Текст книги "Молчание нимфы и мечты орка (СИ)"

Автор книги: Лина Ровак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 6. Браслет послушания

Глава 6. Браслет послушания

На десятый день Лиара начала изучать браслет.

Не просто смотреть на него с бессильной ненавистью – этому она предавалась в первые дни достаточно, чтобы понять бесплодность такого занятия, – а именно изучать. Методично, холодно, как исследователь, а не как жертва.

Она сидела на кровати, скрестив ноги, и вертела запястье перед глазами, ловя скупой дневной свет, падающий из окна. Металл был тёмным, матовым, без единого намёка на блеск. Он не был похож ни на железо, ни на серебро, ни на какой-либо другой металл, который она знала. Возможно, это был сплав. Возможно, нечто иное, созданное магией, а не кузнечным молотом.

На ощупь браслет был гладким, но не холодным. Это удивляло больше всего. Металл должен быть холодным. Особенно в этом каменном мешке, где даже в полдень воздух оставался промозглым. Но браслет был тёплым. Температуры тела. Словно он был не просто украшением, а частью её самой. Чужеродной, паразитической, но частью.

Никаких застёжек. Никаких швов. Никаких рун или узоров, которые могли бы подсказать природу заклинания. Просто гладкое кольцо, обхватывающее запястье достаточно плотно, чтобы его нельзя было снять, но недостаточно туго, чтобы причинять неудобство.

Изящная, продуманная, жестокая в своей простоте вещь.

Лиара осторожно потянула браслет вверх, к ладони. Он не поддался, словно кожа и металл срослись. Она попробовала повернуть его вокруг оси запястья. Браслет повернулся, но с лёгким сопротивлением, как будто внутри него был какой-то механизм, реагирующий на движения. Она попробовала снова медленнее, внимательнее. Да, определённо: внутри что-то смещалось, крошечные невидимые шестерёнки или, может быть, сгустки застывшей магии.

А потом она сделала резкое движение, просто дёрнула рукой, пытаясь стряхнуть невидимую пылинку.

И вскрикнула.

Нет, она не вскрикнула. Она подавила крик, загнала его обратно в горло, потому что поклялась не издавать ни звука. Но боль была такой неожиданной, такой острой, что на глазах выступили слёзы. Разряд, словно молния ударила прямо в запястье и растеклась по венам до самого плеча.

Лиара замерла, тяжело дыша. Боль отступила так же быстро, как появилась, оставив после себя только ноющую память в мышцах.

Значит, вот как.

Браслет не просто блокировал магию. Он реагировал на резкие движения. Или, точнее, на попытки снять его. В этом был холодный, продуманный расчёт: пленница не могла даже попытаться освободиться, не причинив себе боли. И боль была достаточно сильной, чтобы отбить желание повторять попытку.

Но недостаточно сильной, чтобы причинить настоящий вред.

Лиара закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, но страх отступал, уступая место холодному анализу. Она узнала две важные вещи.

Во-первых: у браслета были пределы. Он не убивал, не калечил, не парализовал. Только причинял боль. Это означало, что его создатель не хотел повредить носителю, только контролировать. Значит, браслет можно было изучать без риска для жизни. Боль она вытерпит. К боли ей не привыкать. Нимфы не знают физической боли так же часто, как люди или орки, но они знают боль магическую, а это куда страшнее.

Во-вторых: браслет был предсказуем. Резкое движение означало разряд. Отсутствие движения не давало ничего. Значит, если двигаться медленно, плавно, осторожно, можно было избежать наказания. Это давало пространство для манёвра. Маленькое, узкое, но всё же пространство.

Она встала с кровати и подошла к окну. Там, за мутным стеклом, лежал мир, до которого было не дотянуться. Но теперь она знала, что дотянуться можно. Нужно только найти способ двигаться медленно. Настолько медленно, чтобы браслет не почувствовал угрозы.

Она подняла руку и начала двигать ею плавно, как водоросль в течении. Запястье поворачивалось, пальцы сгибались и разгибались, браслет скользил по коже и молчал. Не было ни разряда, ни даже лёгкого покалывания.

Лиара позволила себе слабую, едва заметную улыбку.

Она нашла лазейку.

Теперь нужно было понять, что делать с этой лазейкой дальше.

В тот же день она начала экспериментировать.

Сначала просто движения. Она часами сидела на кровати и совершала плавные, медитативные жесты руками, вспоминая ритуальные танцы нимф. Медленный взмах, как крыло бабочки. Плавный поворот кисти, как лепесток, падающий на воду. Она изучала браслет, как изучают дикого зверя: где границы его терпения, на какую скорость он реагирует, какие именно движения вызывают разряд, а какие нет.

К вечеру она знала о нём больше, чем за все предыдущие дни плена.

Браслет реагировал на намерение. Не на движение как таковое, а на попытку освободиться. Если она просто танцевала, пусть даже быстро, пусть даже резко, то разряда не было. Но стоило ей хотя бы мысленно представить, что она снимает браслет, и одновременно дотронуться до него другой рукой, то боль пронзала запястье мгновенно.

Это было почти разумное устройство. Почти живое.

И это пугало сильнее, чем любая грубая цепь.

Но был и ещё один вывод, который Лиара сделала только к концу дня. Браслет реагировал на её магию. Или, точнее, на её отсутствие. Когда она пыталась воззвать к силе, браслет блокировал её не болью, а просто глухой стеной. Но когда она двигалась плавно, не думая о магии, а просто позволяя телу жить своей жизнью, она чувствовала… Что-то. Не магию. Но что-то близкое. Отголосок. Эхо.

Браслет не мог заблокировать саму её природу.

Она была нимфой не потому, что владела магией, а потому, что была рождена ею. Магия была не инструментом, который у неё отняли, а частью её существа, которую нельзя было отнять, не убив её. Браслет мог перекрыть поток, но не мог уничтожить источник.

И однажды, верила Лиара, источник пробьёт плотину.

Вечером пришла Гарра.

Травница появлялась каждый день: проверяла корзины, меняла воду, иногда садилась на край стола и рассказывала что-то. Она не ждала ответа. Просто говорила, заполняя тишину своим низким, чуть хрипловатым голосом. Это было странно, почти уютно, и Лиара ловила себя на том, что ждёт этих визитов. Не потому, что Гарра ей нравилась. Просто в мире, состоящем из камня и молчания, даже голос орчанки был напоминанием о том, что жизнь существует.

– Сегодня холодно, – сказала Гарра, ставя на стол свежий кувшин с водой – В горах снег выпал. Рано в этом году. Обычно снег приходит после Праздника Крови, а Праздник Крови ещё через две недели. Но что-то меняется. Шаман говорит, это из-за тебя.

Лиара, сидевшая на подоконнике, чуть насторожилась.

– Не в плохом смысле, – поспешно добавила орчанка – Просто… Ну, ты нимфа. Ты связана с природой. Когда тебя заперли здесь, природа это почувствовала. И теперь злится. Или грустит. Или и то, и другое.

Она замолчала, перебирая травы в корзине.

– Я не знаю, понимаешь ли ты меня, – сказала она тише – Может, ты сидишь там и думаешь: «Вот глупая орчанка, несёт какую-то чушь». Но я вижу, что ты ешь. Не знаю, когда и как, но ешь. И это хорошо. Это значит, что ты хочешь жить.

Лиара не шелохнулась.

– И ещё я вижу, что ты изучаешь браслет, – продолжала Гарра, и её голос стал совсем тихим, почти шёпотом – Я не скажу королю. Не потому, что я добрая. А потому, что я не знаю, на чьей я стороне.

Травница повернулась к выходу, но на пороге задержалась.

– Я только одно скажу. То, что старый шаман говорил королю, а я подслушала. Браслет ковали в Эпоху Раздора, чтобы сдерживать магов. Но он не вечен. Любой артефакт слабеет со временем, особенно если носитель сопротивляется. Не знаю, поможет ли тебе это. Но ты должна знать.

Она ушла, и засов лязгнул за ней.

А Лиара ещё долго сидела неподвижно, переваривая услышанное. Артефакт слабеет со временем. Носитель может сопротивляться. Она уже сопротивлялась каждым плавным движением, каждой мыслью о свободе, каждым тайным глотком воды, сделанным наперекор тюремщикам.

Значит, она на правильном пути.

Ночью, когда замок затих и только шаги стражников изредка нарушали тишину, Лиара начала новый этап своего исследования.

Она встала посреди комнаты и закрыла глаза. Представила себе лес. Не Священную Рощу, до неё было слишком далеко, а просто лес. Деревья, чьи корни уходят глубоко в землю. Ветер, играющий листвой. Воду, текущую под камнями.

Она не пыталась воззвать к магии. Она просто позволяла себе быть частью этого воображаемого леса.

И начала двигаться.

Медленно. Так медленно, что движение было почти незаметным. Её тело вспоминало ритуальные танцы, которые она знала с детства. Руки поднимались и опускались, как ветви под ветром. Стопы скользили по каменному полу, но ей казалось, что она ступает по мху. Браслет молчал.

Она танцевала.

Впервые за десять дней плена она делала то, что составляло её суть. Пусть без магии. Пусть в каменном мешке. Пусть под бдительным оком артефакта, готового наказать за любое резкое движение. Она танцевала, и в этом танце была свобода.

Потому что свобода это не отсутствие стен. Свобода это способность оставаться собой, даже когда стены смыкаются.

Она танцевала, пока не взошло солнце.

И когда первые лучи упали на каменный пол, она остановилась, тяжело дыша, но чувствуя себя живее, чем все предыдущие дни вместе взятые.

Что-то изменилось.

Она не могла сказать, что именно. Может быть, браслет чуть-чуть ослаб. Может быть, её собственная воля укрепилась. А может быть просто впервые за долгое время она вспомнила, кто она такая.

Не пленница. Не трофей. Не игрушка.

Нимфа.

И пока она помнила это, у неё было оружие, которое ни один браслет не мог отнять.

Глава 7. Укрощение гнева

Глава 7. Укрощение гнева

Совет начался скверно.

В большом зале, где обычно собирались вожди кланов, пахло сыростью и старым деревом. Факелы горели, отбрасывая на стены пляшущие тени. За длинным каменным столом расселись двенадцать фигур. Старые воины, убелённые шрамами и сединами, чьи голоса звучали редко, но веско. Это был Военный Совет, и собирался он только тогда, когда речь шла о делах, касающихся всего королевства.

Сегодня речь шла именно о таком деле. И Гор'тах знал это с той минуты, как переступил порог.

– Люди стягивают войска к Железным болотам, – докладывал Фарг, командующий южными гарнизонами, водя пальцем по карте – Две, возможно, три тысячи копий. Пока не нападают, но границу переходят регулярно. Разведчики докладывают, что те ищут броды.

– Пусть ищут, – бросил кто-то из молодых вождей – Болота сами их сожрут. В прошлом году сожрали, и в этом сожрут.

– В прошлом году у них не было мага, – возразил Фарг – Теперь есть. Какой-то отступник из имперской академии. Он осушает топи.

По залу пробежал недовольный гул. Магия людей всегда была проблемой. Грубая, нестабильная, но опасная в своей непредсказуемости. Если имперский маг научился осушать болота, южная граница переставала быть естественной крепостью.

Гор'тах слушал молча, барабаня пальцами по подлокотнику. Мыслями он был не здесь. Точнее здесь, но не полностью. Часть его сознания постоянно возвращалась в восточную башню, к окну, за которым сидела неподвижная фигура с серебристыми волосами.

Она ела. Это было главное.

Слуга докладывал каждое утро: минус один клубень, минус два ореха, вода в кувшине убывает медленно, но неуклонно. Она всё ещё притворялась голодающей, но уже не голодала. Это была маленькая победа, которую он не мог отметить и которой не мог поделиться ни с кем, кроме Груна и Гарры.

– Повелитель!

Окрик выдернул его из размышлений. Он поднял голову и встретился взглядом с Драгой. Он был старым вождём северных кланов, сухим, жилистым орком. Драга был одним из немногих, кто ещё помнил отца Гор'таха, и одним из тех, кто никогда не упускал случая напомнить об этом.

– Ты не слушаешь, – произнёс Драга, и это был не вопрос.

– Я слышал достаточно, – ответил Гор'тах ровным тоном – Люди ищут броды. Маг осушает болота. Нужно отправить подкрепление на юг. Три сотни копейщиков и полусотню конных. Фарг, займись.

– Уже занялся, – кивнул Фарг.

– Тогда что ещё?

В зале повисла тишина. Та особенная, напряжённая тишина, которая предшествует чему-то неприятному. Гор'тах почувствовал её кожей, как чувствуют приближение грозы.

– Мы хотели поговорить о другом, – сказал Драга, и его тон не предвещал ничего хорошего – О твоём… Трофее.

Пальцы Короля замерли на подлокотнике.

– Продолжай.

– Воины шепчутся, – Драга обвёл взглядом остальных вождей, ища поддержки – Говорят, Король потерял голову. Говорят, он проводит все вечера в восточной башне. Говорят, он таскает цветы и фрукты, как мальчишка на побегушках у первой красавицы.

Кто-то из молодых вождей хмыкнул. Кто-то отвёл глаза. Большинство сидело неподвижно, ожидая реакции.

– И что с того? – спросил Гор'тах, и его голос был тих. Слишком тих для того, кто славился своей яростью.

– С того, что ты ставишь под удар весь клан, – отрезал Драга – Нимфа не просто красивая зверушка. Это оружие. Ты держишь её в башне, как фарфоровую куклу, вместо того чтобы использовать. Её магия могла бы осушить болота быстрее, чем люди успели бы перейти границу. Её пение могло бы усыпить вражескую армию. А ты…

– А я что?

– А ты сохнешь по ней, как юнец!

Последние слова упали в тишину, как камень в воду, и так же пошли кругами. Вожди замерли. Гор'тах медленно, очень медленно поднялся с трона.

Он был огромен. Всегда был огромен. Но сейчас, в гневе, он казался ещё больше, ещё страшнее. Шрамы на его лице побелели. Глаза сузились, превратившись в две золотые щели.

– Подойди, – сказал он Драге – Ближе.

Старый вождь побледнел, но не двинулся с места.

– Ты обвиняешь своего короля в слабости, – продолжал Гор'тах, и каждый звук его голоса был как удар молота по наковальне – Ты говоришь, что я сохну по пленнице. Ты смеёшься надо мной. Здесь, в этом зале, перед лицом Совета.

– Я не смеюсь, – начал Драга, но осёкся.

Король перемахнул через стол одним движением. Кубки и карты полетели на пол. Кто-то вскрикнул. Кто-то отшатнулся.

А Гор'тах уже стоял перед Драгой вплотную, грудь к груди, и его лицо было в нескольких дюймах от лица старого вождя. От короля пахло металлом и яростью, тем особым запахом, который появлялся у него только перед смертоубийством.

– Ты забыл своё место, – прорычал он – Ты забыл, кто сделал тебя вождём. Кто дал тебе земли. Кто сохранил тебе жизнь, когда южные кланы пришли за твоей головой.

– Я…

– Молчи!

Удар пришёлся снизу не кулаком, а основанием ладони, в челюсть. Драга отлетел к стене, врезался в каменную кладку и сполз на пол, хрипя и зажимая разбитое лицо. Кровь текла сквозь пальцы, капала на камень.

Гор'тах стоял над ним, тяжело дыша. В зале было тихо, как в склепе.

– Кто-нибудь ещё хочет обсудить мои личные дела? – спросил он, обводя взглядом Совет.

Молчание.

– Кто-нибудь ещё считает, что я веду себя как мальчишка?

Никто не ответил.

– Тогда Совет окончен. Фарг, займись югом. Остальные свободны. А ты, – он бросил взгляд на Драгу, который пытался подняться, цепляясь за стену – Ты запомнишь этот день. Если ещё раз я услышу от тебя или от кого-то другого хотя бы слово о том, что я «сохну» по пленнице, я не ограничусь сломанной челюстью. Я надену твою голову на пику у ворот.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа.

В коридоре его догнал Грун.

Старый шаман появился из тени, как призрак. Неслышно, как он умел. Гор'тах даже не обернулся, но знал, что он здесь. Чувствовал.

– Ты был прав, – сказал Король, не сбавляя шага.

– В чём именно? – спросил шаман, пристраиваясь рядом.

– Они видят. Мою слабость. Они видят её и будут использовать.

– А ты уверен, что это слабость?

Гор'тах остановился так резко, что Грун едва не врезался ему в спину.

– Что ты хочешь сказать?

Шаман помолчал, теребя амулет на груди.

– Я много лет служил твоему отцу, – начал он – Твой отец был великим воином. Великим завоевателем. Но он не был мудрым. Он считал, что сила это единственное, что имеет значение. Он никогда никого не любил. Даже тебя.

– Я знаю.

– Ты не такой. Ты всегда был не такой. Ты умеешь чувствовать и в этом твоя сила, а не слабость. Твой отец мог раздавить врага. Ты можешь заставить врага склониться добровольно. Это разные вещи.

– Драга не склонился добровольно, – мрачно усмехнулся король – Я сломал ему челюсть.

– Драга дурак. Дураков иногда нужно бить. Но дело не в Драге. Дело в том, что ты испугался. Когда он сказал, что ты сохнешь по нимфе, ты испугался, потому что это правда.

Гор'тах хотел возразить. Открыл рот и закрыл.

Правда. Это было правдой.

Он не просто хотел услышать её пение. Не просто хотел обладать ею как трофеем. Его тянуло к ней иррационально, необъяснимо, как магнитом. В её присутствии его вечная ярость стихала, превращаясь во что-то иное. Что-то, чему он не знал названия.

– Это ничего не меняет, – сказал он наконец – Она всё ещё пленница. Я всё ещё король. И мои враги всё ещё будут использовать любую слабость.

– Да. Но слабость, которую ты признаёшь, перестаёт быть слабостью. Она становится частью тебя. А с частью себя можно работать.

Грун поклонился и ушёл, оставив Короля одного в тёмном коридоре.

Гор'тах стоял, прислонившись к стене, и слушал, как где-то вдалеке завывает ветер. Замок жил своей жизнью: внизу перекликалась стража, на кухне гремели котлы, в казармах кто-то смеялся. А он стоял один, и его мысли снова вернулись в восточную башню.

Она сейчас сидит у окна. Смотрит на горы. Думает о своём доме.

Или, может быть, танцует в темноте, как докладывал ночной стражник. Тот самый, что клялся, будто видел сквозь замочную скважину, как она двигалась в лунном свете, плавно и беззвучно, точно водоросль в реке.

Он запретил стражнику рассказывать об этом кому-либо ещё. Не хотел, чтобы её танец стал ещё одним поводом для сплетен. Но сам хранил этот образ в памяти, как драгоценность.

Она танцевала. Значит, не всё в ней умерло.

Значит, надежда ещё была.

Вечером он нарушил обещание, данное самому себе, и снова поднялся в восточную башню. Шагал медленно, прислушиваясь к тишине. Стражники вытянулись по стойке смирно, но он даже не взглянул на них.

У двери он остановился.

Что он скажет? Что он хочет увидеть её? Это глупо. Что он беспокоится о ней? Ещё глупее.

Он не знал, что сказать. Но знал, что должен войти.

Засов лязгнул.

Она была там, как всегда. Но сегодня что-то изменилось. Она не сидела, отвернувшись к окну. Она стояла посреди комнаты, словно застигнутая врасплох. И смотрела на него.

Прямо. В глаза.

Впервые за всё время.

Гор'тах замер на пороге. Сердце пропустило удар, он чувствовал это физически, как пропускает удар хорошо отлаженный механизм, в который попала песчинка.

Её глаза были зелёными. Он знал это и раньше, но сейчас, в полумраке покоев, они светились собственным светом. Как два изумруда, в глубине которых горел огонь. В них не было страха. Не было презрения. Было что-то иное, оценивающее, изучающее.

Она смотрела на него так же, как он смотрел на неё.

Как на загадку.

– Я не хотел мешать, – сказал он, и его голос прозвучал глухо – Просто проверял, всё ли в порядке.

Она не отвела взгляда.

– Гарра говорит, ты больше не отказываешься от еды. – он помолчал – Это хорошо.

Тишина.

– Я не буду задерживаться, – произнёс он и уже повернулся к двери, как вдруг услышал звук.

Тихий. Почти неуловимый.

Шелест ткани. Это она сделала шаг. Всего один шаг, от окна к центру комнаты. Не к нему. Но и не от него.

Он обернулся. Она стояла, опустив руки, и смотрела на него всё так же прямо, всё так же изучающе. И в её взгляде Гор'тах прочитал то, чего не видел раньше.

Не доверие. До доверия было ещё далеко.

Но любопытство.

Чистое, незамутнённое любопытство существа, которое начало задавать вопросы и пока не нашло ответов.

Он кивнул медленно и уважительно, как равной.

И вышел.

А в груди у него впервые за много дней было тепло.

Глава 8. Первый звук

Глава 8. Первый звук

День начался с дождя.

Лиара проснулась от монотонного стука капель о стекло. Звука, который в Роще всегда приносил умиротворение. Дождь означал, что земля напьётся, что корни деревьев получат влагу, что грибы вылезут из-под мха и раскрасят лес алыми и золотыми шляпками. Дождь был благословением.

Здесь, в каменной башне, он звучал иначе. Глуше. Холоднее. Словно сама природа за пределами замка плакала о чём-то, чего не могла исправить.

Она встала, потянулась медленно, плавно, помня о браслете, и подошла к окну. Горные пики тонули в серой пелене. Двор внизу опустел: орки попрятались от непогоды, только часовые у ворот мокли в своих кожаных плащах, похожие на изваяния.

Утро прошло, как проходили все утра. Гарра принесла свежие коренья и воду, сменила поднос, что-то рассказала. На этот раз рассказ был о том, что Король вчера сломал челюсть какому-то старому вождю. Лиара слушала вполуха. Ей не было дела до орочьих драк и политики. Ей было дело только до одного, как отсюда выбраться.

Но день готовил сюрприз.

Ближе к вечеру дождь усилился. Ветер завывал в бойницах, где-то хлопала незакрытая ставня, и весь замок гудел, как гигантский улей. Лиара сидела на кровати, подобрав ноги, и пыталась читать книгу, которую Король принёс несколько дней назад.

Это был старый фолиант в кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами и выцветшими чернилами. «О природе лесных духов», – гласило заглавие, выведенное витиеватым эльфийским шрифтом. Лиара знала этот язык, всех нимф учили эльфийскому с детства. Но книга была написана так давно, что некоторые обороты казались архаичными.

Автор был эльфийский мудрец по имени Элиан Златогласый. Он утверждал, что провёл среди нимф двадцать лет. Иллюстрации в книге были прекрасны: танцующие фигуры в лунном свете, священные рощи, ритуальные хороводы. Но текст… Текст был полон ошибок. Автор путал нимф с дриадами, приписывал им способности, которых у них никогда не было. И делал выводы, от которых Лиаре хотелось смеяться или плакать.

«Нимфы не владеют членораздельной речью и общаются посредством мелодических звуков, схожих с пением птиц, каковое пение, впрочем, лишено грамматической структуры и служит лишь для выражения простейших эмоций».

Лиара фыркнула от этого текста.

Не владеют членораздельной речью! Она в совершенстве знала три языка и ещё на двух могла объясниться. Она читала трактаты по магической теории и писала стихи. А этот эльфийский мудрец, проживший среди нимф двадцать лет, даже не понял, что они просто не хотели с ним разговаривать.

Она перелистнула страницу и замерла.

В двери лязгнул засов.

Она не обернулась, привычка, выработанная за две недели плена. Но что-то в звуке шагов заставило её насторожиться. Король вошёл не как обычно. Он не заполнял собой пространство с порога, не шагал к столу, чтобы положить очередной дар. Вместо этого он замер у двери, словно колеблясь.

– Я принёс ещё одну книгу, – сказал он.

Голос звучал иначе. Тише. Неувереннее. Так мог бы говорить воин, впервые взявший в руки не меч, а кисть.

Лиара всё-таки обернулась.

Он стоял, держа в руках небольшой томик в тёмном переплёте. Одежда на нём была мокрой от дождя, капли ещё стекали с волос на плечи, и весь его вид выражал странную, неожиданную уязвимость. Огромный, страшный, покрытый шрамами Король орков выглядел как мальчишка, который промок до нитки и не знает, куда девать руки.

– Это не эльфийский трактат, – продолжал он – Это… Другое. Легенды. Те, что рассказывают у наших костров. О нимфах. О духах леса. Обо всём таком.

Он положил книгу на край стола аккуратно, словно она была хрустальной.

– Я не знаю, правда ли то, что там написано. Но там есть одна история. О нимфе, которая полюбила смертного. – он помолчал – Я подумал, тебе может быть интересно.

Лиара смотрела на книгу. Потом на него. Он не уходил, стоял и ждал, хотя обычно сразу покидал покои, оставив очередной дар. Сегодня что-то было иначе.

– Ты умеешь читать? – спросил он вдруг.

Вопрос был задан так просто, так по-человечески, что Лиара чуть не ответила. Слова «конечно, умею» уже поднялись к горлу, но она сдержала их в последний миг. Только приподняла бровь едва заметно, но он заметил.

– Я не хотел оскорбить, – поспешно добавил он – Просто я не знаю, чему учат нимф. Может, вы читаете мысли друг друга. Или общаетесь через сны. Или вообще не нуждаетесь в книгах.

Она молчала.

– У нас мало книг, – продолжал он, и в его голосе появилась какая-то новая интонация, почти задумчивая – Мой отец считал, что воину не нужна грамота. Что меч и так пишет всё, что нужно, на телах врагов. Меня научил читать шаман. Тайком. Когда отец узнал, он выпорол нас обоих.

Он усмехнулся криво, невесело.

– Но я всё равно научился. Назло.

Лиара слушала. Она не хотела слушать, но слушала. Что-то в его рассказе задевало струны, о существовании которых она не подозревала. Может быть, то, как он говорил об отце. Может быть, то, как он сказал «назло», с той же упрямой гордостью, с какой она сама отказывалась говорить.

– Та книга, – он кивнул на фолиант, что она читала раньше – Она на эльфийском. Я не всё понял. Но картинки красивые.

Он подошёл ближе, не вторгаясь в её пространство, но достаточно, чтобы она могла разглядеть капли дождя на его лице. От него пахло грозой и мокрой кожей.

– Можно? – спросил он, указывая на книгу.

Лиара колебалась. Потом кивнула, едва заметно, но он снова заметил.

Он взял фолиант, открыл и начал читать. Вслух.

Это было… Ужасно.

Эльфийский язык, плавный и музыкальный, в его устах превращался в набор гортанных и коверканых звуков. Он путал падежи, проглатывал окончания, делал ударения там, где их быть не могло. Фраза «легкокрылые дочери леса» в его исполнении прозвучала как «легкокрылые дочери лося», а «благословенная роща» превратилась в «благословенная рожа».

Лиара слушала и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то странное. Давящее. Требующее выхода.

Она пыталась сдержаться. Честно пыталась. Сжимала губы, кусала щёки изнутри, отводила взгляд.

Но когда он, старательно хмуря брови, прочитал «серебристые нимфы, танцующие в лунном сиянии» как «серебристые нимфы, тазующие в лунном сиянии», она не выдержала.

Звук вырвался сам.

Тихий. Короткий. Почти неуловимый.

Смешок.

Она зажала рот рукой, но было поздно. Звук уже прозвучал. Лёгкий, как звон колокольчика, чистый, как ручей. Он разнёсся по комнате и замер, оставив после себя звенящую тишину.

Король замер.

Книга застыла в его руках. Золотые глаза расширились. Он смотрел на Лиару так, словно увидел чудо. Словно она только что не рассмеялась, а зажгла звезду.

– Ты… – начал он и осёкся.

Она отвернулась, проклиная себя за слабость. Две недели. Две недели она держалась. Две недели ни звука. И всё рухнуло из-за того, что огромный орк не умел читать на эльфийском.

– Это был смех, – произнёс он, и в его голосе звучало благоговение – Ты смеялась.

Она не отвечала.

– Ты умеешь смеяться. Значит, ты умеешь говорить. Ты просто не хочешь.

Она упрямо смотрела в стену.

– Я не буду заставлять, – сказал он после долгой паузы – Я же говорил: не хочу, чтобы ты заговорила от боли или страха. Если ты молчишь, то значит у тебя есть причина.

Он закрыл книгу и положил её на стол.

– Но теперь я знаю, что ты умеешь смеяться. – в его голосе появилась невидимая улыбка, но слышимая – Это больше, чем я ожидал.

Он направился к выходу. У двери остановился.

– Завтра я принесу другую книгу. На всеобщем. Может быть, в ней будет меньше «тазующих» нимф.

И вышел.

А Лиара осталась сидеть, чувствуя, как горят щёки. Она проиграла битву. Маленькую, незначительную, но проиграла. Он услышал её голос. Вернее, её смех. Но смех это тоже голос. Тоже звук. Тоже оружие, которое она поклялась не отдавать.

И всё же…

И всё же, когда она вспоминала, как он старательно, с каменным лицом выговаривал «тазующие в лунном сиянии», уголки её губ снова ползли вверх. Против воли. Против всех клятв.

Он был смешон.

Огромный, страшный король орков, чьё имя внушало ужас целым народам, не умел читать на эльфийском. Он, кто мог раздавить её одной рукой, стоял посреди комнаты и старательно коверкал слова, просто чтобы… Что? Развлечь её? Показать, что он тоже уязвим?

Она не знала.

Но впервые за всё время плена она подумала о нём не как о враге. А как о чём-то ином. О чём, она ещё не понимала.

Ночью дождь стих. Выглянула бледная луна, но всё же настоящая. Её свет лёг на каменный пол серебристой дорожкой.

Лиара стояла у окна и смотрела на неё. Где-то там, под той же луной, её Сёстры пели ночные гимны. Они, наверное, всё ещё искали её. Или уже оплакивали. Она не знала, что хуже.

Она думала о смехе. О том, как он вырвался наружу помимо её воли. О том, как загорелись глаза короля, когда он его услышал.

Он назвал это чудом. Смех чудом.

Что за странный народ, эти орки? Что за странный король?

Она провела пальцем по стеклу, рисуя невидимые узоры. Ей нужно было бежать. Она должна была бежать. Но с каждым днём, с каждым разговором, пусть односторонним, с каждым нелепым подарком и коверканным эльфийским словом, побег казался всё более далёким. Не невозможным. Просто далёким.

Как будто между ней и свободой вырастала стена. И эта стена была не из камня. Она была из чего-то другого.

Из чего, Лиара пока боялась себе признаться.