Текст книги "На запад, с жирафами!"

Автор книги: Линда Рутледж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Но это было уже слишком. На мгновение вместо их глаз я увидел доверчивые карие глаза своей лошади и вновь пережил страшное преступление, из-за которого мне и пришлось отправиться на поиски Каза. Нестерпимо захотелось крикнуть жирафам: «Не прощайте меня! Не смейте!» Но я только опустился на землю и уткнулся в колени, пытаясь собраться с духом. Я понимал, что едва увернулся от пули, которую сам же и выпустил.

– Ну же, дружок, возьми себя в руки, – сказал Боулз. – Это же просто животные.

Теперь, когда с его уст сорвались слова моего отца, единственным, что удерживало меня от смачного удара по этой поросячьей морде, была пара глаз, по-прежнему наблюдавших за мной сквозь туман.

– Им надо просто напомнить, кто тут главный, – не унимался он. – Давай еще разок попробуем.

Я поднялся и силой заставил себя отвести взгляд от его кулака, в котором была зажата монетка.

– Я не тот, кто вам может помочь с этим делом. Он окинул меня взглядом. В свете фонаря толстяк пугающе напоминал самого Люцифера.

– А к кому же мне обратиться?

– К мистеру Джонсу, – прошептал я.

– И где же он сейчас?

– Не хочу его будить.

– Что ж, ладно. – Он снова улыбнулся мне своей хищной улыбкой. – Монета все равно твоя, а сколько еще ты таких сможешь достать! Мы ведь живем в век возможностей, мой юный друг. Нужно уметь урвать то, что хочешь. Запомни. Предложение о работе остается в силе. Персиваль Боулз – хороший друг, такими не разбрасываются. – Он снова поглядел на вагончик. – Жалко их, правда? Этих зверей так тяжело достать, но при этом мрут они очень быстро и не оставляют потомства. Но пока они живы, надо успеть на них подзаработать. Так что держи.

Я перестал слушать его уже после фразы «монета все равно твоя» и только много позже осознал, какой смысл крылся в его словах. Ровно в тот самый миг он раскрыл ладонь. На ней по-прежнему лежал мой двойной орел. Я схватил его, проверил, все ли стороны на месте, и сунул в карман, пока толстяк не передумал.

– Вернусь утром. Поговорю с этим твоим мистером Джонсом, – заявил он, приподнял свой дурацкий цилиндр и исчез в тумане.

Теперь, когда в нем потонул без следа мужчина в желтом костюме, высокой шляпе и черных сапогах, туман стал навевать жуть еще сильнее.

Я опустился на подножку и, достав монетку, стал разглядывать ее в свете фонаря. Должно быть, рассматривал я ее слишком уж пристально и долго, потому что, когда Старик вынырнул из тумана, чтобы меня подменить, я все еще вертел ее в руках, но потом торопливо спрятал в карман.

– Всё в порядке? – спросил Старик.

Я кивнул, зашагал к арендованному трейлеру, повалился на койку и уставился в темноту. До самого рассвета я лежал без сна и ждал, когда кончится ночь, вертя в пальцах новенькую золотую монетку и грезя о билете, который мне купят в Мемфисе.

Но уже на рассвете я, кажется, задремал ненадолго и сквозь сон снова услышал далекий жирафий вопль.

Я испуганно сел на кровати, прислушиваясь, а в следующий миг мне послышался голос… Рыжика:

– Вуди! Ву-у-у-уди-и-и!

В одной только майке, трусах да сапогах я распахнул дверь трейлера, чтобы разглядеть сквозь остатки тумана, повисшего на деревьях, что там творится, и застыл как вкопанный.

Я увидел кукурузное поле.

– Вуди!

Ярдах в тридцати от меня у самого прицепа стояла Рыжик. Боковая стенка со стороны поля была опущена, и девушка испуганно глядела внутрь. В загончики.

Я кинулся к ней по щебенке и сосновым шишкам, заглянул в прицеп и рухнул на колени. Дикарь по-прежнему оставался в пульмане, но так сильно высунулся в прореху, что под действием сил гравитации рано или поздно должен был оказаться на воле.

А вот Красавицы не было.

Позади снова послышался жирафий вопль, громкий, пронзительный. Резко обернувшись, я понял, что в дальнем конце поля творится что-то неладное. Я увидел примятую кукурузу, Красавицу, вытянувшую шею над иссохшими стеблями. К ней шли двое мужчин, один уже затягивал на ее шее лассо, второй только раскручивал свое, а она отбивалась… отчаянно отбивалась от львов.

Но, что самое жуткое, между мной и ними стоял Старик. Пошатываясь, будто пьяный, он целился в них из дробовика. Я понимал: если он выстрелит, да еще из такого оружия, то скорее попадет в Красавицу, чем в чертей, напавших на нее. Надо было ему помешать.

Услышав, как Дикарь перебирает ногами позади меня, я обернулся. Он стучал копытом по упавшей стенке. Хотел броситься следом за своей подругой. И вот я снова приналег на стенку, приложив все силы, чтобы вернуть ее на место – не без помощи Рыжика, – а потом выхватил из кабины тягача ружье и побежал к Старику.

Я был уже на полпути, когда дробовик выстрелил.

Потрясенный, я споткнулся, выронил ружье куда-то в кукурузные стебли и с ужасом посмотрел вперед.

Старик промахнулся и, осознав это, упал на колени.

А злодеи тем временем, понимая, что им уже никто не помешает, вновь принялись за свое. Один пытался затянуть веревку на шее Красавицы, но она, мечась из стороны в сторону, дергала его, точно марионетку, и так продолжалось до тех пор, пока она не встала на дыбы. Тогда-то второй негодяй и ухитрился закинуть лассо ей на переднюю ногу, как и собирался. Он затянул веревку, Красавица упала на землю, и мерзавцы зашагали к ней.

Я потрясенно застыл при виде этой картины, не слыша ничего, кроме оглушительного стука собственного сердца. А потом вскинул ружье, распрямился, прицелился и пальнул.

Тот из мерзавцев, что накинул лассо на ногу, в страхе повалился в примятую кукурузу, а второй укрылся. В ушах у меня загремело эхо выстрела из моих ночных кошмаров… Ведь если сказать по правде, мне уже доводилось стрелять в человека;

Ловцы бросились наутек и скрылись из виду, а через несколько секунд за кукурузными стеблями мелькнуло что-то желто-красное – их фургон.

Пока он с ревом катил прочь, я разглядывал ужасающую картину: Красавицу, которая медленно бродила по полю с веревкой на шее.

С трудом поднявшись на ноги, Старик поспешил к ней. С тяжело колотящимся сердцем я вспомнил – до последнего слова, – что он говорил в Вашингтоне:

Выпускать жирафов из вагончика нельзя ни в коем случае, потому что, если они выйдут, вовсе не факт, что мы сможем завести их обратно, а для них это верная смерть.

Старик снова упал. Я подбежал к нему. Лицо его заливала кровь. Он попытался встать и не смог. Я схватил его за одну руку, а Рыжик, подскочившая к нам с фотоаппаратом на шее, за другую, и нам наконец удалось поставить его на ноги.

– Подкати прицеп, – задыхаясь, велел он.

Я кинулся к машине. За стартером торчал пучок выпавших проводов. Я торопливо вернул их на место и завел двигатель, а потом мы с Дикарем поехали по кукурузному полю, приминая колесами стебли.

Я притормозил за Стариком, который теперь, сидя на корточках, ласково разговаривал на своем жирафьем наречии с Красавицей, до которой оставалось ярдов двадцать. Она нервно перебирала тонкими ногами, между которых вилась веревка, – точно дожидаясь нападения новых львов.

– Пусть увидит мальчика, – приказал мне Старик через плечо.

Я распахнул окошко Дикаря пошире. Он тут же высунул морду наружу, а едва увидел подругу, как тут же начал биться в стенку вагончика, чтобы с ней воссоединиться.

– Тише… тише, моя хорошая… – успокаивал Красавицу старик. – Опусти стенку, – шепнул он мне украдкой. – Надо завести ее внутрь.

– А он разве не выскочит?

– Нет. Разве что выпадет. Он будет к ней рваться, но не сможет спуститься сам. А вот если она побежит прочь… Даже не знаю, что он тогда выкинет. Что-то страшное.

Дикарь, так и не спрятав голову, бился в стенку с такой силой, что она уже начала дребезжать.

Зато Красавица, увидев его, перестала раскачиваться и медленно направилась к нам. Старик вполголоса ругнулся, и тут я понял почему: повязка на ее больной ноге почти размоталась и была вся в крови. Балансируя на трех ногах, Красавица пыталась не наступать на больную.

Старик шагнул было к ней, но Красавица за-брыкалась – пускай и вяло, – и от этого движения повязка ослабла еще сильнее. Еще одна такая попытка отбиться – и она сама рисковала упасть на землю, и вовсе не факт, что мы сумели бы поставить ее на ноги.

– Лук! – прошипел Старик.

Я схватил луковицу, сунул в его протянутую руку и стал ждать, что будет дальше.

Нос Красавицы дрогнул – она почуяла угощение. Старик сделал к ней осторожный шаг, вытянув вперед руку с луковицей. Но она не спешила ее брать, а, несмотря на слабость, приготовилась к атаке – быть может, последней в своей жизни.

Старик торопливо отпрянул, опустив луковицу.

Прошла секунда. Я подошел поближе, чтобы лучше видеть, что происходит. Красавица повернула голову в мою сторону, приподняв шею. Старик это заметил.

– Подойди ближе, – велел он шепотом.

Я шагнул вперед.

Не сводя с меня глаз, Красавица приподняла голову, а потом опустила.

– Еще ближе! – прошептал Старик.

Подчиниться было нелегко. Я оказался так близко, что теперь Красавица без труда могла меня ударить. Старик снова протянул руку с луковицей, на этот раз мне. Надо было взять ее, вот только я никак не мог себя заставить. Я боролся с желанием метнуться в заросли кукурузы и исчезнуть в них – и пускай Старик спасает перепуганного великана сам, а не ценой моей шкуры.

– Бери! – приказал он мне.

Но я так и не смог пошевелиться, и тогда он сам ко мне подошел, пихнул луковицу мне в карман и толкнул меня к жирафу.

Красавица неуверенно подошла ко мне. Ноздри у нее подрагивали. Теперь лассо на ее шее оказалось до того близко, что можно было рукой схватиться. А потом, в точности как в ту первую ночь на карантинной станции, она опустила голову и обнюхала лакомство. Я достал луковицу из кармана и протянул ей. Она подцепила ее языком, вскинула голову, и луковица исчезла у нее в пасти.

Стараясь не напугать нашу девочку, Старик осторожно подтащил к моим ногам целый мешок лука, подаренный нам отцом темнокожего семейства.

– Угости ее! – велел он.

Пока я доставал первую луковицу, сзади послышался лязг. Я обернулся и увидел, что Старик опустил стенку пульмана, так что Дикарь оказался теперь безо всякой защиты. А следом Старик достал из-под вагончика длинную, широкую доску, о существовании которой я даже не догадывался, и положил ее, как мостик, между землей и прицепом, чтобы Красавице легче было забраться внутрь на своих тонких ногах.

А потом поманил меня к себе.

Я стал потихоньку отступать назад, не выпуская из рук мешка. Через каждые несколько шагов я доставал луковицу и прятал себе в карман, а потом ждал, когда Красавица за ней подойдет. Шла она медленно. Но все же шла. Каждый раз, когда она подходила, я угощал ее луковицей – она быстро хватала ее губами и проглатывала, а я тем временем клал в карман новую порцию.

Мы повторили этот маневр множество раз, пока наконец не подошли к прицепу.

Я взобрался на мостик, потом на откинутую стенку, а потом и в загончик.

Красавица остановилась.

Дикарь начал принюхиваться и топать копытами по моховому настилу. А вот его подруга с подозрением смотрела на меня, покачивая головой, точно взвешивала, стоит ли лакомство того, чтобы забираться туда, куда я ее маню.

Мешок почти опустел. Помахивая им, я вышел Красавице навстречу из ее загончика, а потом снова в нем спрятался.

И она наконец решилась.

Сперва на мостик опустилась одна нога, потом вторая, затем третья… А вот раненая никак не могла отыскать опору. Когда Красавица наконец забралась на мостик, у меня захватило дух… Наклон был таким сильным, что в следующий миг ее ждало одно из двух: либо она пулей ринется вперед и заберется в вагончик, либо опрокинется на спину так быстро, что никто не успеет ее подхватить.

Я быстро раскидал оставшиеся луковицы по мху и, прихватив последнюю, взобрался на перекладину между загончиками неподалеку от Дикаря.

Красавица потянулась вперед, выпростав длинный язык, и стала собирать с пола угощение. А потом вскинула голову, влекомая запахом луковицы у меня в руке, и наконец встала на моховой настил всеми четырьмя ногами.

Получилось: теперь она была внутри!

С неожиданным проворством Старик поднял и закрепил стенку, а потом опустился на подножку, чтобы перевести дух. Мне очень хотелось к нему присоединиться, но я не мог шевельнуться. Красавица положила свою тяжелую голову мне на ноги. Как только Старик поднял заслонку, она сразу же потянулась к Дикарю, чтобы его обнюхать. А потом, прижавшись дрожащим телом к стенке своего вагончика, уткнулась массивной мордой мне в колени и закрыла глаза. Из носа вырвался вздох – такой же тяжелый, как сама Красавица.

Я коснулся ее дрожащей морды, и тут откуда-то из самых глубин моей души хлынул мощный поток позабытых эмоций. Среди них было и то самое детское чувство, которому я поддался – пускай и ненадолго – ночью после нашего горного приключения. Вот только теперь, когда Красавица уткнулась мне в колени, чувство это охватило меня без остатка, а сердце наполнилось такой чистой и теплой радостью, какой я уже очень давно не испытывал. Меня накрыла волна нежности, и даже дыхание перехватило.

Красавица открыла карие глаза, снова напомнив мне о моей лошадке. Нежность, вспыхнувшая в душе, тут же сменилась тайной болью, преследовавшей меня в кошмарах. Я снял лассо с жирафьей шеи и зашвырнул его подальше в кукурузу.

Путь мы продолжили не сразу. Прицеп, по-прежнему стоявший посреди поля, не сильно пострадал от случившегося, чего никак не скажешь о нас. Я поглядел в сторону парковки, высматривая Рыжика. Но она – впрочем, это было уже не впервой – точно сквозь землю провалилась.

Я встал – по-прежнему в майке и трусах – и стал наблюдать, как Старик через боковую дверцу обрабатывает остатками снадобья рану на ноге Красавицы: теперь оттуда сочилась не только кровь, но и гной. А значит, в рану все же попала инфекция. Красавица была так изнурена, что прислонилась к стенке своего загончика и ни капли не сопротивлялась. Старик замотал рану так тщательно, как только мог. Мы затаили дыхание. Пошатнувшись, Красавица вернула себе равновесие и выпрямилась. Теперь она снова стояла на всех четырех ногах.

Старик закрыл боковую дверцу, опустился на подножку и только тогда потрогал собственную рану на голове. Она уже перестала кровоточить, но выглядела пугающе – однако Старика она скорее разозлила. Глядя на него, я чувствовал тяжесть в груди, точно на меня всем своим весом навалился мистер Персиваль Боулз. Золотая монетка жгла карман точно огнем. Надо было его предупредить! Я понимал: если сейчас не признаюсь, буду чувствовать себя точно техасский иуда.

«Но какой толк сейчас признаваться? Он тебя вышвырнет на обочину, и ты так и не доберешься до Мемфиса!» – возразил я самому себе.

И все же надо было что-то сказать. И я спросил:

– Может, вам помочь?

Он не ответил. Поглядел на свои похожие на сучки пальцы, которые не желали слушаться, и осыпал их бранью, потом коснулся разбитого виска и ругнулся вновь. Он явно был не в настроении обсуждать случившееся.

Переступив с ноги на ногу, я еще раз попробовал завести беседу:

– С Красавицей ведь все будет в порядке?

Тут он уже вскочил на ноги.

– Повезло нам, что мы не остались с убитым жирафом на руках, а то б хоронили его прямо тут, среди кукурузы, будь она неладна. Остается надеяться, что нам будет везти и дальше и мы раздобудем лекарства, а то и впрямь не обойдемся без похорон.

Я мысленно подготовился к тому, что, должно быть, ждало меня дальше: к встрече с представителями закона, к допросам, которых было не избежать. Но Старик только перезарядил оба ружья и вернул их на стойку в кабине.

– Если кто-нибудь спросит, малец, имей в виду: из ружья пальнул я. Ты мог человека убить, а это, уж поверь мне, незавидная участь.

Я нахмурился – мне вдруг показалось, что он ставит под сомнения мою меткость.

– Я его припугнуть хотел, – возразил я. – А если б пожелал застрелить, так его бы уже в живых не было.

Старик вскинул кустистые брови, точно гадая, как расценивать мои слова. Потом смерил меня жутковатым взглядом, в котором читалось что-то такое, чего я никак не мог разгадать. И велел:

– Иди надень рубашку и брюки. Да поскорее. Нам пора ехать.

– Вы… не станете вызывать полицию?

– Ты меня вообще слышишь? Нам надо в Мемфис, – отозвался он и добавил: – Немедленно.

Хотелось бы мне сказать, что больше мы Персиваля Боулза не видели, но куда там. Выехав на шоссе, мы заметили на железной дороге цирковой поезд, который медленно к нам приближался. У Масл-Шолс нам опять пришлось проехать мимо станции – прятаться было негде, – как раз в тот момент, когда цирк уже снимался с места.

А когда мы пересекли город и отъехали от него миль на десять, железная дорога вновь пошла вровень с шоссе. Впереди показались придорожный магазинчик и кафе, на крыльце которого собрались местные завсегдатаи. Последний раз мы подкреплялись объедками со стола Йеллера накануне ночью, и с тех пор во рту у нас и маковой росинки не было, а еще стремительно таял запас бензина. Без еды мы могли продолжать путь, а вот без топлива – нет. Надо было где-то остановиться.

Я притормозил у заправки. Зеваки тут же как по команде повернулись к нам и подошли поближе, чтобы лучше рассмотреть жирафов, а Старик надел шляпу и надвинул ее пониже, чтобы спрятать рану на голове.

– Знаю, у тебя есть вопросы ко мне, – шепнул он, – но сперва надо доставить в Мемфис наших красавчиков и тебя.

Опасливо покосившись на дорогу, он вышел из машины и скрылся за дверью магазина. Жирафы проводили его взглядами.

Пока работник заправки, пялясь на жирафов, заливал нам в бак бензин – в жизни не видел, чтобы заправщики так медленно работали! – к бензоколонке с другой стороны подъехала машина, а именно красно-желтый фургон. Из-за пассажирской двери выглянул Боулз. Без цилиндра, сапог и яркого шпрехшталмейстерского костюма, со всклокоченными усами, которые забыли умастить воском, он был просто до безобразия уродлив, как и полагается дьяволу.

«Вот уж кто точно меня выдаст», – подумал я с ужасом, проверив, не вышел ли еще из магазина Старик. Печально взглянув на жирафов, я окинул взглядом участок железной дороги неподалеку – высматривал местечко, где удобнее всего будет запрыгнуть на товарный поезд в случае чего, а потом, стиснув в кармане золотую монетку, вышел из машины и приблизился к Боулзу и его водителю. Я решил, что надо сказать что-нибудь – что угодно! – лишь бы помешать катастрофе, которая вот-вот случится, начал даже спорить с самим собой, а не отдать ли мне монету, если только это поможет.

Но мистера Персиваля Боулза нисколько не интересовал какой-то там жалкий двадцатидолла-ровик. Он вместе с водителем направился мне навстречу, выудив из нагрудного кармана стопку стодолларовых банкнот, свернутых в трубочку и перехваченных одной-единственной резинкой. Трубочка была огромная – размером с его немаленький кулак.

Если обладатель золотой монетки в моих сиротских глазах сразу же превращался в Джона Рокфеллера, то пачка банкнот и вовсе показалась мне Форт-Ноксом[21]21
  Знаменитая военная база в США, на территории которой расположено хранилище золотых запасов страны. – Примеч. перев.


[Закрыть]. Это был уже не двойной орел, на которого можно приманить глупого мальчишку, а настоящая взятка для взрослого мужчины, целое состояние: заберешь – и живи себе припеваючи. И не важно, что на деле жирафы стоят в тысячи раз больше всего боулзовского состояния, а его подручные не далее как сегодня утром пытались их выкрасть, – он решил, что все равно сумеет подкупить Старика, будто мистер Райли Джонс был таким же дурачком, потерявшим голову в это сложное время, как и я.

Сейчас-то, когда этот самый «век возможностей», как его окрестил Боулз, давно миновал, вам, наверное, кажется глупым, что кто-то всерьез верил, что можно добыть себе – посредством взятки, а то и вовсе грабежа – двух жирафов и спокойненько их увезти. Жирафа все-таки спрятать непросто, как мы уже прекрасно знаем. Но Старик неспроста назвал цирк Боулза «однодневкой». В то время было пруд пруди странствующих лекарей, мошенников, которые представлялись продавцами Библии, – словом, всевозможных проходимцев, сбегающих из города под покровом ночи. К ним относились и такие вот передвижные цирки.

До войны, а особенно в Трудные времена, превратившие даже хороших людей в плохих, каждый верил: если отправиться в путешествие по стране, можно вытворять что хочешь. И быть кем тебе заблагорассудится. Толстосумы, вроде Боулза, жили по этому закону, а еще умело пользовались жадностью и голодом всех, кого только встречали на пути. А сейчас вот Боулз собирался надавить и на одно и на другое.

– Ну здравствуйте, молодой человек, – поприветствовал он, помахав перед моим носом пачкой банкнот.

Широкоплечий водитель тем временем обошел машину и встал рядом с ним.

– У меня есть предложеньице к этому твоему мистеру Джонсону, – продолжил Боулз. – Но я хочу, чтобы ты и сам выслушал его очень внимательно, потому что, если твоему начальнику не хватит мудрости его принять, подойдешь и ты. Ты парень смышленый – иначе тебя бы в такую поездку не взяли – и наверняка знаешь, что куда лучше иметь, чем нуждаться. – Он протянул руку с деньгами так близко, что я смог к ним прикоснуться. – Понимаешь, к чему я веду?

При виде таких богатств я мигом растерял благоразумие, вернувшееся ко мне с утра. Не сводя глаз с Форт-Нокса, я тихо пробормотал:

– Джонс.

– Чего?

– Его фамилия – Джонс, а не Джонсон, – уточнил я. – Райли Джонс.

Боулз отошел на полшага, разлучив меня с пачкой банкнот.

– Как, говоришь, его имя?

– Райли Джонс, – повторил я.

Он помрачнел, точно призрака увидел. А потом сказал такое, что я мигом позабыл и о банкнотах, и о взятках, и о том, что меня могут выдать.

– Молодой человек, да вы путешествуете с убийцей, – процедил он.

Мало какие слова могли в ту минуту отвлечь меня от денег, но у циркача получилось.

Он посмотрел поверх меня:

– Аккуратнее вези этих хрупких красавцев в такой колымаге. А лучше б ко мне перешел. Я уж по меньшей мере знаю, что жизнь человека ценнее, чем жизнь зверя.

Я услышал, как хлопнула дверь магазина. А в следующий миг Боулз сунул мне пачку банкнот и отпрянул. Пришлось их схватить, а иначе они упали бы в грязь. В ту секунду я держал в руках такие богатства, к каким мне в жизни больше не суждено будет прикоснуться. Люди гибли и за меньшее. И тогда я прекрасно их понимал.

Хочется написать, что в душе моей не проснулось ни малейших сомнений, что нравственный огонь горел во мне, не теряя своего жара. Что я, вспомнив, как жирафов чуть не выкрали, а я сам сумел этому помешать, гордо вскинул голову и швырнул деньги в лицо циркачу. Не сомневайтесь: соблазн рассказать историю именно так, стерев правду ластиком на другом конце карандаша, был велик. Но, как вы понимаете, вышло иначе.

Я прекрасно понимал, что мистер Персиваль Боулз будет требовать должок с бедняги, который заберет его взятку, – и не важно, швырнули ли ее в лицо или нет. Но я решил разобраться с этими обязательствами позже. Ведь когда я коснулся пачки банкнот, для меня исчезли и мерзкий толстосум, и Старик с жирафами. Да что там, даже понятие о правильном и нет. Сирота, бежавший из Пыльного котла, остался наедине с огромной суммой денег. И поступил ровно так, как и любой на его месте: спрятал стопку поглубже в правый карман, по соседству с золотой монеткой, и крепко стиснул свое богатство.

– Малец! – Старик так и застыл на крыльце магазина в своей окровавленной рубашке. А потом быстро подошел к машине, в одной руке у него был мешок с луком, а в другой – с припасами для нас. Он забросил припасы через окно в кабину и широко распахнул пассажирскую дверь, не обращая внимания ни на толстосума, ни на водителя. – Садись за руль, малец.

– Минуточку! – остановил его Боулз, выступив вперед. – Я поговорить хочу, только и всего.

Старик повернулся спиной к циркачу и его водителю, так и не выпустив из рук мешка с луком. Но когда водитель подошел и опустил огромную ладонь Старику на плечо, тот с невиданным доселе проворством развернулся и шибанул громилу мешком по лицу, а потом заехал кулаком по квадратному подбородку Боулза – с такой силой, что тот аж шмякнулся на пятую точку.

– Поехали! – крикнул мне Старик.

Мы запрыгнули в кабину, и я дал по газам. Мы разогнались настолько, насколько вообще способен тягач с прицепом. В зеркале заднего вида с моей стороны мелькали рассыпанные луковицы, удивленные зеваки, цирковой водитель, пытающийся поднять с земли толстобрюхого шпрехштал-мейстера.

И все же у нас имелся один существенный недостаток. Фургон, не обремененный двухтонными жирафами, ездит куда быстрее неповоротливого тягача с ними на прицепе. Я и так уже порядком разогнался, превысив лимит скорости, который установил мне Старик, и жирафов бросало от стенки к стенке, а их головы то и дело ударялись об окна. И все равно в скором времени фургон нас догнал. Где-то с милю они висели у нас на хвосте. Рельсы тем временем только сильнее сблизились с шоссе – теперь их разделяло всего ярдов десять, не больше. Цирковой фургон гнал по встречке, но потом, на пустом участке дороги, свернул к нам поближе, будто собираясь пойти на обгон.

Вот только ничего подобного. Он продолжил путь вровень с нами, всего в нескольких дюймах от моей дверцы.

– Что он вообще затеял?! – крикнул Старик.

Боулз пытался привлечь мое внимание. Сжимая в пальцах новую пачку банкнот, он, высунув локоть в окошко, всем своим видом буквально кричал мне: «Подъезжай-ка сюда, молодой человек! Больше ничего и не требуется… И я дам тебе деньги. И это еще не все… только подъезжай!»

Вы, наверное, думаете, что мне было легко отвлечься от этого зрелища, ведь в кармане у меня уже была пачка банкнот, разве этого недостаточно? Но нет: у юного бродяги напрочь отсутствует чувство меры. Ведь если карман, набитый деньгами, мог спасти меня от лютого голода на целую вечность, второй такой карман сумел бы удлинить эту самую вечность. Вопрос, что будет со Стариком, а уж тем более с жирафами, если я прикарманю эту новую взятку, даже не приходил мне в голову.

Не только церковь дарует спасение, и мне оно сейчас было отчаянно необходимо. Мне надо было спастись от самого себя. Ведь только тогда я впервые почуял зловоние собственной вздорной души, но, самое главное, осознал, что судьба – штука переменчивая и что любое решение, которое принимаешь ты сам – или люди вокруг, – может повернуть ее совсем в другое русло, что существует огромное множество возможных исходов. Я должен был принять решение. А я все не мог отвести взгляда от увесистой пачки купюр, грезя о будущем, в котором смогу урвать себе все деньжата этого толстосума. Это была ослепительная, сияющая, всеобъемлющая мечта, какая может привидеться только сироте. Сейчас-то я понимаю, что такой итог и выбрал бы и он непременно стал бы моей – нашей – погибелью.

Но от страшной судьбы нас спасла выбоина на дороге. Когда колеса проехались по ней, нас так сильно тряхнуло, что взгляд мой оторвался от денег, и я увидел в руке циркача, покоящейся на сиденье, тот самый пистолет, который висел в кобуре у него на поясе. На вид оружие было старинным – похожий пистолет мой отец привез после Первой мировой, – и сжимал его Боулз с таким видом, что было ясно: он всерьез собирается его применить. Боулз припас запасной план. Если я не остановлюсь, он пустит оружие в ход. Может, пробьет шины. Может, направит дуло на жирафов. Или на меня – и плевать, что он там рассказывал про ценность человеческой жизни.

Пистолет отвлек меня от грез о богатстве и сделке с дьяволом, и этого времени хватило, чтобы я успел обдумать, как мои – наши – следующие шаги повлияют на весь исход дела. Хоть я и не рисковал отводить взгляд от пистолета Персиваля Боулза, но краешком глаза заметил, что Старик снял дробовик с подставки. Время шло, мы ехали вровень по пустому шоссе, а будущее зависело от того, какую судьбу я нам сейчас изберу. Свобода выбора порой опасней планов, а стратег из меня, как вы знаете, всегда был неважный. Я понимал: если заторможу, добром это не кончится. Но если продолжу путь, может быть еще хуже.

А пока я думал, какое решение принять, нервно ерзал на сиденье. И доерзался до того, что пачка банкнот высунулась из кармана и купюры зашелестели на ветру. Тут-то Старик их и заметил.

Он потянулся ко мне и схватил деньги.

По его печальному взгляду я сразу понял: он знает, что это за сумма и откуда она взялась. Я уже был готов к тому, что Старик ткнет дробовик мне в висок. Но нет: не сводя с меня глаз, он вышвырнул пачку купюр в окно, и они разлетелись, влекомые ветром. Я не успел даже вскрикнуть или расстроиться. Потому что следующий миг стал решающим.

Слева от меня поигрывал пистолетом и новой пачкой банкнот дьявол во плоти, а справа, сжимая в руках дробовик, сидел Старик, полный праведнейшего гнева. Пришел черед решать, на чьей я стороне.

Но тут, впервые за всю мою жизнь, невозможность принять решение сама по себе оказалась верным решением.

Потому что план циркача тоже имел изъяны, с которыми пришлось столкнуться в самом что ни на есть буквальном смысле. На пригорке впереди появился лесовоз. Водитель циркового фургона ударил по тормозам и попытался встать позади нас. Вот только он не разглядел, что за нами уже едет автомобиль. С дороги, ведущей на ферму, на шоссе повернул седан: он то появлялся в зеркале заднего вида, то прятался. Это тоже был «паккард», а за рулем сидела дама. Заметив его, я нахмурился: неужели Рыжик? Я что, сумел призвать ее одной силой мысли? Но нет: автомобиль оказался коричневым, а после я разглядел за рулем старушку в вязаных белых перчатках и шляпке. Она так близко подъехала к нам, засмотревшись на жирафов – Дикаря, глядевшего в одну сторону, и Красавицу, устремившую взгляд в другую, – что и сама не замечала, что происходит, но, что самое страшное, даже жирафы ни о чем не подозревали: Дикарь до опасного сильно высунулся над дорогой.

Водитель лесовоза засигналил.

Водитель циркового фургона ударил по тормозам.

Пистолет Боулза упал на пол.

Дикарь – хвала небесам! – спрятал-таки голову в вагончик.

Старушка за рулем «паккарда» тоже резко затормозила. Но было уже слишком поздно: цирковой фургон ну никак не мог встать позади нее. Лесовоз уже летел на нас. Водителю Боулза оставалось только одно: он вывернул руль влево и вылетел, миновав заросли высокой травы и деревья, прямо на рельсы. Удар был такой силы, что мы отчетливо услышали, как лопнули все четыре шины – хлоп, хлоп, хлоп, хлоп! – а следом с оглушительным воем гудка – би-би-биииииииииип – мимо нас проехал лесовоз и скрылся из виду.

Меня била такая сильная дрожь, что пришлось сбавить скорость. Когда старушка на «паккарде» обогнала нас, лицо у нее было белое от страха, да я и сам наверняка выглядел ничуть не лучше. И только когда железная дорога, точно сжалившись над нами, начала уходить в сторону, я взял себя в руки и поднажал на газ. Старик по-прежнему крепко сжимал дробовик и внимательно следил за дорогой. Я боялся взглянуть на него, боялся прочесть его взгляд. Мне хотелось объясниться. За всем, что случилось, стояла правда бродячего мальчишки, но как ее перескажешь? Я и сам ее толком не осознавал. Только и мог, что бормотать: «Это не я… я б ни за что…»