Текст книги "Молчание нимфы и мечты орка (СИ)"

Автор книги: Лина Ровак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3. Молчание камня

Глава 3. Молчание камня

Она не заговорила ни на второй день, ни на третий, ни на пятый.

Гор'тах приходил каждый вечер. Это стало ритуалом таким же незыблемым, как утренний осмотр войск или вечерний кубок креплёного вина. Он заканчивал дела, отпускал советников, отмахивался от докладов и поднимался в восточную башню. Тяжёлые шаги по винтовой лестнице. Кивок стражникам. Лязг засова.

И каждый раз одна и та же картина.

Она сидела у окна, на том самом подоконнике, который, казалось, уже принял форму её тела. Спина прямая. Плечи расправлены. Взгляд устремлён куда-то за горизонт, в серую даль гор. Она не оборачивалась на звук открываемой двери. Не вздрагивала. Не подавала виду, что заметила его присутствие.

Словно он был пустым местом.

Словно Король орков, перед которым трепетали целые народы, был для неё не более чем сквозняком.

Это бесило.

Нет, сначала это забавляло. Гор'тах воспринимал её молчание как вызов, как игру, правила которой он пока не понимал, но непременно выучит. Он был охотником, а охота на самую редкую дичь требует терпения. В конце концов, кто бы стал ценить трофей, доставшийся слишком легко?

Но дни шли, а игра не продвигалась ни на шаг.

На шестой день он принёс карту.

Идея пришла ему в голову неожиданно за военным советом, когда генералы разложили перед ним пергамент с планом горных перевалов. Он смотрел на изгибы рек, на зубцы крепостей, на границы, обозначенные жирными линиями, и вдруг подумал: а видела ли она его земли? Знала ли, кому принадлежит? Понимала ли масштаб его власти?

Он приказал писцам изготовить новую карту, самую подробную, на какую они были способны. С гербами, с золотым тиснением, с надписями на всеобщем языке, чтобы чужачка могла прочесть.

И вот теперь он стоял посреди её покоев, разворачивая тяжёлый свиток, и чувствовал себя глупо.

Это было новое ощущение. Гор'тах не привык чувствовать себя глупо. Вообще не привык сомневаться в своих действиях. Он был существом прямым, как удар боевого топора. Если что-то нужно, то возьми. Если что-то мешает, то сломай. Если кто-то не подчиняется, то заставь.

Но как заставить существо, которое не боится боли, не поддаётся на подкуп и не отвечает на угрозы?

– Смотри, – сказал он, расстилая карту на каменном полу. Голос прозвучал громче, чем он хотел. Привычка перекрывать шум битвы – Это мои земли. От Седых пиков на севере до Железных болот на юге. Вот здесь, – он ткнул пальцем в условное изображение замка – Ты сейчас находишься. А вот это всё, – он обвёл рукой остальное пространство – Принадлежит мне.

Лиара не шелохнулась.

Он продолжил, стараясь говорить спокойнее:

– Пятьдесят три клана приносят мне клятву верности. Десять тысяч воинов встают под мои знамёна по первому зову. Люди боятся меня. Гномы платят дань. Даже твари из Подземья не рискуют пересекать мои границы. – он выпрямился и посмотрел на неё в упор – Я не хвастаюсь. Я хочу, чтобы ты поняла: тебе некуда бежать. Весь этот мир мой, или скоро будет моим. И чем раньше ты примешь это, тем легче будет нам обоим.

Молчание.

Она даже не повернула головы.

Гор'тах почувствовал, как внутри закипает знакомый, горячий гнев. Тот самый, что в бою превращал его в неуправляемую машину смерти. Тот самый, что в юности стоил ему половины друзей и трёх покушений от собственных сородичей. Он научился сдерживать его, годы власти выковали в нём дисциплину. Но сейчас, глядя на этот безупречный профиль, на эти плотно сжатые губы, он ощутил, как самоконтроль даёт трещину.

– Ты понимаешь меня? – спросил он, понизив голос до опасного шёпота – Ты вообще умеешь говорить? Может, вы, нимфы, общаетесь как-то иначе? Жестами? Мыслями? Или ты просто немая?

Ничего.

Он шагнул ближе.

– Ответь мне.

Она не двинулась.

Ещё шаг.

– Я приказал тебе ответить.

Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. Он мог бы коснуться её плеча, развернуть к себе, заставить посмотреть ему в глаза. Его пальцы дёрнулись, но замерли в воздухе.

Что-то остановило его.

Может быть, воспоминание о том, как она дрожала в тронном зале. Или о том, как забилась в угол несколько дней назад, когда он вошёл. Или о цветах. О том, как она них смотрела.

Он не хотел, чтобы она снова дрожала.

Эта мысль была чуждой, неправильной, противоречащей всему, чему его учили. Орки не заботятся о чувствах пленников. Орки берут то, что хотят, и не оглядываются на чужой страх.

Но он уже не мог не оглядываться.

– Хорошо, – сказал он, отступая. Голос прозвучал глуше, чем ему хотелось бы – Не говори. Молчи сколько угодно. Но рано или поздно ты поймёшь: я единственный, кто стоит между тобой и теми, кто хотел бы видеть тебя мёртвой. Или хуже.

Он свернул карту слишком резко, пергамент жалобно хрустнул.

– Мои советники предлагают пытать тебя. Говорят, боль развязывает язык. – он заметил, как на мгновение, едва заметно, напряглись её плечи – Я отказался. Не потому, что я добрый. Я не добрый. Просто я хочу, чтобы ты заговорила не от боли. А от чего-то другого.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

– Завтра я принесу тебе книги. О твоём народе. Может быть, ты сможешь прочесть их и показать мне, где я ошибаюсь в том, что знаю о нимфах. А может быть, просто выбросишь в окно. Решать тебе.

Засов лязгнул.

В коридоре он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Гнев всё ещё кипел в груди, требуя выхода, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на… Беспомощность?

Он, Гор'тах, Сокрушитель Кланов, Владыка Гор, Хозяин Железных Болот, стоял в коридоре собственного замка и не мог справиться с одной хрупкой девой, которая весила меньше его боевого топора.

Это было смешно.

Это было унизительно.

Это было почему-то восхитительно.

Он оттолкнулся от стены и зашагал прочь, даже не взглянув на стражников, что вытянулись по стойке смирно. В голове роились мысли, которых он никогда раньше не думал.

Чего он хотел от неё на самом деле?

Песни? Да, легенды о пении нимф преследовали его с детства. Старая кормилица, полукровка с примесью эльфийской крови, рассказывала ему сказки на ночь. Не те, что рассказывают орочьим детям, не кровавые саги о битвах и мести, а странные, чужие истории о духах леса. О том, как их голоса исцеляют раны и усыпляют армии. О том, как один раз услышавший пение нимфы уже никогда не сможет забыть эту мелодию.

Маленький Гор'тах слушал, затаив дыхание, а потом засыпал и видел во сне серебристые фигуры, танцующие в лунном свете.

Прошли десятилетия. Кормилица умерла. Мальчик стал Королём. Но сны остались. И мечта, спрятанная глубоко под бронёй из шрамов и цинизма, тоже осталась.

Услышать пение нимфы.

Теперь у него была нимфа. Живая, настоящая. Но она молчала. И с каждым днём этого молчания мечта, казалось, отдалялась всё дальше.

Он спустился в оружейную, снял со стены боевой топор и пошёл в тренировочный зал. Там, в окружении деревянных манекенов, он провёл следующие два часа, превращая их в щепки. Каждый удар отдавался в мышцах приятной, очищающей болью. Гнев уходил, растворялся в физическом усилии, оставляя после себя только усталость и странную, тянущую пустоту.

Когда последний манекен рухнул, разрубленный надвое, Гор'тах опустил топор и вытер пот со лба.

– Повелитель.

Он обернулся. В дверях стоял Грун, старый шаман, служивший ещё его отцу. Лицо старика, изрезанное ритуальными шрамами, выражало почтительную озабоченность.

– Ты опять ходил к ней, – сказал шаман. Это не было вопросом.

– И что с того?

– Воины шепчутся. Говорят, король околдован. Говорят, нимфа наложила на тебя чары.

Гор'тах коротко, зло рассмеялся.

– Если бы она могла накладывать чары, думаешь, она сидела бы в башне?

– Чары бывают разные, – спокойно возразил Грун – Не все требуют магии. Иногда довольно лица, взгляда, молчания. Ты сам не свой с тех пор, как её привезли.

Король помолчал, взвешивая слова старого советника. Грун был одним из немногих, кому позволялось говорить с ним так прямо. Он вынянчил Гор'таха, учил его грамоте и счёту, лечил его первые раны и хоронил его отца. Если кто и имел право на правду, так это он.

– Она не говорит, – сказал наконец Гор'тах – Ни слова. Я не знаю, умеет ли она вообще разговаривать.

– Умеет. Нимфы умеют. Их голоса, это их главное оружие. Если она молчит, значит, у неё есть на то причина.

– Какая?

– Может быть, она боится, что ты украдёшь и её голос. Как украл свободу.

Гор'тах нахмурился. Эта мысль не приходила ему в голову. Он считал её молчание гордыней, презрением, может быть, глупостью, но не страхом. Страх он понимал. Страх был знакомым противником.

– Как мне заставить её перестать бояться?

Грун долго смотрел на него, и в его старых глазах читалось что-то похожее на жалость.

– Никак, – сказал он – Страх не проходит по приказу. Он уходит сам, когда появляется доверие. А доверие не купишь картами, цветами и книгами. Доверие зарабатывают. И иногда на это уходит вся жизнь.

Шаман поклонился и вышел, оставив короля одного среди обломков.

Гор'тах стоял, глядя на разрубленное дерево, и впервые за долгое время чувствовал себя не всемогущим владыкой, а просто усталым мужчиной, который хочет невозможного.

Глава 4. Запах земли

Глава 4. Запах земли

На седьмой день голод перестал быть ноющей болью в животе и превратился в нечто иное. В лёгкость, граничащую с прозрачностью. Лиаре казалось, что ещё немного и она сможет видеть сквозь собственную кожу, как сквозь тонкий лёд на весеннем озере.

Она не ела.

Не притрагивалась ни к похлёбкам, что приносили стражники, ни к фруктам, что оставлял Король, ни к цветам, которые он продолжал приносить каждый вечер. Теперь цветы были уже другие, каждый раз новые, словно он задался целью собрать для неё гербарий всех горных ущелий. Она не прикасалась даже к родниковой воде, хотя жажда мучила её куда сильнее голода.

Это было единственное оружие, которое у неё осталось.

Магия спала, скованная браслетом. Голос был заперт внутри добровольно, но оттого не менее надёжно. Оставалось только тело, и Лиара использовала его, как последний аргумент в споре, которого никто не слышал.

Вы хотите, чтобы я жила в клетке? Смотрите, как я умираю.

Это была детская логика, она понимала. Глупая, самоубийственная, недостойная разумного существа. Старейшины Рощи сказали бы: «Жизнь – это высший дар, и отказываться от неё, значит оскорблять саму природу». Но старейшины никогда не сидели в каменном мешке, отрезанные от всего, что составляло их суть. Им легко было рассуждать о дарах, когда эти дары никто не отнимал.

Однако умирать она не собиралась. Пока не собиралась.

У неё был план тонкий, как паутина, и такой же незаметный. Она отказывалась от еды демонстративно, на глазах у стражи. Отодвигала полные миски, отворачивалась от подносов с фруктами, игнорировала кувшины с водой. Но когда засов лязгал в последний раз за вечер и шаги стражников стихали в коридоре, она позволяла себе ровно столько, чтобы выжить.

Глоток воды. Самый маленький, самый жалкий глоток. Но вода была холодной и чистой, и она возвращала жизнь в пересохшее горло.

Один орех. Одно яблоко, съеденное в полной темноте, беззвучно, почти тайком от самой себя.

Этого хватало, чтобы не умереть. Не хватало, чтобы быть сытой. Но сытость и не требовалась, требовалось только время. Время, за которое Сёстры найдут её. Время, за которое она сама найдёт способ снять браслет.

Время, за которое Король орков поймёт, что она не станет его ручной зверушкой.

Она сидела на подоконнике уже привычно, уже почти уютно. Смотрела, как ветер гонит по небу низкие, тяжёлые тучи. Где-то внизу, во дворе замка, орки занимались своими делами: звенело оружие, ржали кони, перекрикивались грубые голоса. Их язык резал слух. Резкий, гортанный, лишённый всякой музыкальности. Он напоминал не речь, а скорее звуки, которые издаёт падающий камень.

Иногда она пыталась разобрать отдельные слова. Бесполезно. Они сливались в сплошной, рычащий поток. Но интонации она улавливала. Приказы. Доклады. Смех низкий, лающий, совсем не похожий на серебристое журчание смеха сестёр.

Она скучала по их смеху.

По утренним ритуалам, когда весь клан собирался у Великого Дуба и пел гимн восходящему солнцу. По вечерним танцам в лунном свете, когда магия струилась сквозь тело, как вода сквозь пальцы, и мир становился прозрачным, одухотворённым, полным тайных смыслов. По голосу матери. Низкому, грудному, обволакивающему, как тёплый ветер с южных лугов.

Мать.

Лиара зажмурилась, пытаясь представить её лицо. Высокие скулы. Глаза цвета весенней листвы. Такие же, как у самой Лиары. Серебристые волосы, в которых запутались капли росы. Мать всегда была спокойной. Даже когда Лиара в детстве убегала из Рощи, даже когда спорила со старейшинами, даже когда объявила, что не хочет становиться Хранительницей Источника, потому что это слишком скучно.

«В тебе слишком много ветра, дочь, – говорила мать, и в её голосе звучала улыбка – Ветер не может усидеть на месте. Ветер должен лететь. Но помни: даже ветер однажды возвращается домой».

Вернётся ли она домой?

Сможет ли?

В дверь постучали не грубо, как обычно, а осторожно, почти робко. Лиара вздрогнула и выпрямилась. Стук не был похож на короля. Тот не стучал. Он просто входил, заполняя собой пространство, как заполняет его горный обвал.

Засов лязгнул.

На пороге стояла орчанка.

Лиара удивлённо моргнула. Она ещё не видела здесь женщин. Только воинов, слуг-мужчин, советников. А эта была именно женщиной: ниже ростом, шире в бёдрах, с длинными косами, в которые были вплетены костяные бусины. Лицо, как у всех орков, было грубым, с массивной челюстью и выступающими клыками. Но в глазах у неё светилось что-то неожиданно мягкое, любопытство пополам с сочувствием.

– Значит, вот ты какая, – произнесла орчанка, оглядывая Лиару с ног до головы. Голос у неё был низкий, но не такой резкий, как у мужчин – А я думала, врали. Думала, не может существо быть таким… – она запнулась, подбирая слово – Светящимся.

Лиара молчала, изучая незваную гостью.

– Меня зовут Гарра, – продолжала орчанка, проходя в комнату без приглашения – Я травница. Лекарь. Ну, одна из лекарей. Король прислал. Сказал, ты не ешь. Сказал, если ты помрёшь, он мне голову открутит. – она хмыкнула – Не то чтобы я боялась, но проверять не хочется. У него рука тяжёлая.

Гарра поставила на стол корзину, которую держала в руках. Оттуда пахнуло чем-то до боли знакомым: влажной землёй, лесной прелью, мхом.

Лиара невольно подалась вперёд.

– Ага! – торжествующе воскликнула орчанка – Значит, чуешь. Хороший знак. Та, что чует, жива. Та, что жива, будет есть.

Она выложила на стол содержимое корзины. Там были не цветы и не фрукты, там были коренья. Узловатые, причудливо изогнутые, ещё влажные от земли. Лиара узнала их сразу. Лунный корень, что растёт только на северных склонах. Звёздчатка, чьи клубни накапливают магию. Сон-трава, которую использовали в ритуалах.

– Ты знаешь, что это, – сказала Гарра, и это был не вопрос – Я тоже знаю. Я, может, и орчанка, но травы уважаю. Лес уважаю. Не все мы варвары, как вы там думаете.

Лиара молчала, но взгляда от кореньев оторвать не могла. В горле пересохло так, что каждый вдох царапал.

Гарра села на край стола запросто, словно они были старыми подругами.

– Слушай, – сказала она, понизив голос – Я не знаю, понимаешь ли ты меня. Может, ты и правда немая. Может, просто не хочешь говорить. Дело твоё. Но я тебе вот что скажу: он не такой, как ты думаешь.

Лиара отвернулась.

– Нет, ты слушай! – в голосе Гарры появилась настойчивость – Я знаю его с детства. Он жестокий, да. Иногда зверь. Но он не бессердечный. Он просто не умеет иначе. Его отец был чудовищем. В десять лет мальчишку бросили в яму с волками. Выживешь, значит, достоин. Он выжил. И стал таким, каким должен был стать, чтобы выжить снова и снова. Но я видела, как он плакал, когда умерла его кормилица. Он никому не показывал, но я видела.

Лиара молчала, переваривая услышанное.

– Он приказал мне найти эти коренья, – продолжала Гарра – Сам пришёл ночью, разбудил, сунул в руки старый свиток с картинками и сказал: «Найди всё, что здесь нарисовано». Понимаешь? Он рылся в библиотеке. Король орков в библиотеке! Ради тебя.

Травница встала и направилась к выходу.

– Я приду завтра, – бросила она через плечо – Проверю, поела ли ты. И советую поесть. Не ради него, ради себя. Живая нимфа может сбежать, может договориться, может дождаться своих. Мёртвая нимфа, просто мёртвая нимфа.

Засов лязгнул.

Лиара осталась одна, глядя на коренья.

Внутри неё боролись два чувства. Первое гордость, та самая, что заставляла её отказываться от еды перед стражниками и отворачиваться от даров короля. Гордость говорила: «Не прикасайся. Это ловушка. Он хочет купить тебя едой, как домашнего зверька».

Второе голод. Простой, древний, честный голод, который не знал ни гордости, ни политики, ни планов побега. Голод смотрел на коренья и видел не дары врага, а пищу. Жизнь. Силу.

И ещё было третье чувство, которое Лиара не хотела признавать. Любопытство.

Он рылся в библиотеке.

Король орков в библиотеке. Ради неё.

Зачем? Что ему на самом деле нужно? Если бы он хотел только песню, мог бы пытать, угрожать, запугивать. Вместо этого он приносил цветы. Карты. Книги. Коренья, о которых даже некоторые нимфы не знали.

Она вспомнила его лицо. То, как он смотрел на неё вчера. В его глазах был гнев, да. Но было и что-то ещё. Что-то, что она не могла назвать.

Лиара протянула руку и взяла лунный корень.

Он был влажным, прохладным, пах землёй и чем-то сладковатым. Как пахнут сумерки в Роще, когда распускаются ночные цветы. Она поднесла его к губам медленно, всё ещё колеблясь. Гордость кричала где-то на задворках сознания, но голод перекричал её.

Она вдохнула запах. И съела.

Корень оказался горьковатым, но свежим. Совсем как те, что она собирала в детстве с матерью. Живительная сила растеклась по телу, заполняя пустоту, которую она так старательно создавала. Голова перестала кружиться. Руки перестали дрожать. Мир снова обрёл краски.

Лиара закрыла глаза и позволила себе минуту слабости. Минуту, когда она просто чувствовала, как жизнь возвращается в каждую клеточку тела.

Потом она спрятала остатки кореньев под матрас, чтобы никто не знал, сколько она съела на самом деле. Пусть думают, что она всё ещё голодает. Пусть думают, что она слабеет.

Она не слабела.

Она ждала.

Вечером пришёл король.

Она услышала его шаги издалека. Тяжёлые, размеренные, ни с чем не сравнимые. Засов лязгнул, дверь открылась.

Он вошёл, и она сразу заметила, что он выглядит иначе. Уставшим? Обеспокоенным? Под глазами залегли тени, которых не было раньше. Одежда была помятой, словно он спал не раздеваясь.

В руках он держал книгу. Старую, в потрёпанном кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами.

– Я нашёл это в подвалах, – сказал он, и его голос звучал глуше обычного – Говорят, её написал эльфийский мудрец, который жил среди нимф. Не знаю, правда ли это. Но там есть иллюстрации. – он положил книгу на край стола, подальше от корзины Гарры – Может быть, ты захочешь посмотреть.

Он помолчал, ожидая ответа, которого, как обычно, не последовало.

– Я не знаю, что ещё сделать, – вдруг сказал он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, такая неожиданная беспомощность, что Лиара чуть не обернулась – Я могу завоевать государство. Могу разбить армию. Могу заставить советников ползать на брюхе. Но я не могу заставить тебя говорить. И не могу заставить тебя есть.

Он подождал ещё немного.

– Травница сказала, что ты всё ещё не притрагиваешься к еде. – он кивнул на нетронутую корзину Гарры – Я не знаю, чем кормить тебя. Я не знаю, что ты ешь. Я не знаю о тебе вообще ничего.

Лиара молчала.

– Но я узнаю, – сказал Король, и в его голосе снова зазвенела сталь – Я всегда узнаю то, что хочу знать. Таков мой дар. Таково моё проклятие.

Он ушёл.

А Лиара ещё долго сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь, и впервые за всё время плена почувствовала что-то, отдалённо похожее на сомнение.

Сомнение в том, что её враг действительно враг.

Глава 5. Хрупкость фарфора

Глава 5. Хрупкость фарфора

На восьмой день Король понял, что проигрывает.

Не битву. Сражения он не проигрывал уже много лет, и его армии по-прежнему держали границы железной хваткой. Не спор с советниками. Они ворчали, но подчинялись, как подчинялись всегда. И не политическую интригу.

Он проигрывал войну против голода одной-единственной пленницы.

– Она не ест, – сказал Грун, и в его голосе не было ни упрёка, ни злорадства, только сухая констатация факта – Гарра докладывает каждое утро. Корзины стоят нетронутые. Вода в кувшине не убывает. Она пьёт, возможно, но крохи. Ещё неделя и начнутся необратимые изменения.

Они стояли в малом зале совета, тесной комнате без окон, где Гор'тах предпочитал обсуждать дела, не требовавшие присутствия всего клана. На столе громоздились карты, свитки и пустые кубки. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом металла и пота.

Король мерил комнату шагами от стены к стене, как загнанный в клетку зверь. Его собственная клетка была куда больше, чем у нимфы, но отчего-то сейчас он чувствовал себя запертым не меньше.

– Я приносил ей цветы, – проговорил он, не столько обращаясь к шаману, сколько размышляя вслух – Редкие. Такие, что растут только в ущельях. Она съела один, в первый день. Я думал, это поможет.

– Помогло, – кивнул Грун – Один раз.

– Потом были коренья. Гарра нашла всё, что было в свитках. Лунный корень, звёздчатка, сон-трава. Ты говорил, что нимфы питаются таким!

– Питаются. Когда хотят жить. – шаман помолчал, оглаживая амулеты на груди – Проблема не в еде, мой король. Проблема в том, что она не хочет жить здесь. Она не принимает твою пищу, потому что не принимает твой мир. Это не голодовка тела. Это голодовка духа.

Гор'тах остановился и с силой опустил кулак на стол. Кубки подпрыгнули, один покатился и упал на пол, расплескав остатки вина.

– Тогда что мне делать?! – прорычал он – Связать её и вливать воду силой? Заставить есть через трубку, как больных зверей? Приставить к ней охрану, которая будет разжимать ей челюсти?

– Ты можешь, – спокойно ответил Грун – Ты король. Ты можешь всё. Но тогда она возненавидит тебя окончательно, если уже не возненавидела. И ты никогда не услышишь её пения. Никогда.

Эти слова ударили больнее, чем Гор'тах ожидал.

Он тяжело опустился в кресло, как опускаются после долгого боя. Провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами старые шрамы, которые были картой прожитых лет и выигранных войн. Все его победы, все завоёванные земли, все поверженные враги. И всё это меркло перед одной хрупкой девой, которая упрямо отказывалась есть.

– Я думал, что знаю, как обращаться с пленниками, – сказал он глухо – Сломить волю. Показать силу. Заставить бояться, а потом, когда страх укоренится, дать надежду. Маленькую, дозированную. Так ломают диких лошадей. Так ломают вражеских генералов. Так ломали меня самого когда-то.

– Нимфа не лошадь и не генерал.

– Я уже понял!

Он замолчал, уставившись на карту, расстеленную на столе. Горы. Перевалы. Границы. Весь его мир, такой понятный и контролируемый. И где-то в восточной башне этого мира сидело существо, которое не подчинялось ни одной из известных ему логик.

– Я не хочу, чтобы она умерла, – произнёс он наконец. Слова давались тяжело, словно каждое из них было камнем, который нужно было вытолкнуть из груди – Дело не только в песне. Уже не в песне. Я просто не хочу, чтобы она умерла. Не знаю почему.

Грун долго смотрел на своего повелителя. Старый шаман видел Гор'таха ребёнком, юношей, воином, Королём. Видел его в ярости и в печали, в бою и в раздумьях. Но таким растерянным, почти испуганным, он не видел его никогда.

– Я могу дать тебе совет, – сказал шаман – Но он тебе не понравится.

– Говори.

– Перестань пытаться её купить. Ты носишь ей дары, как жених невесте. Ты приносишь карты и книги, как учитель ученику. Ты пытаешься впечатлить её, разжалобить, запугать. Всё сразу. Она не понимает твоих мотивов. Она видит только варвара, который держит её в клетке и почему-то не хочет, чтобы она умерла. Это пугает больше, чем прямая угроза.

– И что же мне делать вместо этого?

– Ничего.

Гор'тах поднял голову.

– Ничего? Ты советуешь мне ничего не делать?

– Я советую тебе перестать давить. Она не готова принять тебя ни как врага, ни как покровителя, ни как кого бы то ни было ещё. Ей нужно время. Пространство. Тишина. Сейчас, каждый твой визит, это напоминание о том, что она в плену. Дай ей забыть об этом хоть ненадолго. Дай ей освоиться. Пусть еду приносит Гарра, она хотя бы женщина, и от неё не исходит угроза. Пусть стража не заглядывает в покои без нужды. Пусть у неё будет иллюзия, что она не в тюрьме, а… – шаман замялся, подбирая слово – В гостях.

– В гостях, – повторил Король с мрачной усмешкой – С браслетом на руке и засовом на двери.

– Иллюзия, – повторил Грун – Но иногда иллюзия это всё, что у нас есть.

Совет закончился ничем, но слова шамана засели в голове Гор'таха, как заноза.

Он не привык бездействовать. Вся его жизнь была чередой действий: быстрых, решительных, часто жестоких. Он брал то, что хотел, и уничтожал то, что мешало. Ожидание было для него синонимом слабости.

Но сейчас слабым выглядел как раз он.

Вечером, вместо того чтобы подниматься в восточную башню, он остался в своих покоях. Сидел у камина, смотрел на огонь и думал. Думал о том, что сказал Грун. Думал о том, что сказала Гарра нимфе: о волчьей яме, об отце, о слезах, которые он прятал от всех.

Он почти никогда не вспоминал детство. Это было бесполезно и больно. Как ковырять старую рану, которая давно затянулась грубой коркой. Но сейчас воспоминания лезли сами, непрошеные, липкие.

Яма. Темнота. Глаза волков, горящие в этой темноте, как угли. Ему десять лет, и он стоит, прижавшись спиной к земляной стене, сжимая в руке обломок кости. Обломок был единственным оружием, которое ему оставили. Отец смотрит сверху, и в его глазах нет ничего. Ни страха, ни надежды, ни любви. Только холодный, оценивающий интерес исследователя, наблюдающего за лабораторной крысой.

«Выживешь – станешь моим наследником. Сдохнешь – значит, такова твоя судьба».

Он выжил. Выполз из ямы на рассвете, покрытый своей и волчьей кровью. Отец кивнул и ушёл, так и не сказав ни слова. А маленький Гор'тах стоял и смотрел ему вслед, и что-то в нём сломалось в тот момент. Или, наоборот, закалилось. Он так и не понял.

С тех пор он не позволял себе слабости. Ни разу. Ни на секунду.

Почему же сейчас, глядя на огонь, он чувствовал себя тем самым мальчиком из ямы?

Потому что она тоже была в яме. Не в волчьей. В каменной, с окном и кроватью, но всё равно в яме. И он был тем, кто смотрел сверху.

Осознание этого обожгло, как пощёчина.

Гор'тах встал и подошёл к окну. Его покои находились в главной башне, выше всех остальных. Отсюда открывался вид на горы, что он показывал на карте. Сейчас их вершины тонули в сумерках, и только снежные шапки ещё светились в последних лучах заходящего солнца.

Где-то там, на востоке, её Роща. Её дом. Её мир, из которого её вырвали и бросили сюда.

Он вдруг представил, что чувствовала она. Не гордость, не презрение, не страх, а тоску. Такую глубокую, такую всепоглощающую тоску по дому, которая перекрывает даже голод. Тоску, ради которой можно отказаться от еды просто потому, что еда здесь не имеет вкуса дома.

Он знал это чувство. В детстве, в первые месяцы после смерти кормилицы, единственного существа, которое любило его, он тоже не хотел есть. Еда казалась пресной, вода горькой, а сон пустым, лишённым сновидений.

Но он справился. Заставил себя есть, пить, жить.

Справится ли она?

В дверь постучали.

– Войдите, – бросил он, не оборачиваясь.

Вошёл слуга. Молодой орк, один из тех, кого приставили к восточной башне.

– Повелитель, – начал он, запинаясь – Я пришёл доложить. О пленнице.

Гор'тах резко обернулся.

– Что с ней?

– Ничего плохого, повелитель! – поспешно добавил слуга – Просто… Трава. Та, что принесла Гарра. Звёздчатка. Её стало меньше.

Король нахмурился.

– Меньше?

– Я пересчитывал клубни утром и вечером, как вы приказали. Утром было восемь. Вечером семь.

Гор'тах почувствовал, как внутри что-то отпустило. Тугая пружина где-то, которую он даже не замечал. Она ела. Тайком, скрывая от стражи, но ела. Значит, не всё потеряно. Значит, она хотела жить, просто не хотела показывать этого.

– Хорошо, – сказал он, и голос прозвучал почти спокойно – Продолжай считать. Но делай это незаметно. Если она поймёт, что мы следим за каждым клубнем, она перестанет есть совсем.

– Да, повелитель.

Слуга поклонился и вышел.

Гор'тах снова повернулся к окну. На губах сама собой появилась усмешка. Кривая, недоверчивая, но всё-таки усмешка.

Она его переиграла.

Притворялась слабой, умирающей. А сама потихоньку ела по ночам, как мышь, что таскает крошки из-под носа кота. Это было умно. Это было достойно уважения.

И это давало ему надежду.

Он всё ещё не знал, как растопить лёд между ними. Не знал, заговорит ли она когда-нибудь. Не знал, услышит ли её пение хотя бы раз в жизни.

Но она была жива. Она боролась. И пока она боролась, у него тоже был смысл бороться.

Он отошёл от окна и направился к двери, но не в восточную башню, туда он обещал себе не ходить сегодня. Вместо этого он спустился в кухню, чем изрядно перепугал поваров, и лично проследил за тем, чтобы в корзину для нимфы положили самые свежие коренья и самые чистые плоды.

– И добавьте ещё цветов, – бросил он напоследок – Тех, что пахнут лесом. Она любит запах леса.

Повара переглянулись, но переспрашивать не рискнули.

А король вернулся в свои покои и впервые за много дней уснул спокойно.