Текст книги "На запад, с жирафами!"

Автор книги: Линда Рутледж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Спустя минуту их уже и след простыл. Уехали и полицейские. Жирафов тоже не было видно. Я остался один за многие мили от знакомых краев. Ночь подступала, а я понятия не имел, что же мне делать дальше.

Я припрятал мотоцикл за поваленным деревом, уселся на корточки неподалеку от коровьего трупа и стал ждать. Когда я уже порядком устал отбиваться от назойливой мошкары, так и норовящей отведать моей кровушки, к воротам подъехал серый грузовик с надписью:

ЗООПАРК

Охранник пропустил внутрь коренастого ветеринара, и меня охватило беспокойство: а вдруг захворавший жираф так и не смог устоять на ногах? Я решил выяснить это самостоятельно.

Отыскав у забора подкоп, сделанный енотом, я протиснулся в него. А потом, весь перепачканный в грязи, поспешил к самому большому и высокому зданию, от которого как раз отъехали грузовик с надписью «ЗООПАРК» и портовой тягач с грузовой платформой, а еще отошла горстка каких-то ребят в рабочей одежде цвета хаки.

Я заглянул внутрь. В сарае было темно, все стены уставлены тюками сена. Слева стояла койка, посередине – тягач Старика, а справа размещался огромный – до самого потолка – проволочный загон, куда завели обоих жирафов. Самочка с покалеченной ногой сумела сохранить равновесие. Теперь жирафы стояли мордами друг к дружке, обвившись шеями так тесно, что даже трудно было сказать, где кончается один и начинается другой. Точно они и сами не могли поверить, что выжили, и решили, что отныне будут вместе давать отпор всем невзгодам.

Старика – а, судя по телеграмме, звали его мистер Райли Джонс – нигде не было видно, а вот водитель, достав из кабины большое сочное яблоко, прислонился к машине и с аппетитом его поедал. Я проследил, как он слопал его до огрызка, а потом спрятал в сене, и запомнил куда. С самого урагана я еще не ел, поэтому даже огрызок, покрытый чужой слюной, и тот казался мне лакомством. В Трудные времена чувство голода было извечным спутником – что моим, что всех тех, кого я знал. Когда бури погубили домашний скот, нам, пострадавшим, пришлось питаться луговыми собачками[6]6
  Грызуны из семейства беличьих. Обитают в Северной Америке. Типичные представители животного мира прерии. – Примеч. пер.


[Закрыть]и гремучими змеями да еще варить супы из перекати-поля. Такой становится жизнь, когда не знаешь, чем подкрепишься в следующий раз. Тут уж невольно превращаешься в дикого зверя, постоянно думающего, чем бы утолить голод.

Водитель утер рот рукавом, вразвалочку подошел к загону и затряс проволоку, напугав жирафов, потом расхохотался и повторил свою выходку. Переминаясь с пятки на носок и крепко сжав кулаки, я боролся с желанием выбить ему парочку передних зубов. Злоба так захлестнула меня, что я не услышал, как вернулся Старик, а когда опомнился, было уже слишком поздно. Пришлось пулей заскочить внутрь и притаиться за тюком сена.

Старик с самого порога начал раздавать водителю приказы.

– Эрл! – крикнул он. – А ну иди сюда!

Потом я услышал, как он отпустил водителя до утра и со скрипом закрыл за ним двери сарая, заперев меня внутри. Проклиная свою безмозглую голову, я стал ждать, когда представится возможность незаметно выскочить наружу.

Наступила ночь. Тишину в сарае прерывали только фырканье да топот жирафов. Старик щелкнул металлическим рычажком на стене, по соседству со своей койкой, и лампочки, свисавшие с потолка, тут же вспыхнули; кругом сделалось светло как днем. Я съежился – между мной и Стариком не было ничего, кроме сена. Едва посмотрев в мою сторону, он непременно бы меня заметил. Но он не сводил глаз с жирафов. Он смотрел на них с такой нежностью, какой никак нельзя было ждать от столь сурового человека. А потом заговорил с ними на все том же жирафьем наречии, таким ласковым тоном, что даже меня стало клонить в сон. Когда он замолчал, слышно было только сопение жирафов. Старик снова щелкнул выключателем, лампочки погасли, и сарай потонул во мраке, разбавляемом лишь слабым светом, который лился в высокие окна, забранные решеткой. Старик плюхнулся на койку и вскоре захрапел, издавая звук, напоминающий рев циркулярной пилы.

Само собой, это был шанс для побега. Но надо было еще разжиться припасами – без них я уйти никак не мог. Бесшумно, но быстро я подошел к машине, взобрался на подножку и высмотрел на сиденье в кабине два мешка: с яблоками и сладким луком. Я достал из каждого по штучке: лук припрятал в карман, а яблоко сунул в рот и в два счета перемолотил его зубами.

А когда потянулся за следующей луковицей, почувствовал на себе взгляд. Готовясь к возможной драке, я резко обернулся. Всего в каких-нибудь десяти шагах от меня стояли, прильнув к ограде загона, жирафы и, повернув головы на длинных шеях, внимательно глядели на меня.

На свете есть немало того, из-за чего можно застыть как вкопанному. И в этот список точно входит ситуация, когда на тебя из-за хлипкого ограждения пялится парочка созданий весом в две тонны. Конечно, стоило бы отскочить в сторону. А я подошел поближе, к самому загону, и принялся разглядывать этих зверей во всем их великолепии: мой взгляд скользил от огромных копыт до широких туловищ и выше – по пятнистой шее до шишковатых рожек. У меня и самого имелась длинная шея, но даже она заныла от боли: до того сильно пришлось запрокинуть голову, чтобы разглядеть этих великанов.

«Да они могут этот загон в два счета разломать», – подумал я тогда. Но они, казалось, ни о чем таком и не помышляли. Жираф-мальчик даже прикрыл глаза. «Он спит стоя, как моя старая кобылка», – догадался я, скривившись от болезненных воспоминаний. А вот жираф-девочка по-прежнему смотрела на меня своими коричневыми глазами цвета печеного яблока – точь-в-точь как тогда на пристани, разве что теперь глядела она свысока, и это еще мягко сказано.

Доводилось ли вам смотреть зверю в глаза? Прирученный обыкновенно смотрит испытующе, словно пытается угадать, что вы станете делать дальше и чем это грозит ему самому. А вот взгляд дикого зверя, решающего, полакомиться ли тобой или отпустить, промораживает до костей. Жираф смотрел на меня совсем по-другому. В его глазах не читалось ни страха, ни дурных помыслов. Нос с крупными, точно канталупы[7]7
  Разновидность дыни – тайская или американская – Примеч. ред.


[Закрыть], ноздрями обнюхал сквозь прутья мою макушку, а я не стал сопротивляться: что толку, если ноги не слушаются? Меня обдало волной теплого пахучего дыхания, а волосы промокли от жирафьей слюны. Потом длинношеяя красавица ткнулась носом в ограждение, пытаясь достать луковицу, которую я по-прежнему сжимал в руке. Я поднял ее повыше. Жираф-девочка скользнула длинным языком меж прутьев и выхватила угощение из моих пальцев, а потом забросила его себе в рот и одним движением проглотила, а потом опять прильнула к ограде, и меня снова окутал ее запах. От нее пахло шерстью и океаном, а еще веяло навозом с чужеземных ферм. Не успев опомниться, я вытянул руку и коснулся пятнышка у нее на боку. Оно было большое, точно стариковская задница, а формой напоминало перевернутое сердечко.

Казалось, мы целую вечность стояли с ней вот так, и моя ладонь лежала на ее теплой шкурке, но вдруг я почувствовал, как по пальцам скользит чей-то язык. Это мальчик-дикарь, вытянув длинную шею над спиной подруги, добрался до меня. Я отдернул руку от ограды, но его язык потянулся следом. Жираф тыкался мордой в прутья, стараясь дотянуться до кармана моих брюк – явно почуял припрятанную в нем луковицу. Я запустил ладонь в карман, чтобы достать угощение, и наружу выпала кроличья лапка Каза. Она пролетела через ограду и упала рядом с огромным копытом девочки. Только когда язык ее приятеля забегал по моему кулаку, я сумел оторвать взгляд от потерянного талисмана и наконец угостить жирафа-мальчика луковицей.

Пока жирафы притопывали и помахивали хвостиками от наслаждения, я глядел на кроличью лапку, так и лежащую у жирафьего копыта. И решил, что мне надо достать талисман – ведь удачей сейчас разбрасываться ну никак нельзя, неважно, что дни прежнего владельца этого оберега завершились не слишком удачно.

Я аккуратно пролез между прутьями в полной уверенности, что сумею быстро схватить лапку и выскочить обратно. Но стоило только сомкнуть пальцы на кроличьей шерсти, как длинношеяя дикарка встрепенулась и пнула меня больной ногой, качнув мощным бедром. Удар оказался такой силы, что я, упав навзничь, аж подскочил над землей, а потом попятился и выскочил из загона. Но когда обернулся, увидел, что она глядит на меня с таким обиженным видом, что впору умолять о прощении. Тут Старик захрапел так громко, что вполне мог перебудить весь соседний округ; я тут же очнулся от жирафьих чар. Спрятав кроличью лапку в карман, я, пошатываясь, направился к дверям сарая. На полпути я вспомнил про водительские припасы, которые можно было прихватить с собой, – и, черт возьми, решил не упускать такой шанс. Снова метнулся к машине, набрал полные руки и вдруг понял, что больше не слышу стариковского храпа, зато слышу топот сапог. Если сейчас же не бросить награбленное и не кинуться бежать, он меня схватит – это как пить дать.

Но расставаться с добычей я не собирался.

Слева где-то на уровне пояса я разглядел в прицепе тягача дверцу. Жонглируя награбленным добром, я дернул за нее, и она, к моему изумлению, распахнулась. Я нырнул внутрь, приземлившись на моховой настил, и добыча рассыпалась по углам. Закрыть дверцу за собой времени не было, я просто сидел и ждал, когда меня за уши выволокут отсюда, а сердце бешено колотилось в груди.

Но все обошлось. Под звуки голоса – Старик вновь принялся успокаивать жирафов – я закрыл дверцу. Вскоре он прошел мимо меня, шаркая своими подошвами, а потом опять послышался храп. Сердце мое застучало спокойнее. Я слопал все яблоки и луковицы, какие только нащупал, и бросил измученные кости на моховой настил, чтобы немного передохнуть перед новой попыткой побега. Но веки закрылись сами собой, я не смог воспротивиться. Этот невероятный день забрал у меня все силы.

Я услышал, как жирафы тихонько поют друг дружке. Тогда я еще не успел забыться мертвым сном, но уже казалось, что это все мне снится. Их песнь напоминала низкое раскатистое урчание – трум-м-м-м… и успокаивала ничуть не меньше стариковского жирафьего наречия.

«Нью-Йорк сан»

22 сентября 1938 года

ЖЕРТВЫ УРАГАНА В КАРАНТИНЕ

Атения, Н.-Дж. 22 сентября (вечерний спецвыпуск). Жирафам, которые чудом спаслись от страшной бури, разразившейся посреди океана, пришлось прокатиться по затопленным и перегороженным улицам Манхэттена, чтобы попасть на карантинную станцию Американского бюро животноводства, которая располагается в Атении, Нью-Джерси. После карантина их ждет долгое путешествие через всю страну в зоопарк Сан-Диего по приказу его знаменитой директрисы миссис Белль Бенчли.

***

– Доброго утречка, радость моя. Пора завтракать. – Кто-то ломится в дверь у меня за спиной.

От неожиданности сердце в груди так и подскакивает. Приходится отвлечься от записей. Потираю грудь, кричу санитару:

– Уходите!

И вдруг краешком глаза замечаю пятнистую Красавицу, длинная шея которой дотянулась до моего окна на пятом этаже. Она жует комок бумаги и, кажется, вот-вот плюнет им в меня. Я не в силах отвести от нее глаз, а сердце охватывает такой же трепет, что и в тот день, когда я впервые увидел ее на причале вместе с Дикарем, и я благодарю небеса за то, что мне вновь довелось испытать те же чувства.

– Слышал, вы вчера похулиганить вздумали? Стали телик боксировать? Ну и дела… – говорит санитар в накрахмаленной форме, глядя на меня. – А теперь еще и на завтрак опаздываете.

Этого санитара я недолюбливаю. Волосы у него вечно грязные, как у водителя Эрла, а еще он со мной разговаривает как с дурачком. Сам голос его раздражает не меньше, чем приступ чесотки в промежности. Эрл стоит всего в нескольких дюймах от Красавицы, и мне страшно, что он ее спугнет.

– Я не пойду, – быстро отвечаю санитару.

– Ну что вы говорите такое. Поехали. – Он берется за ручки моего кресла-каталки.

Хватаюсь за край стола.

– Я не могу, я… – пытаюсь произнести «занят», но сердце так бешено колотится о ребра, что карандаш едва не выпадает из рук.

Грязнуля отступает назад:

– Ладно, ладно.

Стискиваю покрепче карандаш – это маленькое деревянное сокровище – и гляжу на Красавицу. Она смотрит на меня с укоризной.

– Нечего так на меня смотреть, – сипло дыша, говорю ей я. – Клянусь, прерываться не буду. Я все расскажу, – уверяю я ее, торопливо записывая происходящее. – Видишь, Красавица?

– Какая еще красавица? – переспрашивает Грязнуля, пока я пишу. – С кем это вы разговариваете, радость моя?

В комнату сует нос еще один санитар, проходивший мимо по коридору.

– И этот сморчок вчера чуть не разбил телевизор? – спрашивает он у Грязнули шепотом, воображая, будто я не слышу.

– Ага, а теперь вот с какой-то мертвой девчонкой болтает, – отвечает тот, тоже шепотом.

– Доложишь врачам? – спрашивает Коридорный Голос.

– Да не. Тогда уж надо про всех докладывать, – отвечает Грязнуля.

– Если доживу до таких лет, пристрелите меня, – снова говорит Коридорный. – Я тебе вот что скажу: приглядывай, чтобы он не переутомился, а то еще откинется в твою смену. Это ж мерзость. У меня вот вчера один такое выкинул. А чем это он тут занимается? Строчит, будто его палкой кто подгоняет… погоди, а он, случайно, не мои ли слова записывает?

– Именно их, – отзываюсь я, прибавляя скорость.

– Ладно-ладно, радость моя, – примирительно шепчет Грязнуля. – Мы уже уходим.

– И дверь за собой закройте! – кричу я.

Я застрял в фургоне тягача, а нам пора в путь.

2
В Атении

«Баю-бай/Засыпай/спи скорей, малыш».

Смотрят карие глаза… Выстрел из ружья…

«Вуди Никель, а ну рассказывай, что произошло! Сейчас же!»

Наутро от кошмаров, приходящих ко мне каждую ночь с тех самых пор, как я покинул родной дом, меня разбудили рассерженные голоса:

– Хорош на яблоки с луком налегать, Эрл!

– Клянусь, мистер Джонс, я съел свою долю, не больше!

– А кто тогда остальное слопал, а? Жирафы?

Удивленно вытаращив глаза, я сел, не особенно понимая, что происходит, но потом вспомнил, где нахожусь и почему. Свет лился в маленькое оконце над моей головой. Я проспал всю ночь и теперь со стоном повалился на мох, которым был выстелен пол. Если не придумаю, как сбежать отсюда, то на целый день застряну в жирафьем фургоне.

Конечно, это было не самое страшное место, куда только мог угодить мальчишка, бежавший от Пыльного котла. Тут, по крайней мере, было сухо – настолько, что я и сам впервые за два дня наконец обсох. Стряхнув со штанов мох, я обвел взглядом свою темницу. Прицеп скорее напоминал не огромный загон, а вагон – эдакий фешенебельный пульман[8]8
  Пульмановский вагон (пульман) – просторный пассажирский спальный вагон, отличается особой комфортабельностью и изысканностью отделки. Впервые начал выпускаться компанией «Пульман», отчего и получил такое название. – Примеч. перев.


[Закрыть] для жирафов, с широкой щелью меж стенок, чтобы животные могли видеть друг дружку. Те, кто привык путешествовать на крышах поездов, ни за что бы не вылезли из такого роскошного вагона. Стены были так плотно обиты мягкой джутовой тканью, а полы – до того щедро усыпаны мхом, что сразу было понятно: куда хуже мне пришлось бы в любом убежище для жертв урагана или на задворках лодочного сарая Каза, и даже в родном домике на ферме, где ветер без конца задувал в щели, да так беспощадно, что и святой сошел бы с ума.

Я влез на поручень, который тянулся вдоль всей стены, приоткрыл одно из окошек и посмотрел на жирафий загон. Жирафы снова стояли, переплетясь шеями. Эрл подковылял к ним с ведрами, полными воды, и если Дикарь, вопреки имени, которое я ему мысленно дал, был смирен, как море в погожий денек, то у Красавицы норова хватало на двоих.

К огромному моему удовольствию, она кинулась на Эрла, стоило ему только шагнуть в загон, чтобы поставить ведра. Тот выскочил из ограды так быстро, что споткнулся и повалился на спину. Старик, что-то недовольно бормоча в адрес водителя, сам зашел в загон и нагнулся к задней ноге Красавицы, чтобы проверить повязку. Ветеринар забинтовал рану хорошо – если не сказать чересчур хорошо: когда Старик приблизился, Красавица принялась качать головой на длинной шее: влево, вправо, влево, вправо, а стоило ему коснуться больной ноги, она задрала ее и как пнет незваного гостя по бедру…

БАМ!

Удар был такой силы, что Старик отлетел в сторону, а с головы его упала шляпа.

Я поморщился. Ничего себе жирафы лягаются! Мне вчера тоже могло вот так же достаться! Если мул вдруг начнет лягаться, он без труда может покалечить человека на всю жизнь, а то и убить, что уж говорить о двухтонном жирафе. Поэтому я даже испугался, что Старик сейчас отдаст богу душу – или взмолится о том, чтобы тот ее забрал поскорее.

Если мула можно назвать настоящей «машиной-лягал кой», то в распоряжении жирафа была, казалось, целая батарея таких вот машин для выражения недовольства – впрочем, вовсе не смертельных. Потому что Старик, вместо того чтобы погибнуть на месте или еще что похуже, просто поднял свою шляпу и выполз из загона. Если мул пинал отца, тот непременно учил его уму-разуму тяжелым топорищем. Но Старик был совсем не таков. Он даже слова грубого Красавице не сказал.

Водитель тут же кинулся ему на помощь, но Старик только отмахнулся, точно его каждый день пинали жирафы.

– Мне надо телеграмму отправить, – проворчал он, снова водружая на голову шляпу, а потом, стараясь скрыть хромоту, зашагал к дверям сарая.

Едва я услышал, как они скрипнули, сразу понял: это мой шанс. Но потом мой фургон задрожал, и я осторожно выглянул в окошко. Эрл снова стоял на подножке, сунув голову в кабину. Он вынул оттуда фляжку, сделал изрядный глоток и снова спрятал ее в тайник. Чуть погодя он плюхнулся на койку поодаль от машины, а я наконец приоткрыл дверцу и выполз наружу спиной вперед и уже почти нащупал ногой землю, как вдруг…

…чертовы двери в сарай снова скрипнули.

И Старик увидел меня.

– Это еще что за…

Подошвы моих сапог ударились о землю, а в следующую секунду он схватил меня за руку, и тут я поступил ровно так, как и всегда, когда меня хватают. Замахнулся и хотел было стукнуть обидчика кулаком, но Старик увидел это и отбил удар. Тогда я сделал единственное, что оставалось: кинулся на него и повалил нас обоих наземь. Потом вскочил и опрометью кинулся из сарая под громкие вопли: «Эрл!»

Я снова нырнул в подкоп, выбрался с той стороны ограды и бросился наутек, пока карантинная станция совсем не пропала из виду. А потом прислонился к сломанному дереву, чтобы перевести дух и пораскинуть мозгами. Задумка добраться в Калифорнию вместе с жирафами уже не казалась мне такой блестящей. Старик увидел меня. Не зная, что предпринять, я пошел наугад – в Трудные времена многие бедолаги вот так вот бесцельно бродили, шагая, куда только глаза гладят, лишь бы передвигать ноги снова и снова. В конце концов я оказался в местной лавочке и попытался выкрасть батон хлеба.

– Я все видел, бродяжка бессовестный! – крикнул продавец, схватил меня за рубашку и сдернул ее у самого порога.

Батон упал в лужу. А я побежал прочь, но сперва подхватил размокший хлеб.

– Ах вот ты как! – проорал продавец мне вслед. – Я сейчас позову шерифа, пускай прогонит вашего брата отсюда! Ишь, опять зачастили!

Слово «шериф» громовыми раскатами стучало у меня в ушах, пока я, набив щеки мокрым хлебом, бежал прочь до тех пор, пока наконец не почувствовал себя в безопасности. Понурый, точно небо перед дождем, с открытой всем ветрам грудью, защищенной от них разве что дырявой майкой, я забрел в лагерь бродяжек, разбитый неподалеку от железной дороги. Их-то продавец и имел в виду, когда кричал про «нашего брата».

Мимо проехал товарный поезд. Торопливо дожевывая остатки грязного хлеба, я наблюдал, как один из оборванцев бежит за вагоном, уже плотно облепленным другими охотниками до бесплатной езды, поднимая ноги как можно выше, чтобы не затянуло под колеса, и мое неприкаянное будущее предстало передо мной во всей красе. Ну и кого я обманывал, думая, что сумею его избежать?

Но я никак не мог заглушить в себе мечты о молоке и меде, подаренные мне жирафами, которых везли в Калифорнию, и тут я почувствовал, как неверный огонек надежды в моей душе разгорается жарким пламенем. Вот что в те времена творила с людьми надежда – даже крошечные ее искры. Она заставляла строить планы и лелеять мечты, исполнение которых зависело от дурацкой затеи и парочки жирафов. И ты цеплялся за эту надежду, взращивал ее, берег от любых угроз, потому что только она и отличала тебя от других бродяг с пустым взглядом, которые, погибнув задолго до своей истинной смерти, бесцельно шли, куда только приведут ноги.

Так что вскоре я вернулся к заброшенному депо у ворот карантинной станции, где не изменилось ровным счетом ничего. Даже труп коровы, изуродованный ураганом, был там же. Мотоцикл, который я стащил, по-прежнему лежал в укромном месте за поваленным дубом.

Но что я никак не ожидал увидеть, так это зеленый «паккард».

Рыжик и франтоватый репортер остановились там же, где и накануне. А я опять затаился за деревом, чуть поодаль. Они стояли у машины, и мне совсем не понравилось, как журналист разговаривает с девушкой.

– Лайонель Абрахам Лёве! Журнал «Лайф»! – воскликнула она, щелкнув затвором камеры.

– Господи ты боже мой. ну сколько можно об этом?! Поехали. Я тебе уступил, привез сюда еще разок. Больше это не повторится.

– Ты же знаешь, я водить не умею, – ответила девушка, подняв камеру. – И мне придется сюда вернуться! Это же журнал «Лайф»!

– Авги, мне пора.

Но девушка даже не подумала сесть в машину, и тут репортер сделал то, чего я уже никак не мог стерпеть, – грубо схватил ее за руку. Не успев опомниться, я подскочил и ударил его по лицу.

Репортер взвыл и налетел спиной на «паккард».

– Опять ты! – вскричал он, потирая нос. – Да по тебе давно тюрьма плачет, маленький мерзавец, – брызжа слюной, процедил он. – Августа, сфотографируй его, а потом скажи охраннику, чтобы вызвал полицию!

Но Рыжик не сводила с меня глаз. А я так и остался на месте, даже не опустив кулаков. Ее красота так меня одурманила, что после нападения на репортера я и думать забыл о побеге.

– Черт побери, он же мне рубашку испортил! – простонал репортер и нервным движением выудил носовой платок, чтобы остановить кровь. – Авги, что я тебе сказал? Щелкни этого гаденыша!

Но вместо того, чтобы меня сфотографировать, она прошептала одними губами: «Беги!»

И тут я наконец вспомнил, что надо уносить ноги.

Я принялся ждать, когда жирафы снова отправятся в путь. Днем я воровал еду где угодно, но только не у того лавочника, а по ночам сворачивался калачиком на платформе у заброшенного депо и боролся со сном, опасаясь, как бы кошмары вновь не вернулись. С тех пор как я покинул дом, часы бодрствования во мраке наедине с собственными мыслями были немногим лучше беспокойных снов. Перед глазами снова вставали могилы родных, а в ушах звучало прерывистое дыхание матушки и сестренки, которых медленно задушила пневмония, развившаяся из-за пыли. От таких кошмаров невозможно было заснуть.

Но в ту, первую, ночь, когда я лежал на платформе под звездным небом, я не видел могил и не слышал предсмертных хрипов. Мне вспоминались прекрасные черты и голоса Рыжика и жирафов. Но уже тогда я понимал: будет лучше, если мы с ней больше не увидимся, раз уж я накинулся на репортера. А еще я мечтал снова увидеть жирафов, хоть и твердил себе, что надо потерпеть, а иначе калифорнийские планы мои не исполнятся. А пока я лежал без сна и думал о них, одиночество мое притуплялось. Я живо чувствовал, как они обнюхивают мои волосы и обшаривают мордами карманы, но еще не догадывался, что жирафьи чары уже околдовали меня и мои сиротские замыслы по сравнению с ними – лишь детский лепет.

На следующий день, прежде чем вернуться на платформу, я стащил с бельевой веревки рубашку – чтобы ночная мошкара поменьше меня донимала. А у депо время тянулось медленно. Я убивал мух, то и дело подыскивал себе новое местечко, когда ветер менялся, чтобы укрыться от вони: коровий труп уже начал сильно разлагаться. Смотрел, как охранник пожевывает и сплевывает табак. Наблюдал, как приезжают и уезжают грузовики. Вот и всё.

А потом появилась Рыжик. Одна – и за рулем. С которым управлялась из рук вон плохо.

Роскошный «паккард» перелетел через рельсы, а потом девушка дала по тормозам так резко, что вполне могла стереть под капотом все шестеренки. Затем долго смотрела задумчивым взглядом на ворота, даже не доставая камеры, а я наслаждался этим восхитительным зрелищем. Каждый раз, когда она отбрасывала назад огненно-рыжие пряди, падающие на лоб, внутри у меня все так и переворачивалось.

Когда она наконец подошла к воротам, чтобы сделать фотографии, я поймал себя на том, что пялюсь в открытое окно «паккарда». Если бы меня застукали за этим делом, я бы сказал, что просто ищу чем бы поживиться, но настоящая причина была в другом. Мне хотелось узнать больше. О ней самой. Я был бы счастлив просто уловить в воздухе аромат ее парфюма, но вместо этого увидел на сиденье новенький блокнот.

Она уехала, даже не заметив пропажи, а я, зажав в руке свою добычу, спрятался за деревом и открыл блокнот. Под первой страницей обнаружилась вырезка из свежей газеты – тут была статья, написанная Лайонелем Абрахамом Лёве, он же «мистер Великий Репортер».

«Нью-Йорк уорлд-телеграм»

22 сентября 1938 года

ЧУДЕСНОЕ СПАСЕНИЕ ЖИРАФОВ ПОСРЕДИ БУРИ

Нью-Йорк. 22 сентября (спецвыпуск). Сегодня утром, после Великого урагана, обрушившегося на Западное побережье накануне, пароход «Робин Гудфеллоу» причалил в Нью-Йоркской бухте с двумя выжившими жирафами на борту…

Следующая страница была исписана ее заметками:

Чудесное спасение от бури… Манхэттен: пожар и потоп… полицейск. на мотоцикл… Н.-Й. и Н.-Дж.

Обычный фургон… стандарта. кровать.

Гниющий коровий труп… вязаный моряцкий свитер.

Ветеринар из Бронкс, зоопарка… почему?

Высокий, тощий изнуренный симпатичный парнишка с красивой стрижкой… кто?

Первые жирафы в Калифорнии. Первый директор зоопарка – женщина.

Первое путешествие через всю страну. Линкольн – или Ли-Хайвей[9]9
  Крупные американские трансконтинентальные магистрали. – Примеч. перев.


[Закрыть]

…как? 12 дней на разгадку

Рыжик упомянула меня! Мало того, она еще и назвала меня симпатичным – раньше этого мне никто не говорил! Грезя о большем, я перевернул страничку, но там было пусто. Только в самом конце блокнота она начала составлять список:

ЧТО Я ХОЧУ УСПЕТЬ ЗА ЖИЗНЬ Встретиться, с:

– Маргарет Бурк-Уайт [10]10
  Известный американский фотограф, первая женщина, ставшая военным фотожурналистом. – Примеч. перев.


[Закрыть]

– Амелией Эрхарт [11]11
  Первая женщина-пилот, преодолевшая Атлантический океан, автор нескольких книг о своих полетах. – Примеч. перев.


[Закрыть]

– Элеонорой Рузвельт

– Белль Бенчли

– потрогать жирафа

– повидать мир (начать с Африки)

– выучить французский

– научиться водить машину

– родить дочь

– увидеть свои фотографии на страницах журнала «Лайф»

В общем, это был список желаний, которые хочешь исполнить, прежде чем сыграть в ящик, – такие и сейчас в моде. Впрочем, тут не было и половины всего, чего Рыжик хотела, как я позже выяснил.

На следующее утро она снова приехала, и я украдкой подбросил блокнот на сиденье через окошко «паккарда». Ее улыбка, когда она его отыскала, была бесценнее всех сокровищ.

С тех пор я стал ждать у депо ее появления не меньше, чем выезда жирафов. Отныне я посвящал бессонные ночи не битвам с кошмарами и мрачными воспоминаниями о родине, а ей. Сперва я вспоминал огненные волосы – каждую прядку. Любовался в воображении ее улыбкой, клинышком волос на лбу, каждой веснушкой на носу, изгибами лица и фигуры; я наслаждался малейшими деталями – от белой шелковой рубашки до подогнанных по фигуре брюк и двухцветных туфель, даже камерой, которую она обнимала нежно, точно возлюбленного, а потом вспоминал ее зеленоватокарие глаза и тут же тонул в них.

А потом от ночи к ночи я начал представлять наш поцелуй. Пускай я и был во власти чар Рыжика, но все равно понимал, что вряд ли смогу поцеловать ее наяву. Хотя бы потому, что едва ли еще когда-нибудь подойду к ней близко. И все же в бессонные часы я безмятежно грезил о том, как коснулся бы ее пламенеющих локонов. Как окунул бы пальцы в густые кудри. Я воображал наш поцелуй то робким, сладким и нежным, то внезапным, бесстрашным, наполненным взрослой страстью.

И мне не стыдно признать, что воспоминания об этих грезах и сейчас согревают меня, убеленного сединами старика, пока я их записываю. И всякий раз, когда на платформе у депо меня клонило В сон, я снова и снова погружался в эти мечтания.

Но невозможно бороться со сном вечно. Спустя несколько ночей, вопреки всем своим стараниям, я задремал – и мне снова привиделся знакомый кошмар.

«Баю-бай/Засыпай/спи скорей, малыш».

«Сейчас я сделаю из тебя мужчину!»

«Вуди Никель, а ну рассказывай, что произошло! Сейчас же!»

Смотрят карие глаза… Выстрел из ружья… Плещется вода…

«Малыш, с кем это ты разговариваешь?»

Я вскочил на ноги и стал мерить шагами платформу. В ушах звучали отголоски кошмара, который я уже успел выучить назубок – мамина колыбельная, папины крики, выстрел моего ружья, извечное удивление, что окружной шериф не сцапал меня на станции Мьюлшу. Вот только на этот раз в моем давнем кошмаре появилось кое-что новое.

Оно-то и поразило меня до глубины души.

Моя матушка любила рассказывать одну семейную историю о том, как однажды в детстве я уполз из своей колыбельки, а потом меня отыскали в амбаре: я сидел рядом с кобылой и что-то ей лепетал.

«Малыш, с кем это ты разговариваешь?» – спросила тогда матушка. Я указал на кобылу, а мама подхватила меня на руки и запела колыбельную. Она частенько находила меня среди высокой травы в прерии, и когда спрашивала, с кем это я разговариваю, я указывал на какого-нибудь кролика, ящерку или полевую мышь, притаившихся в зарослях бурьяна.

Но когда бессвязный лепет сменился предсказаниями, касающимися событий, о которых я никак не мог знать: прихода священника, надвигающегося шторма, петушиного крика, отца охватывала дрожь, а матушка начинала возносить хвалу Иисусу. Она говорила, что у меня дар предвидения, что я, должно быть, унаследовал способности ее тетушки Бьюлы, которая умела разговаривать с птицами. А папа решил выбить из меня эту дурь.

Раньше все это было лишь семейной историей, которую часто рассказывала матушка… но потом пришла пыльная буря и повергла меня в немоту, а следом за ней грянул ураган, который чуть меня не убил, а после судьба привела меня к заброшенному депо. Во сне я не только услышал матушкин голос – она спрашивала, с кем это я разговариваю, – но и шум воды, а ведь у нас в Техасе ее и вовсе не было, ни шумной, ни беззвучной, никакой. Так что теперь, меряя шагами платформу и с ужасом вспоминая тетушку Бьюлу с ее даром, я поклялся, что отныне не сомкну глаз. Меня больше не успокаивали мысли о жирафах и поцелуях с Рыжиком.

После того случая я, бессонный, измученный, стал считать дни и ночи до отправки жирафов в путешествие. Я почти не покидал платформы из страха, что они уедут без меня.

И вот к воротам снова подъехал фургончик с ветеринаром из зоопарка и скрылся за ними.