Текст книги "На запад, с жирафами!"

Автор книги: Линда Рутледж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Встретит ли эта история драгоценных читателей, подобных вам?

Старое сердце мое сжимается от этих мыслей, они никак не дают сосредоточиться. Я понимаю, что задаю несуразные вопросы, и все же что-то мешает мне приступить к описанию следующего дня нашего путешествия, хотя миновало почти девяносто лет, и это даже забавно. Видит бог, за отведенный мне век с небольшим я понаделал и более стыдных вещей. Но сейчас, по прошествии времени, написал бы о них спокойно и без малейшего промедления. Если сравнить тот самый день, скажем, с тем, что творит человек на поле боя, это сущая мелочь, право слово. И все же эта часть путешествия с жирафами глубоко меня ранит – сам не знаю почему. Если сердечко Рыжика работало на износ, то мое до той поры жило в праздности, не умея изъясняться, не ведая даже, какой путь избрать – что уж говорить о мелкой душе оборванца. Но предположу, что, когда путешествуешь вместе с «великанами, что явились к нам прямиком из Господнего рая», и впервые в жизни осознаешь гнилость собственного нутра, этого уже не забыть, как ни пытайся потом исправиться.

Смотрю на прекрасного жирафа за моим окном и вздыхаю.

Прости, Красавица.

Мне правда очень жаль.

9
По Теннесси: продолжение пути

Несколько часов мы мирно ехали по дороге по ту сторону Чаттануги, а потом подъехали к автозаправке компании «Тексако» и придорожному магазину, окруженному рощицей с весьма и весьма аппетитной листвой. Шины прекрасно справлялись с нагрузкой, в точности как Старик и надеялся. Как только работник в нарядной форме с логотипом «Тексако» – белой звездой в красном кружочке – поприветствовал жирафов и наполнил нам бак, я подкатил к деревьям, чтобы животные полакомились листочками, и забрался обратно в кабину. Вскоре из магазина вернулся Старик, он прикупил бутербродов с колбасой, газировки и свежую газету, которую бросил на сиденье между нами.

ГИТЛЕР ПО-ПРЕЖНЕМУ ГРОЗИТ ВОЙНОЙ

– крупными буквами значилось на первой полосе. Мой взгляд зацепила дата: 10 октября.

Завтра у меня день рождения.

Мне исполнится восемнадцать.

Но не успел я толком об этом поразмыслить, как к нам с громким воем сирен подкатила полицейская машина. Жирафы вздрогнули от испуга, а я, как и всегда, настороженно вытянулся.

– Ну на-а-адо же! – протянул толстобрюхий пожилой полицейский, выйдя из машины и подтянув штаны. – А я-то думал, над нами попросту подшутили! В разнарядке было сказано, что надо задержать девушку, которая на зеленом «паккарде» преследует прицеп, в котором едут африканские великаны! И вот они, тут как тут!

Я поморщился.

– В разнарядке? – переспросил Старик.

– Так точно. – Полицейский подошел к моему окошку и опустил ботинок на подножку. – И она прошла повсюду, от Нью-Йорка до нас. Я много таких документов читал на своем веку, но этот меня, прямо скажем, удивил. Там говорилось о сбежавшей жене, которая преследует жирафов на краденом авто.

– Сбежавшей жене? – переспросил Старик.

Я снова поморщился: плохо дело.

– Так точно. Машина принадлежит ее мужу.

Мне захотелось сжать кулаки, и я крепко вцепился в руль.

– У нее ведь даже прав водительских нет, – заметил полицейский. – Уж как она пол страны пересекла, ума не приложу, но дело не в этом. Женщина на дороге – это само по себе подозрительно: истинная леди никогда такого не вытворит. Скорее всего, она завела интрижку с каким-нибудь господином, – сказал он, неодобрительно фыркнув. – А если так, то ее действия подпадают под закон Манна. А он, молодой человек, гласит, – полицейский поглядел на меня, – что гражданам мужского пола запрещено пересекать границы штатов в компании гражданок, если ими руководят аморальные цели. – Он подошел так близко, что я почуял запах табака, припрятанного у него во рту. – Готов биться об заклад, она наверняка с богатым папином закрутила. Красотки всегда так делают, а она, если верить описанию, очень хороша собой: хорошенькая рыжая шлюшка.

– Не смейте так ее называть! – выпалил я, не сдержавшись.

Толстяк сплюнул через плечо и утер рот рукавом.

– Так, значит, ты ее видел, – заключил он, недобро покосившись на меня.

Я потупился. И это была не меньшая глупость, чем мой несдержанный вопль.

– Да, мы с ней сталкивались, правда же, малец? – подтвердил Старик.

Я прикусил язык и пожал плечами.

– Она одна путешествует? – уточнил толстяк.

– Вроде да, – подтвердил Старик. – Она еще без конца снимки делала, говорила, что это для журнала «Лайф». – Он примолк ненадолго. – Правда же, малец?

Я снова пожал плечами, чувствуя на себе пристальный взгляд полицейского. Страшно было представить, что ждет меня дальше.

– Как тебя звать, сынок? – спросил он.

Тут опять вмешался Старик.

– Вудро Уилсон Никель, сэр.

– Где-то я это имя уже слышал. Мы с вами не встречались, мистер Вудро Уилсон Никель?

Я покачал головой, хотя ни капельки не сомневался, что в пачке полицейских разнарядок, прочитанных толстяком, обязательно были и техасские.

– Его в честь президента назвали, – пояснил Старик. – Может, дело в этом. Сэр, он уже столько дней нас везет и прекрасно справляется с работой!

– И все же мне, пожалуй, стоит взглянуть на его документы, раз уж я тут. Покажи-ка мне их, сынок.

И ровно в эту секунду я заметил на дороге зеленый «паккард», а в кабине – огненный всполох рыжих кудрей. Я очень старался отвести взгляд. Видит бог, старался. Но не вышло. И от толстяка это не укрылось.

– Что за… так это и есть шлюшка? – Полицейский-коротышка так резко развернулся, что едва не рухнул на пятую точку, а «паккард» пронесся мимо и исчез за поворотом. – Стойте тут! Ни с места! – велел он нам, уселся в свою машину и понесся за Рыжиком.

– Ага, щас, – буркнул Старик. – Поехали.

Пока я торопливо выруливал на дорогу, он буравил меня подозрительным взглядом.

– Ничего мне не хочешь рассказать об этой своей девчонке?

Я покачал головой – чересчур торопливо и слишком уж усердно.

Пускай я толком ничего и не знал о Рыжике, если разобраться, вел я себя так, будто мне было известно о ней что-то постыдное. Вот только дело было не в ней, а во мне. Мне было бы наплевать, ограбь она банк, – я ведь и сам был всего в паре шагов от подобного. Мне было бы все равно, сбеги она из семьи, – я и сам бы так поступил, если бы матушка с папой не умерли. Но ее замужество… вот что меня растревожило. Больше, чем, да простит меня Бог, известие о ее больном сердце. И все же я выдавил из себя:

– Вы что, правда сдадите ее полиции, если она опять объявится?

– Меня не раз красотки отшивали, так что я тебя понимаю, – ответил он. – Мне придется на это пойти, малец, у нас ведь и без того забот по горло. Я сдам ее. Если она не наврала нам о том, кто она такая, ничего с ней не сделают. А если таки солгала, то уж тем более нам будет только лучше без… – Но он так и не закончил свою мысль, а резко прервался на такую долгую и гневную тираду, что я аж подскочил.

Взгляд Старика был устремлен куда-то вдаль. Шоссе тянулось мимо широкой сортировочной станции, а на поле между дорогой и рельсами стоял цирк – точнее, уже собирался к отбытию после представления в Чаттануге. В этот раз нам жирафов было уже не спрятать. Всего в тридцати ярдах от нас двое мужчин вешали на кабуз новую афишу:

МАСЛ-ШОЛС! СЕГОДНЯ!

Если Старик глядел только на цирк, то я не мог отвести глаз от сортировочной станции. Именно тут я запрыгнул на первый свой товарняк, когда у меня кончились деньги из матушкиной копилки. Помню, бродил по станции: искал, чем бы поживиться, думал, как же мне теперь искать Каза, и столкнулся с ребятами моего возраста, которые давно уже путешествовали, прицепившись к поездам. В те времена их таких были тысячи: они ездили на вагонах вместе с бездомными и бродяжками. В ушах у меня и по сей день звучат рассуждения одного из них: «Да ну, дружище, это ж и есть свобода! Коровы с мотыгами – для недотеп!» И я решил уехать с ними. Тогда-то мне, мальчишке с фермы, казалось, что это и впрямь подлинная свобода.

Между тем мы так близко подобрались к цирку, что, как ни пытался я не вслушиваться в зловещий шум, исходивший от него, – звериные рев и визги, людские крики, щелканье плети, – все было тщетно.

– Прибавь газу! – потребовал Старик.

Я повиновался, но тут навстречу мне выскочила машина пузатого полицейского. Он сделал нам знак остановиться.

Я свернул на обочину, опасаясь, как бы Старик не вышел из себя. Мы затормозили прямо напротив источника жуткого гвалта, от которого кровь так и стыла в жилах. Вагончики со слонами теперь стояли от нас буквально в паре шагов.

Полицейский подъехал поближе и крикнул:

– Вы шлюшку не видели? Она обратно не покатила?

Мы только головами покачали.

– Уж на этот раз не вздумайте уезжать! Оставайтесь здесь! – велел он и, развернув машину, укатил.

На этот раз мы не стали перечить. Стоны, крики и щелканье кнутов становилось все громче, жестче, беспощаднее. Мы с ужасом слушали все эти страшные звуки, пока Старик окончательно не потерял самообладание.

– Ты только погляди, как эти сукины дети со слонами обращаются!

Я не хотел смотреть. Видит бог, не хотел. И все же взглянул, а потом уже не смог отвести взгляд. Слонов, трубящих громко и отчаянно, загоняли в вагончики для скота какими-то заостренными шестами.

– Знаешь, как циркачи зовут этих диковинных красавцев? Резиновыми коровами! – с отвращением произнес Старик. – А видишь палки, которыми они тычут в «коров»? Они зовутся «бычьими крюками», и на концах у них зазубренные шипы по три дюйма длиной! На теле слона есть уязвимые точки: если в них ткнуть таким вот шипом, животные испытывают страшнейшую боль, а в дешевых шапито, вроде этого, всегда находятся недоумки, которым нравится по этим самым точкам бить. – Он понизил голос, и от его тона мне сделалось не по себе. – И уже даже начинаешь жалеть, что слоны вовсе не львы – те бы в один момент этих мерзавцев разорвали б и разметали… И у тебя самого начинает болеть за них сердце, точно это его крюками дерут… А самое страшное, что ничего поделать нельзя: только смотреть, как эти подонки, эти ничтожества орудуют крюками в свое удовольствие… Остается лишь ждать, что однажды найдется такой человек, которому хватит храбрости воткнуть этот самый гарпун в их несчастные подлые задницы!

Но не успел я толком обдумать его слова, как Старик добавил:

– Ну уж нет, господа, помилуйте. В таком сомнительном цирке наверняка найдется кто-то, кто захочет прибрать к рукам пару жирафов. К черту полицейского, поехали отсюда скорее!

В эту минуту меня, дурачка недалекого, осенило: я понял, откуда Старик это все знает. Он сам работал в цирке, может, даже сбежал ради этого из дома, когда был пацаненком. Пока мы на полной скорости неслись от сортировочной станции, я успел так укрепиться в этом предположении, что едва не спросил его в лоб. Но он, глядя на слонов, все крутил в голове мысли, которых мне слышать не хотелось, как не хотелось узнавать от него другие подробности цирковой жизни: мне хватало и того, что я сам чувствую после всех этих кошмаров, разговоров о больном сердце, известий о сбежавших женах. Все эти мысли так меня доконали, что, когда я заметил горстку бродяжек, бегущих за товарняком, который медленно набирал скорость, я даже пожалел, что не могу вместе с ними запрыгнуть на него и укатить далеко-далеко.

Дружище, это ж и есть свобода!

Пока я наблюдал за поездом, один из оборванцев – с кастрюлей на спине – споткнулся о рельсы и отскочил в сторону, чтобы его не сшибло. И я увидел его лицо. Это было лицо всех бездомных: обветренное, рябое, скорбное… Точно такое же было у парня, которого сбросили с крыши, чтобы только разжиться его обувкой.

Я так глубоко ушел в эти воспоминания, что едва не слетел с дороги, а когда резко нажал на тормоза, жирафов в вагончике тряхнуло, а Старик ударился о приборную панель даже сильнее, чем в Вашингтоне. Я испугался, что за такое он сожрет меня с потрохами, но он только вскрикнул – все еще во власти тяжких цирковых дум.

Только через пять миль ко мне вернулось самообладание, а еще через пять я наконец отогнал от себя призрачное лицо того оборванца. К тому моменту мы уже оставили Чаттанугу далеко позади, и нас снова окружили фермерские угодья. По пути стали встречаться плакаты, на которых расхваливали варенье и джемы, сорго и сидр, «Ар-Си Колу»[20]20
  «RC Cola» или «Royal Crown Cola» – известный американский бренд, выпускающий безалкогольную газировку. – Примеч. перев.


[Закрыть] и пиво из Джексонвиля.

С моей стороны вдоль шоссе тянулась железная дорога – от нас ее отделяла только узкая сосновая рощица. Милю за милей Старик напряженно всматривался в деревья – и я жалел, что понимаю почему. Послышался шум приближающегося поезда, и на путях показался скорый грузовой состав, несущийся навстречу нам. Стук колес был до того громким, что оба жирафа высунулись в окошки на одной стороне вагончика, и так резко, что прицеп оторвался от земли. Я наклонился в противоположную сторону, будто это могло помешать тяжелому тягачу улететь прямиком в деревья. Старик тоже метнулся ко мне, и только тогда я заметил, что он что-то кричит мне сквозь шум и жестами требует остановить машину. Я ударил по тормозам, и нас вынесло на обочину.

Пока поезд несся мимо. Старик, взяв мешок, подаренный отцом негритянского семейства, подошел к окошкам на стороне, дальней от поезда, и стал по одному просовывать в них луковицы. Он постарался сделать так, чтобы жирафы всунули головы в вагончик, и это ему удалось. Хотя мы теперь знали, что этим зверям никакие задвижки не помеха, он все равно запер окна. Когда длинный поезд уехал, мы со Стариком еще долго сидели в кабине, не желая трогаться с места, пока стук колес не затихнет вдали.

– Долго нам еще вдоль рельсов-то ехать? – спросил я, поднабравшись смелости.

– Весь день, – коротко ответил Старик.

Целый час мы ехали вдоль путей, то и дело поглядывая на них и в зеркала заднего вида. Жирафы притаились в загончиках, а небеса помрачнели, как и наше настроение. Я все оглядывался: не появится ли Рыжик? На этом симпатичном шоссе было много машин, но ни одного зеленого «паккарда». Если Рыжик и впрямь была где-то неподалеку – а я в этом не сомневался, – то ей прекрасно удавалось прятаться: и от нас, и от служителей закона.

А вскоре мы снова услышали шум поезда, только теперь он ехал сзади. Увидев в зеркало промельки желтого и красного, мы сразу поняли, что поезд цирковой. Вагончики со слонами, лошадьми и львами, увешанные афишами с клоунами и шпрехшталмей-стером в цилиндре, приближались с каждым мигом, пока не покатились с нами вровень.

На этом участке обочины были чересчур узкими, так что съехать я никак не мог. Оставалось одно: продолжать путь. Старик отчаянно высматривал впереди какой-нибудь съезд, но все тщетно.

Поезд был так близко, что львы, казалось, ехали с нами в одной кабине. Одно было хорошо: жирафы вели себя тихо, а окна были закрыты, так что никто и не мог их увидеть.

– Ну же, красавцы мои… не высовывайтесь, – шепотом упрашивал их Старик, то и дело поглядывая на запертые окошки. – Прошу вас.

Но потом какая-то из цирковых кошек зарычала, и жирафы тотчас же выглянули наружу, высматривая львов. Тогда-то их, само собой, и увидели. Первой была бородатая дама, которая ехала вровень с окошком пульмана. Вторым оказался толстобрюхий мужчина с закрученными кверху усами; он открыл свое окно и высунулся чуть ли не по пояс, чтобы получше рассмотреть жирафов. Мы уже его видели: позади кабуза, в Мэриленде.

Старик так громко завопил, указывая на грунтовку впереди, что я за него испугался. Мы свернули на нее так резко, что едва не встали на два колеса, и покатили по дороге, не сбавляя скорости, пока кабуз с новой афишей – «МАСЛ-ШОЛС! СЕГОДНЯ!» – не скрылся из виду.

Когда мы, изрядно попетляв по узкой объездной дороге, вернулись на шоссе, рельсов вдоль него уже не было, а цирк наверняка уже успел добраться до следующего города.

Следующие двадцать миль по Ли-Хайвей мы проехали в блаженной тишине. К тому времени за плечами у нас было уже немало «тихих миль», но сейчас тишина выдалась уж очень громкой. Небо потемнело. Видимо, мы заехали в какую-то зону циклона – впереди уже набухало грозовое облако, а все кругом заволок неожиданный густой туман. Машины вокруг тотчас пропали из виду, словно провалились сквозь землю.

Добрых десять минут мы продвигались с черепашьей скоростью, надеясь, что все кругом делают так же.

В тумане мелькнула табличка:

СОВРЕМЕННАЯ СТОЯНКА

ДЛЯ ТУРИСТОВ «ЙЕЛЛЕРС»

100 ЯРДОВ

– Езжай туда! – приказал Старик. – Завтра подумаем, как нам обойти этот поезд и добраться до Мемфиса, пока они собираются. Если правильно рассчитать время, мы проедем то место, где они будут разворачиваться, раньше них, а там уж и разминемся.

– А они развернутся? – спросил я.

– Вроде как это местный южный цирк, – пояснил он. – Если ничего не переменилось. А едва ли оно станет меняться.

В сотне ярдов впереди показался еще один знак:

СОВРЕМЕННАЯ СТОЯНКА

ДЛЯ ТУРИСТОВ «ЙЕЛЛЕРС»

ВЫ НА МЕСТЕ!

Мы разглядели въезд в обрамлении высоких сосен с выкрашенными в ярко-желтый цвет стволами. Я повернул, и мы устремились к красной неоновой вывеске – «АДМИНИСТРАЦИЯ», которая светилась, точно фара, в тумане посреди рощицы.

Это оказался не мотель, а скорее стоянка для любителей автокемпинга. Причем, если не считать хозяйский трейлер и еще несколько прокатных, парковка пустовала – впрочем, из-за тумана мы этого не знали наверняка. Йеллер, хозяин стоянки, шумно поприветствовал жирафов, угостил нас ужином со своего собственного стола (мы жадно уплели все до последней крошки), а потом зажег свой фонарь.

– Здорово, что вы разглядели нашу вывеску в тумане, а то пассажирам вашим тяжко пришлось бы, – заметил Йеллер, кивнув на жирафов. – Тут ведь единственная на много миль стоянка по нашу сторону от Масл-Шолса.

Мы последовали за ним сквозь туман. По пути Йеллер зажигал все новые и новые фонари. Ярдах в тридцати от трейлера, который мы арендовали для ночевки, он указал мне, где поставить тягач – на самой окраине парковки, под раскидистыми деревьями, чьи желтые стволы, потонувшие в густом тумане, словно оградили нас от целого мира. Хозяин стоянки повесил фонарь на ветку дерева, помахал нам и зашагал к неоновой вывеске на своем трейлере.

До чего странно спускаются сумерки, когда все кругом тонет в тумане. Пока мы ухаживали за жирафами, небеса сперва стали молочно-серыми, потом – угольно-черными, и наконец сгустилась тьма, разбавляемая только светом фонарей, расставленных по пустынной парковке. Старик сказал, что поспит первым, как и всегда, и зашагал к нашему трейлеру.

А я вот не стал поступать «как всегда». Не взобрался на вагончик, не улегся на перегородку между жирафами, не стал любоваться звездами. Той ночью я бы их и не увидел, и тому виной вовсе не туман. Сказать по правде, как только жирафы начали жевать свою жвачку, я тут же закрыл все окна и опустил крышу, пока они не успели ко мне подойти. Запер на ночь вагончик и свое сердце, а потом опустился на подножку, усталый, раздраженный. В голове роились мысли и об убитых бродяжках, и о «резиновых коровах», и о неуловимых женах – я даже не знал, на чем сосредоточиться. Пришлось напомнить себе, что завтра мы уже будем в Мемфисе. «Еще денек – и все это будет уже не важно. Я поеду в Калифорнию», – твердил я про себя и скоро уже с головой погрузился в грезы о поездке в роскошном пульмановском вагоне в край молока и меда, где я буду жить, как король, собирать фрукты прямо с деревьев, а виноград – с лоз, а еще черпать воду из чистых рек, прозрачных, как хрусталь.

Осталось только пережить завтрашний день.

Приготовившись к долгой – длинней, чем обычно, – ночи, я огляделся в поисках Рыжика, а потом поймал себя на мысли, что не желаю ее видеть. И все-таки я ее ждал. Ждал так сильно, что, когда услышал чьи-то шаги, подскочил, чтоб поприветствовать миссис Августу по прозвищу Рыжик.

Но от теней отделилась высокая мужская фигура. Незнакомец шагал неспешно, будто просто прогуливался по лесу. Я сумел разглядеть его лицо только в самый последний момент, причем первыми из тумана вынырнули усы с загнутыми кверху кончиками. Это был тот самый толстобрюхий пассажир циркового поезда в своем желтом костюме с красной бабочкой и в сапогах по колено. Казалось, шпрехшталмейстер попросту сошел прямиком с цирковой афиши. Я заметил, что явился он не с пустыми руками. Он опирался на трость с набалдашником из слоновой кости, и я пожалел, что у меня при себе нет стариковского ружья, ведь я слышал, что в таких вот тросточках часто прячут оружие.

– Персиваль Боулз к вашим услугам, – представился он, приподняв цилиндр. – А вас как величать?

– По-моему, это не ваше дело, – ответил я, не сводя глаз с трости.

Он положил на нее обе руки.

– А вы с виду очень достойный молодой человек. Я из «Передвижного цирка Боулза и Уотерса», видели, наверное, наш поезд, – сказал он, обнажив острые, как у койота, зубы в жутковатом подобии улыбки.

– Видел.

Он забарабанил по набалдашнику толстыми пальцами.

– Не любите, значит, болтать попусту? Признак мудреца. Сынок, а ты вообще любишь цирк?

– Никакой я вам не сынок!

– Не только мудрец, но и человек разборчивый. Я это уважаю, – улыбнулся он. – Мы сейчас как раз гастролируем. Сегодня у нас целых два представления. Я как раз в цирк-то сейчас и иду, как вы можете видеть, – добавил он, кивнув на свой наряд. А потом достал из нагрудного кармана пачку билетов. – У меня тут есть бесплатные билетики, если захотите присоединиться. Подарок от шпрехшталмейстера.

– Не надо мне.

Он вновь обнажил хищные зубы.

– Я не в обиде. У вас тут никак и свой цирк есть, а?

Пока он прятал билеты в нагрудный карман, полы его желтого пиджака распахнулись, и я успел увидеть пистолет в кобуре, висевший на поясе.

Он это заметил.

– А! – Толстяк поправил кобуру. – Я забыл упомянуть, что я, ко всему прочему, еще и укротитель львов. Никогда ведь не знаешь, придется ли тебе сегодня пристрелить зверя или нет. – Он вновь положил обе ладони поверх набалдашника и задержал взгляд на вагончике за моей спиной. – Славная у вас работенка, как я погляжу.

– Никакая это не работенка. Я просто везу их до места, – возразил я.

– А я бы вам дал работу. Как раз подыскиваю новый персонал. А то скоро и у меня жирафы появятся.

По моей спине побежали мурашки. Ровно это же чувство накрывало меня, когда я охотился в Техасе, среди кустов: будто за мной следит пара хищных глаз. Я огляделся, а толстяк тем временем повесил трость на предплечье и еще что-то выудил из кармана. Спрятал в кулаке, потом раскрыл ладонь и протянул поближе ко мне. На ней лежала монета – «двойной орел» номиналом в двадцать долларов. Я в жизни не видел такой диковинки, а уж в свете фонаря она казалась еще золотистей.

– Орел! – объявил он и бросил монетку мне.

Я резво поймал ее. Большого труда стоило не стиснуть в кулаке этот кусочек золота.

– Приятно в руках подержать, правда же? – спросил он и забрал у меня диковинку. – Любите пари? Думаю, согласитесь, что пятьдесят на пятьдесят – вполне себе честные условия. Хотите прикарманить эту монетку? Вам только и нужно, что загадать – орел или решка; как знать, может, выиграете. – Он подкинул двадцатидолларовик и подставил тыльную сторону ладони. Монета приземлилась на нее. – Ну же.

Я промолчал, а он недоуменно склонил голову.

– Ну что вы, молодой человек. Загадывайте. Орел? Решка? Если выиграете, можете ничего и не забирать. Мы же это все ради веселья делаем.

Немного подумав, я произнес:

– Орел.

Он поднял ладонь, которой прикрывал монету: решка. А потом, улыбаясь так елейно, что впору было поскользнуться, перевернул монету… и на другой стороне тоже была решка!

Я отпрянул.

– Вы что задумали?!

– Отличный фокус, согласитесь. Осечек не дает. Можешь припомнить хоть один случай, когда монета падала решкой вверх? Это редко бывает. – Он протянул мне золотой кружок. – Она твоя. Такой смышленый паренек, как ты, сможет с умом ею распорядиться.

– Не надо мне, – пробормотал я. – Не люблю фокусы.

– Так ты у нас еще и честный, – заключил он и, крутанув запястьем, показал ладонь. Теперь на ней лежали две монеты. Еще одно движение – и осталась одна. – Молодой человек, обещаю, фокусов больше не будет. Только открытое деловое предложение. Вот «двойной орел», настоящий, золотой, двадцатидолларовый. На. Проверяй.

Я взял монету с его ладони и рассмотрел. У этой были обе стороны, как и полагается: и орел, и решка.

– Мне бы взглянуть на жирафов, переживших ураган, – сказал он и кивнул на вагончик.

– Откуда вы знаете, что они там?

– Молодой человек, о вашем путешествии уже все знают. Скажите спасибо газетам: раструбили. Я догадывался, что вы поедете по Ли-Хайвей, – так и случилось. Так что скажешь? Я быстренько на них посмотрю – и монета твоя.

Когда я не выразил бурного согласия, он зажал монету между толстыми пальцами и приподнял. Она засверкала в свете фонаря.

Когда перед глазами у меня блеснуло настоящее золото, я позабыл и о недавних фокусах, и о том, как Старик ругался при ввде циркового поезда, и обо всем остальном. Во времена, когда на «никель» можно было купить хот-дог и газировку, золотая монета ценностью аж в двадцать долларов превращала тебя в настоящего Джона Рокфеллера. Я не просто хотел ее: я в ней нуждался! Ради чего оборванцу идти на сделку с самим дьяволом в эти непростые времена, если не ради такого вот сокровища. Я питался похлебкой из перекати-поля и даже прельщался жареным мясом енота, приготовленным обезумевшими от голода бродягами на огне, разведенном в бочке.

Впоследствии пройдет немало лет с начала моей армейской службы, когда я наконец поверю, что завтрашний день непременно подарит мне пишу.

«Но ведь в Мемфисе я останусь совсем один, так? – рассудил я, разглядывая монету. – Ну и что, что у меня будет билет до Калифорнии, – уже очень скоро меня наверняка ждут голод и нужда, верно?

Тогда-то моя юная и дурная голова начала соображать, как бы сделать так, чтобы и монеткой разжиться, и уберечь от беды жирафов и Старика. Я ни капли не сомневался, что это возможно. Мне еще только предстояло узнать, что у тех, кто пошел на сделку с дьяволом, пути назад уже нет, что за все в этом мире надо платить, что есть лишь ад и рай и ничего между.

Я потянулся за монетой.

Толстяк спрятал ее в кулаке.

– Сперва покажи жирафов.

Я влез на переднее крыло и открыл окошки. Услышав меня, Красавица и Дикарь сами выглянули наружу.

– О-о-о-о-о, – протянул шпрехшталмейстер с елейным удовольствием. Глаза у него заблестели. – Они восхитительны! И так юны! Бесподобно, бесподобно!

А вот жирафы, едва удостоив его взглядом, спрятались обратно.

– Нет, нет, нет, пускай снова выглянут! – возмутился он.

Я-то, в отличие от толстяка, уже знал, что жирафов невозможно подчинить своей воле, и потому решил, что дело сделано.

– Вы их увидели. Уговор есть уговор, – напомнил я, буравя взглядом кулак с монетой.

– Еще покажи! – Он раскрыл ладонь и показал монету. – Покажи – и она твоя. Слово даю.

Я посмотрел на монету, потом на прицеп, потом вновь на монету, ломая голову, как бы ее добыть. Рассудив, что головы жирафов толстяк уже видел, я открыл дверцы, и взору циркача открылись их ноги. Я понадеялся, что этого хватит.

Куда там:

– Ну же, это ведь далеко не все, на что ты способен!

Мне в голову не пришло ничего лучше, чем поднять крышу, чтобы можно было поглядеть на жирафов с высоты. Я вскарабкался по боковой лесенке, надеясь, что пузатый шпрехшталмейстер последует моему примеру.

– Молодой человек, этот способ не подойдет! – крикнул он, потирая живот. – Надо еще что-нибудь придумать!

Я никак не отреагировал на эти слова, и тогда он подбросил монетку на ладони. Я не знал, что теперь делать. Кусочек золота подскакивал у него на руке, блистая в лучах фонаря. Двойной орел, такой сверкающий и красивый.

Он ждал:

– Сынок, монета твоя! Ты разве ее не хочешь?

Я с трудом оторвал взгляд от трофея и огляделся. Мое внимание привлек крупный, тяжелый зажим – четыре такие скобы удерживали в поднятом положении всю боковую стенку. «Может, опустить ее, совсем немножечко?» – подумал я. И не важно, что прежде я ни разу не трогал этих зажимов и не представлял, какой вес у стенки. «Опушу ее наполовину – самое большее», – сказал я себе. Слишком уж силен был соблазн.

Сперва я поднял крышу, а потом стал возиться с зажимами. Старик закрепил их на совесть – видимо, не рассчитывал, что придется снимать за время путешествия, а мне надо было срочно снять. Казалось бы, самое время еще раз спокойно обдумать мой план и опомниться. Но золотая монетка по-прежнему внушала мне, будто я смогу перехитрить ушлого богача, и эта мысль оглушала, отупляла, ослепляла.

Когда я снял последнюю скобу, я схватился за стенку по центру и, уперев одну ногу в крыло машины, опустил ее примерно до этого же уровня – впервые за все то время, что жирафы провели в загончиках.

Мистер Персиваль Боулз следил за каждым моим движением, точно я тут устроил образцово-показательное выступление. Моя выходка была не просто глупой – нет, она была эгоистичной и смертельно опасной, и я пожалел о ней сразу же, как только опустил стенку. Потому что не успел я толком слезть с крыла, как поскользнулся на нем – металлическая обшивка стала влажной от тумана – и упал спиной в грязь, а стенка обрушилась на меня, придавив по самую грудь.

Теперь нас и жирафов не разделяло совсем ничего. Они страшно перепугались, раскачали вагончик и встали на дыбы, готовые дать отпор любому обидчику. Я находился к ним ближе всех. И заглянул в их доверчивые огромные карие глаза. В них было столько страха и смятения, что у меня внутри все оборвалось. В ту минуту мне предстала во всей красоте огромная жирафья душа, а они, помилуй меня Господь, увидели, какое ничтожество из себя представляю я, и тут же, перебирая хрупкими ногами, поспешили от меня отодвинуться. Они разглядели во мне льва. И теперь в любой момент могли поступить со мной так, как полагалось поступать с хищником: избить до заслуженной смерти, повалив на дно вагончика.

Я понимал: если ничего не предпринять сию же секунду, мы все обречены.

Вскочив на ноги, я приналег на упавшую стенку и сумел снова ее поднять, а потом запрыгнул на крыло и торопливо приладил зажимы туда, где они раньше и были, вернув на место тяжелую заслонку.

Спрыгнув на землю, я с мольбой уставился на окошки в надежде, что звери снова выглянут. Но нет: мой слух уловил то, что я хотел бы позабыть как страшный сон: первые нотки того самого жуткого жирафьего вопля, который я уже слышал в ночь, когда на вагончик напали хулиганы. Поднявшись на несколько ступенек по боковой лестнице, я заговорил с жирафами сквозь щели в обивке, стараясь подражать стариковской манере. Я боялся – точнее, догадывался, – что они никогда больше мне не доверятся. Но, к моему изумлению, стоило им услышать мой голос, как стоны стали затихать. Я заговорил с ними громче. За считаные секунды жирафы совсем успокоились, а потом, позабыв о моем предательстве, подошли ближе.