Советские люди – в основном местные партработники и активисты – страдали от происков классового врага. «Жертв кулаков» обычно изображали верными солдатами революции, благородными, сознательными и передовыми товарищами, обычно имевшими солидный опыт партийной работы. Коммунисты видели в этом подтверждение наличия классовой борьбы в деревне.
Независимо от того, существовала ли эта борьба на самом деле, имеются доказательства определенной логики, которой крестьяне руководствовались в выборе жертв – чаще всего партработников и активистов, а иногда и членов их семей{523}. Нельзя утверждать, что все они стояли по другую сторону баррикад, однако очевидно, что все они поддерживали советскую власть и политику коллективизации и расплачивались за свои действия. Они составляли то меньшинство крестьян, которое участвовало в проведении политики коллективизации и выступало против остальной деревни в гражданской войне между крестьянами – внутри гражданской войны деревни и города.
Данные по регионам подтверждают тот факт, что жертвами в основном становились местные партработники, главным образом представители сельсоветов и активисты. Мерл Фейнсод собрал сведения по 47 актам террора в Западной области в октябре 1929 г. Среди жертв – 10 председателей сельсоветов, 8 секретарей сельсоветов, 8 членов хлебозаготовительной комиссии, 21 активист{524}. По данным прокуратуры, в Западной области за 1929 г. 63% актов террора были направлены против работников НСА (низового советского аппарата) и 37% против активистов (50% из них были колхозниками){525}. Аналогичную картину дают данные по Центрально-Черноземной области за август-декабрь 1928 г., где 80% жертв составляли сельские активисты (включая членов сельсоветов){526}. В период с 1 мая по 10 июня 1929 г. в той же области от актов террора пострадали уже 55 работников НСА, 2 милиционера, 1 служащий колхоза, 12 колхозников, 1 селькор, 21 активист-бедняк, 8 коммунистов и комсомольцев, 8 представителей культурно-общественных организаций{527}. Несмотря на скудость сведений за период до 1930 г., в прессе появились сообщения о том, что с 15 августа по 15 октября 1928 г. были убиты 24 представителя сельсоветов, 15 коммунистов, 6 комсомольцев, 14 селькоров{528}.
Данные за 1930 г. также подтверждают, что в основном жертвами крестьян становились работники НСА и сельские активисты. В таблице 4.7 приведена информация о жертвах террора по регионам.
В этих статистических данных ОГПУ, в которых учтены дополнительные случаи помимо указанных ранее 13 794, также содержится раздел «объекты» террора. Так, колхозы (2 836 случая, или 21%) и правительственные здания (753, или 6%) становились объектами нападения (обычно поджогов и вандализма) почти в четверти случаев. Хотя после 1930 г. количество политических убийств сократилось, из имеющихся данных можно сделать вывод, что жертвами всех типов террора продолжали оставаться сельские активисты-колхозники. По данным Верховного суда РСФСР, террор в основном был направлен против колхозных должностных лиц (после 1930 г. в их число входило все больше и больше крестьян) и сельских активистов{529}. Несмотря на то что эти данные вряд ли можно проверить эмпирически, они весьма логичны: авторитет сельсовета был ниже, чем колхоза, который часто возглавляли сильные руководители.
Таблица 4.7.{530}
Жертвы террора по регионам, 1930 г.[59]59
Проценты округлены до целых чисел. Прочие «жертвы» не учитывались, поэтому общий процент по регионам меньше 100.
[Закрыть]
| Регион | Работники НСА | Колхозники | Активисты |
| Украина | 313 (11%) | 599 (22%) | 952 (34%) |
| Северный Кавказ | 57 (9%) | 152 (25%) | 268 (44%) |
| Центр.-Черн. область | 226 (21%) | 233 (21%) | 273 (25%) |
| Средняя Волга | 163 (26%) | 111 (17%) | 196 (31%) |
| Нижняя Волга | 109 (15%) | 125 (18%) | 262 (37%) |
| Сибирь | 91 (21%) | 113 (26%) | 101 (23%) |
| Западная Сибирь | 57 (19%) | 34 (11%) | 145 (48%) |
| Восточная Сибирь | 14 (9%) | 9 (6%) | 66 (42%) |
| Урал | 154 (16%) | 235 (24%) | 314 (32%) |
| Московская область | 102 (14%) | 192 (27%) | 1 242 (34%) |
| Ленинградская область | 160 (26%) | 253 (42%) | 121 (20%) |
| Западная область | 137 (20%) | 214 (32%) | 162 (24%) |
| Ивановская область | 57 (20%) | 81 (28%) | 89 (31%) |
| Белоруссия | 37 (7%) | 200 (38%) | 129 (24%) |
| Нижегородский край | 100 (16%) | 229 (36%) | 198 (31%) |
| Дальний Восток | 46 (13%) | 106 (31%) | 59 (17%) |
| Север | 20 (17%) | 30 (25%) | 38 (32%) |
| Башкирия | 52 (18%) | 78 (27%) | 108 (37%) |
| Татария | 88 (21%) | 113 (27%) | 136 (32%) |
| Казахстан | 52 (16%) | 75 (23%) | 160 (48%) |
| Крым | 13 (15%) | 16 (19%) | 39 (46%) |
| Средняя Азия | 36 (12%) | 45 (15%) | 210 (70%) |
| Кавказ | 82 (16%) | 123 (24%; | 217 (43%) |
| Северный Кавказ | 48 (21%) | 22 (10%) | 118 (52%) |
| Итого | 2 114 (15%) | 3 388 (25%) | 4 603 (33%) |
В основном крестьяне выплескивали свой гнев на жителей деревни, тесно связанных с советской властью. Большинство из этих активистов и работников сельсоветов происходили из крестьянских семей. Среди неместных жертвами становились либо представители центра, например двадцатипятитысячники, постоянно проживающие по месту работы, либо пришлые горожане, входившие в советский аппарат, или же обучающий персонал{531}. К людям с такими должностями было легче подступиться, чем к уполномоченным или же к вышестоящим государственным лицам: те заезжали в деревню ненадолго и постоянно находились в движении, а потому застигнуть их было практически невозможно, разве что во время очередного мятежа или бабьего бунта, которые редко заканчивались серьезными жертвами. Два неожиданных инцидента в начале 1930-х гг., в результате которых так называемые крестьянские банды в опасной горной местности расправились с секретарем Ингушского обкома партии, партийным инструктором Северокавказского крайкома партии и двумя членами обкома Кабардино-Балкарии, являются скорее исключением из правила{532}. Хотя убийства этих высокопоставленных лиц и подлили масла в огонь гражданской войны, ее главный фронт пролегал в деревне, а основными жертвами были местные активисты – немногие крестьяне, решившие связать свою судьбу с советской властью.
Участвовавшие в актах террора крестьяне, которых было намного больше, чем жертв, в официальных документах всегда обозначались как «кулацкие бандиты», независимо от того, являлись ли они таковыми на самом деле. Прилагательное «кулацкий» оказалось гораздо удобнее существительного «кулак», так как его можно было распространить на всех, чье поведение (временами или же постоянно) отклонялось от установленной нормы: на кулаков, подкулачников, торговцев, лавочников и всех «бывших людей». Кулак (практически всегда мужчина) преследовал свою добропорядочную жертву, вооружившись обрезом, высматривал ее из-за угла. Мишенью ему служили советские учреждения и семьи активистов. Если верить политическим карикатурам, он носил рубашку в горошек, высокие кожаные сапоги, был довольно тучен, частенько усат{533}. По своей природе он был «темный» (несознательный). Он сам или его предки (так как в 1920–1930-х гг. считалось, что классовая принадлежность передается по наследству) в прошлом эксплуатировали труд бедняков. По сути, «кулацкий бандит» являлся олицетворением всего того зла, от которого коммунисты стремились освободить общество, чтобы оно смогло двигаться к светлому будущему.
Совершенно другой вопрос, если отойти от логики «научного» классового анализа, – кем были эти «бандиты» на самом деле. Хотя кулак так или иначе оставался главным преступником, он определенно оказывал «пагубное» влияние и на другие группы крестьян, даже по данным советских источников. Согласно официальной статистике, в Сибири кулаки составляли львиную долю «бандитов»: во второй половине 1920-х гг. – от 60 до 70% в зависимости от года, тогда как середняки – примерно одну треть, а бедняки менее одной десятой{534}.[60]60
См. также: КЦЧО. С. 76. Здесь приводятся следующие данные о бандитах, действовавших в мае и июне 1929 г.: 163 – зажиточные кулаки, 25 – середняки, 8 – бедняки. Данные о социальном происхождении бандитов в Карелии см.: Из истории раскулачивания в Карелии. С. 109. Там во второй половине 1929 г. среди бандитов отмечено 19 кулаков, 5 зажиточных и лишенцев, 9 середняков и 2 бедняка. В первой половине 1930 г. состав бандитов оставался примерно аналогичным, основное отличие было в числе «вдохновителей» и «исполнителей» актов террора.
[Закрыть] По данным судебных органов, осенью 1929 г. в Западной области примерно половину бандитов составляли середняки, служащие и зажиточные крестьяне, создававшие политически неправильное (с точки зрения советской власти) впечатление социального волюнтаризма, идущее вразрез с официальной идеологией{535}. Схожая картина предстает в статистике ОГПУ за 1930 г., где рассматривается классовый состав бандитов: согласно этим данным, кулаки были ответственны за большинство, но не за все преступления – только за 54%. Второе место занимали середняки (20%), оставшуюся же четверть составляли бедняки, расплывчатая категория «бывшие люди и антисоветские элементы», «уголовные элементы» и прочие{536}. Из статистики видно, что классовый состав «бандитов» весьма разнороден: так, в некоторых областях, например на Украине, Северном Кавказе, в Московской области, в Западной области, в Белоруссии, бедняки и середняки составляли до половины (а иногда и больше) общего числа «кулацких бандитов» (см. табл. 4.8).
Таблица 4.8.
Участники актов террора по регионам за 1930 г.{537}
| Регион | Кулаки | Середняки | Бедняки | Б. люди и а/с элемент | Уголовн. элемент | Прочие |
| Украина | 1833 | 636 | 251 | 42 | 190 | 557 |
| Северный Кавказ | 224 | 112 | 20 | 18 | 29 | 86 |
| Центр.-Черн. область | 733 | 156 | 43 | 26 | 56 | 63 |
| Средняя Волга | 361 | 92 | 27 | 7 | 9 | 51 |
| Нижняя Волга | 241 | 53 | 27 | 9 | 7 | 73 |
| Сибирь | 215 | 67 | 22 | 2 | 8 | 37 |
| Западная Сибирь | 73 | 50 | 9 | 10 | 11 | 32 |
| Восточная Сибирь | 46 | 15 | 3 | 1 | 4 | |
| Урал | 460 | 160 | 72 | 20 | 32 | 68 |
| Московская область | 142 | 100 | 15 | 4 | 10 | 135 |
| Ленинградская область | 446 | 159 | 48 | 14 | 26 | 104 |
| Западная область | 387 | 226 | 45 | 41 | 23 | 24 |
| Ивановская область | 110 | 35 | 16 | 27 | 13 | 33 |
| Белоруссия | 299 | 291 | 45 | 15 | 27 | 13 |
| Нижегородский край | 316 | 102 | 20 | 16 | 12 | 6 |
| Дальний Восток | 198 | 88 | 14 | 1 | 13 | |
| Север | 43 | 39 | 7 | 3 | 6 | 16 |
| Башкирия | 239 | 45 | 30 | 14 | 10 | 17 |
| Татария | 182 | 134 | 34 | 18 | 21 | 23 |
| Казахстан | 273 | 36 | 23 | 12 | 43 | 48 |
| Крым | 47 | 21 | 7 | 1 | ||
| Средняя Азия | 184 | 48 | 21 | 43 | 70 | 87 |
| Кавказ | 186 | 34 | 14 | 12 | 138 | 5 |
| Северный Кавказ | 132 | 35 | 4 | 6 | 20 | 5 |
| Итого | 7370 | 2 734 | 817 | 360 | 762 | 1501 |
К статистике по социальному составу необходимо относиться с осторожностью, учитывая ее источники, а также крайне политизированное понятие «класса». Скорее всего, данные ОГПУ тем более были скорректированы в угоду тем, кому они ложились на стол. Кроме того, в статистике за 1930 г. рассмотрена лишь половина произошедших инцидентов, тогда как об остальных ничего не сказано{538}. Тем не менее примечателен относительно высокий процент «бандитов» некулацкого происхождения. Подобная кажущаяся социальная аномалия часто объяснялась тесными связями между «бандитами» и кулаками, то есть в основу классовой принадлежности ложился факт родства{539}. Иногда говорилось, что кулаки остаются организаторами и инициаторами актов террора, перетягивая на свою сторону и без того колебавшихся середняков и одурачивая бедняков. Так или иначе, в официальных источниках число участников террора некулацкого происхождения занижалось, поскольку государственная идеология пыталась объяснить все проявления протеста социально-экономическими мотивами.
Несмотря на ненадежность статистических данных, социальный состав участвовавших в терроре не подтверждает наличия классовой борьбы в деревне. Хотя кулаки (по официальной версии) обычно составляли около половины всех бандитов, остальную часть представляли выходцы из других социальных групп. Скорее всего «бандитами» становились любые крестьяне, независимо от их социального положения, однако, если вообще верить советским данным, несколько больше их насчитывалось среди зажиточных хозяев. Это были обиженные и пострадавшие (или их друзья и родственники), которых можно причислить к классовым врагам, только руководствуясь крайне тенденциозными политическими суждениями. Они выступали на стороне крестьянства в гражданской войне, в которой главным фронтом была деревня, а ударными войсками противника – костяк меньшинства, полностью лишившегося доверия, – местных партийных работников и сельских активистов, переметнувшихся на сторону врага. Их противостояние вполне отражал рефрен «кто – кого» (победит). При этом воюющие стороны представляли скорее государство, город и советские анклавы в деревне, с одной стороны, и крестьянское сообщество – с другой, нежели представители социалистических и капиталистических взглядов, или пролетариат и кулачество. В конце концов, судить о том, кто с кем воевал, могли только очевидцы.
Тендерный состав «бандитов» намного прозрачнее. Большинство из них были мужчинами. В отличие от женщин, менее уязвимых перед советской властью, учитывая ее отношение к «бабам» как к аполитичному слою общества, мужчины, участвовавшие в актах протеста, рисковали намного сильнее. В то время как женщины обычно преобладали в открытых коллективных формах протеста, мужчины чаще всего шли по пути анонимных актов террора. Кроме того, в их руках террор превратился в политический инструмент, будь то обрез или письмо с угрозами, сочиненное наиболее образованными сельчанами мужского пола. В силу доминирующего положения мужчин во властных структурах деревни они стали главными защитниками ее единства и проводниками зревшей в ней жажды мести.
«Помните, собачьи души, мы с вами расправимся в два счета»
Угрозы в форме анонимных писем, так называемых анонимок, и письменных воззваний (листовок) являлись основным инструментом запугивания, который крестьяне применяли в попытке защитить свои собственные интересы и сохранить сплоченность деревни в период коллективизации. Угрозы направлялись в адрес отдельных людей, собственности, конкретных институтов и даже коммунистической партии. Письма и листовки были «анонимными преступлениями», относительно безопасными для тех, кто не мог позволить себе вступить в открытое противостояние с властью (в особенности это касалось крестьян-«мужиков»), не располагал другими способами защиты, а потому балансировал на грани применения насилия{540}.
В 1930 г., сообщало ОГПУ, было обнаружено 3 512 листовок и 1 644 анонимных письма. Ясно, что эти данные далеко не полные; кроме того, в них зафиксированы только письменные угрозы. По данным ОГПУ, 20% этих документов могут быть расценены как «повстанческие», так как в них содержались открытые угрозы центральному правительству. Около четверти угроз имели прямое отношение к коллективизации и раскулачиванию, остальные же касались самых различных проблем, в том числе гонений на религию, хлебозаготовок и общего недовольства. В 1930 г. пик распространения анонимок и листовок пришелся на период с января по апрель, после чего их количество стало постепенно снижаться вплоть до начала осенних хлебозаготовок{541}.
Иногда в советских документах сообщения об угрозах размещались под общим заголовком «акты террора». Однако угрозы были настолько распространены, особенно в устной форме, что власти никогда не могли с точностью сказать, какие из них могли быть реализованы (чего крестьяне и добивались). Когда, например, Уральский краевой суд вынес обвинительный приговор крестьянам, выкрикивавшим угрозы, по драконовской статье 58 (8) Уголовного кодекса о контрреволюционных преступлениях, Верховный суд пересмотрел это решение, приказав рассматривать угрозы в соответствии с не столь политически окрашенной и в целом более мягкой статьей 73 (1), касавшейся угроз активистам и общественным работникам{542}. По данным ОГПУ, в общей сложности удавалось задержать всего от 3 до 10% подозреваемых в угрозах, что неудивительно, учитывая их цели и анонимный характер{543}. На селе угрозы являлись обычным делом, это понимали и власти, и крестьяне. Высказывались ли они всерьез или просто в качестве инстинктивной реакции на несправедливость и выражения протеста, от которого можно позже отказаться или просто сохранить в тайне, угрозы заставляли сельских активистов и партийных работников постоянно быть настороже и чувствовать себя на осадном положении{544}.
Обычно крестьянские угрозы считались личным делом каждого, направлялись в письменном виде и анонимно. Исключения имели место, когда крестьяне пытались переубедить и настроить других крестьян против колхозов. Например, весной 1929 г. в Вятской губернии кулаки пригрозили группе комсомольцев, которые собирались официально зарегистрировать колхоз, что если те продолжат свои действия, то будут изгнаны из деревни без права возвращения и неизбежно умрут с голоду{545}. В Острогорском округе Центрально-Черноземной области «кулаки» угрожали застрелить любого, кто вступит в колхоз{546}. Чаще письма, содержащие угрозы, просовывались под дверь или развешивались на деревьях. Активисты, местные партийные работники, представители властей (например, двадцатипятитысячники) и рабочие бригады постоянно получали угрозы в свой адрес. В начале 1930 г. крестьяне на Украине угрожали активистам и колхозникам: «Всех вас колхозников – вырежем в одну ночь»; «Будем сжигать их хаты и хлеб»; «Кто возьмется за организацию колхоза – убьем как собаку»{547}. В деревне Дубровичи Ленинградской области были вывешены надписи: «Кто вступит в колхозы, тот будет убит»{548}. Один из двадцатипятитысячников получил записку: «Если хочешь жить, береги на плечах голову, а то спустим в реку»{549}. В Крыму одному активисту во время собрания по проблемам раскулачивания, когда аудитория начала задавать вопросы, также подсунули записку, где ему угрожали смертью{550}. Члены рабочего отряда на Северном Кавказе получили анонимку следующего содержания: «Помните, собачьи души, мы с вами расправимся в два счета… Товарищи – вы думаете, что мы не знаем, кто поднимает руку на кулака… Смерть Шафарану Михаилу, Труше Степану, Денисенко Ульяну. Вы довели нас до того состояния, товарищи, когда невозможно более оставаться терпимыми… Не думайте, что это всего лишь пустяк… Ваши имена уже занесены в черный список. Вы не заслужили помилования. Товарищ Бабенко с завода “Красный Аксай”, до нас дошли слухи, что Вас убьют»{551}. Местному активисту в Горьковской области, который в 1932 г. донес на свой колхоз властям как на «кулацкий», после чего ему посчастливилось быть избранным руководителем реорганизованного и «очищенного» от лишних элементов колхоза, пригрозили, что за эти происки его «раздавят как таракана»{552}.
Такого рода личные угрозы, как и другие формы террора, были попыткой выявить своих и чужих и прогнать последних. В основном крестьяне красноречиво угрожали убийством или поджогом, говоря о своем намерении отомстить местным активистам и партийным работникам за их предательство и измену, По своей сути это были предупреждения, но для самих крестьян – еще и инструмент сохранения единства деревни. Иногда они срабатывали, однако мистические угрозы, в которых упоминались Антихрист и всадники Апокалипсиса, не действовали на более рационально мыслящих активистов. У крестьян хватало смелости на обещания «раздавить как таракана», но обычно они оставались просто словами. Личные угрозы являлись зачаточной формой протеста, попыткой отпугнуть врага, которая, как правило, не приводила к таким серьезным последствиям, как в случае активного сопротивления.
Листовки представляли собой более смелый способ устрашения. Они служили двум целям. Во-первых, с их помощью крестьяне пытались мобилизовать односельчан на протестные действия и запугать сомневающихся. Во-вторых, они являлись предупреждением (голословным или обоснованным) представителям советской власти, как местным, так и всем прочим, что их жизнь и судьба всего государства в опасности. Во многих листовках содержался открытый призыв к свержению правительства. Например, листовка, обнаруженная в июле 1930 г. в деревне Мощеное Белгородского округа Центрально-Черноземной области, прямо призывала к восстанию:
«Дорогие братья и сестры, в настоящий момент для нас готовится неизбежная гибель от руки палачей коммунистов и комиссаров. Вы погибнете на почве голода. Дабы не допустить эту подлую гибель, нам необходимо и нужно сплотиться в единый фронт против палачей и предателей трудового крестьянства и рабочего мира. Дорогие братья и сестры, давайте раз и навсегда скажем: “Долой царство коммунизма и палачей комиссаров, ибо таковые завели нас в неизбежную гибель”. Да здравствует социал-демократическая партия, которая даст нам возможность существовать свободно на земле, ибо и Бог создал человека свободным на земле, а зверство коммунизма наложило на всех трудящихся ярмо, от которого стонет весь мир. Дабы избежать этого, нам необходимо уничтожить партию коммунистов, кооперацию, СОЗы и колхозы. Долой безбожие, да торжествует свободное вероисповедание. Долой кооперацию, да здравствует вольная торговля! Дорогие братья и сестры, окажите нам помощь, когда мы сделаем налет на Коммунистическую партию, дабы уничтожить советскую власть. Время нам проснуться! Довольно нам платить за пуд хлеба 15 руб. или же за сапоги по 100 руб., мы должны все выступить на защиту себя и сказать безбожным коммунистам: “Пришел конец вашему царству, пусть еще восторжествует крестьянство и православие”»{553}.
Другая листовка, подписанная «Отрядом зеленых партизан» и найденная ОГПУ 9 июня 1930 г. в деревне Ивановка Канского округа в Сибири, призывала крестьян восстать и убить своих угнетателей и активистов, которые предали идеалы деревни:
«Граждане, 12 лет стонет русский народ в тисках насилия и произвола, 12 лет правительство воров и убийц угнетает трудовой народ и хочет из него сделать рабов, 12 лет терпел народ, но всякому терпению приходит конец. Пришел конец и народному терпению. Пора, больше терпеть невозможно, час возмездия настал, в Сибири обездоленное и задавленное крестьянство тысячами идет в тайгу. Этот гонимый и притесненный народ составит великую мощную партизанскую зеленую армию, которая сметет с лица земли своих угнетателей, и мы уже здесь есть. Так действуйте, расправляйтесь на местах со всеми “общественниками”, сосущими из народа кровь. По первому зову все крестьянство должно восстать против своих угнетателей.
Да здравствует зеленая партизанская армия»{554}.
Листовкам всегда были присущи особые стиль и риторика, пронизанные жаждой крови. Подобно прокламации «Отряда зеленых партизан», листовка, написанная на оборванном клочке бумаги, в конце которого стоит подпись «Союз освобождения», обнаруженная 26 июня 1930 г. в деревне Борисовка в Белгородском округе Центрально-Черноземной области, грозит агентам советской власти жестокой смертью. В ее составлении участвовали помимо прочих местные бедняки, задыхавшиеся под «игом» коммунистов. В стиле текста традиционная лексика (например, «мироеды», как обычно называли эксплуататоров на деревне, а затем коммунистов) интересным образом сочетается с революционной риторикой («поднимись весь люд»):
«Граждане. Проснитесь, готовьте казнь мироедам. Мы голодны и холодны, гибнем постепенно. Покуда это будет, мы по-хорошему не дождемся, нам остается поднять восстание, перебить всех злодеев, тогда нам получшает… идите требовать – дайте работу, хлеба, мы голодны. Поднимись весь люд, потребуй правды, весь люд одинаковый, где свобода. Нет, это иго – петля нашего бедняка. Восстань, громи, бей, пощады нет, страху нет, ведь за вами вспыхнет та же буря, что была в 17-м году. Граждане, не ждите с моря погоды, восстаньте и накажите неправду»{555}.
В некоторых листовках жесткость стиля усиливалась призывами сформировать повстанческие отряды и дружины и предупреждениями, что «нас тут не один и не два», что крестьяне идут в тайгу «тысячами» или что существует подпольная оппозиция. Типичным примером является листовка, найденная 11 июня 1930 г. в деревне Б. Яр Ачинского округа в Сибири:
«Крестьяне, рабочие, служащие и красноармейцы. Хищническая политика нашего правительства довела народ до открытого возмущения, мы вынуждены взяться за оружие для защиты своего хозяйства от полного разорения.
Уже наступает час, когда мы выйдем с оружием в руках и уничтожим власть насильников.
Наша боевая задача сейчас: организовать сильные боевые крестьянские отряды. Победить мы сумеем тогда, когда сплотимся в стальные вооруженные отряды.
В каждой деревне, селе и поселке организуйте вооруженные отряды.
Чтобы по первому зову могли все встать на защиту своих прав свободного труда и разрозненных хозяйств.
Красноармеец, рабочий, служащий, не слушай красивой лжи своих руководителей!
Прислушивайся к массам, стону братьев, жен и детей, доведенных до нищеты и полуголодного существования. Долой насилие, да здравствует свободный труд, да здравствует истинное выборное право!»{556}
Некоторые листовки ссылались на политические партии и организации, существовавшие в дореволюционный период или же во время Гражданской войны, как, например, «Социал-демократическая партия», «Народная демократическая партия», «Партия зеленых партизан» и «Союз освобождения», взывая к ранним традициям политического сопротивления. Эти и другие листовки свидетельствовали о наличии у крестьян знаний в области политики и истории страны. Они довольно часто упоминали «свободу слова, печати, вероисповедания, религии», «право на свободный труд», «свободу ведения крестьянского хозяйства». Отличным примером является листовка из Сталинградского округа Нижневолжского края:
«Граждане великой России! Народно-демократическая партия призывает вас сбросить иго небывалого красного террора. Граждане, вспомните лозунги в годы революции – свобода слова, печати, совести, вероисповедания, фабрики рабочим, земля крестьянам и т. д. И что ж народ получил от этих лозунгов? Диктатура грабительской коммунистической партии дала вместо указанных лозунгов беспримерные в истории человечества грабежи всего трудового населения. Вместо свободы совести и религии – массовое закрытие церквей против желания народа. Вместо свободы слова и печати – жестокие угнетающие мысли и слова человека – террор рабочих, вместо хлеба – голод, крестьянству вместо земли – налоги, в конечном счете привели страну к небывалому обнищанию.
Народная демократическая партия призывает тебя, великий народ, сбросить иго красного террора, подавляющее всякую мораль и свободу жизни человека. Долой грабительскую диктатуру партии коммунистов, долой красный террор! Долой произвол над человеком, долой вечную собственность на землю, долой коллективизацию, каковая несет скрытую форму рабского труда!
Да здравствует свободный народ, свободная народно-демократическая республика, свободный труд, свободная жизнь, свобода слова и печати, свобода совести и религии, все фабрики и заводы под контроль государства, земля всему народу!
Н. Демократическая партия»{557}.
Тот факт, что крестьяне постоянно говорили о политике коллективизации, хлебозаготовках и экспорте зерна, внешней политике и ситуации в других сферах, доказывает, что они были в курсе политической жизни страны, а также знали свои права{558}. Листовки украинских крестьян отличаются от российских обеспокоенностью национальным вопросом, призывами к борьбе за «свободную Украину», «независимую Украину» или просто к борьбе с «коммунистами жидами»{559}. Нижеприведенная листовка была найдена в июле 1930 г. в деревне Стримбах Крутянского района Украины:
«Граждане, долой бандитскую свору, долой коммунаров злодеев! Да здравствует свободная Украина!
Уничтожить коммунизм – обязанность каждого. Дорогие граждане, обращаемся к вам с просьбой распространять эти листовки по селу, селяне, будьте готовы к борьбе с большевизмом. Украина отпадает от России. Придет время вместе с вами бить врага.
Уничтожить коммунизм – обязанность каждого. Большевики знают, что эту власть украинское население не любит, и боятся, чтоб украинцы не связались с украинскими демократическими партиями. Не забывайте этот лозунг: “Уничтожить коммунизм – обязанность каждого”. Это надо запомнить и быть готовым, чтобы в каждую минуту уничтожить это, все вперед за лучшее будущее!»{560}
Листовка, обнаруженная в украинской деревне Рогачи Бердичевского округа, также отражает озабоченность крестьян национальным вопросом:
«Братья крестьяне, все мы мучились под гнетом панов-коммунистов, нас грабят, мы голы, не дают нам ни праздника, ни воскресенья, ни воли святой, такого нет во всем свете. Вставайте, братья и сестры, берите ножи, косу, дрючки, спасайте себя, за нами будет сила. Бей коммуниста жида. Не выпускай его из рук, не верь ему, он на твоей спине сидит, тобой погоняет, твоим хлебом кормится. Собирайтесь все к восстанию. Пишите этот листок в чужие села. Каждый, получивший лист, должен написать три и подсунуть своему брату тайно, у нас большая сила. Организовывайтесь спасать себя, свою волю и Христову веру. Вставай, просыпайся, не спи. Да здравствует свободная самостийная Украина»{561}.
Вряд ли когда-нибудь удастся установить точное происхождение этих листовок. Некоторые из них были напечатаны, а потому, вероятно, составлены не в деревне, а группами из других мест, имевшими некоторую степень организованности. Более того, дошедшие до нас листовки обычно разнятся по уровню грамотности; по некоторым ясно, что их писали крестьяне, другие же выдают перо интеллектуала. Однако их объединяло осознание того, что коллективизация была войной против крестьянства, посягательством на его права и свободы и не имела ничего общего с революцией 1917 г.{562} В этом смысле, независимо от того, кем они написаны, листовки выражали мнение крестьянства в целом, призывая к справедливости и возмездию и вновь нагнетая атмосферу террора в советской деревне.
