Текст книги "Моя Мия. На осколках первой любви (СИ)"

Автор книги: Лина Коваль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Больше всего на свете я хотела бы в душ, но в доме бабушки Гали, как она нас просила её называть, водопровода нет. А учитывая погодные условия, мы застряли здесь как минимум на выходные.

В общем, по словам соседа, к которому наведался Мирон с утра, грейдер приедет только в понедельник, а сегодня только суббота.

– Вот ты не начинай, – вздыхает Мир, убирая телефон в карман.

– Да куда уж мне…

Громов задумчиво потирает бровь и садится на кровать, чтобы натянуть носки. Пока он не видит, пытаюсь проломить взглядом тёмный затылок.

– Всё слышала, да? Прости. Она извинится.

– Не надо, – хмурюсь. – Её извинения будут лживыми.

Как и она сама.

– Что сказал Руслан? – спрашивает Мир, кивая на мой яблофон.

– Будет с тобой серьёзно разговаривать по приезду.

– Пфф… – качает он головой и переводит на меня ироничный взгляд. – Кто бы сомневался. А твой парень не ревнует?!

– К тебе?.. Нет... Что ты?.. – издеваюсь.

– Пойду снег пооткидываю.

– Как знаешь, – пожимаю плечами.

Заняться здесь абсолютно нечем, поэтому привожу себя в порядок и решаю выйти к хозяйке дома. Помогаю убрать посуду после завтрака, и за тихими разговорами мы вместе готовим борщ на обед.

– Вы извините, что мы вам надоедаем, – прошу виновато.

– Ой да, перестань, – улыбается бабушка Галя, поправляя цветастый платок. – Я старуха, живу одна. Внуки раз в полгода заезжают, мне тем более в радость, что рядом кто-то.

Вчера вечером Галина Сергеевна рассказала нам, что её муж умер два года назад после продолжительной болезни, а дети ещё по молодости в город переехали. Звали бабушку с собой после смерти Михаила Ивановича, но она отказалась уезжать из своей деревни. "Тут и помру" – сказала.

Осматриваю небольшую кухню. Обстановка небогатая, но чистота для пожилого человека завидная. В сверкающем белом буфете старинная посуда и несколько фотографий.

Поднявшись, изучаю их внимательно.

На одной узнаю́ однокурсника Громова, а на другой – саму бабушку Галю.

Входная дверь хлопает, по босым ногам проносится холод. На несколько секунд озираюсь на вошедшего в дом Мирона, и снова смотрю старые снимки в буфете.

В углу, самой последней, располагается фотография молодого человека. Образ его практически неразличим, так как видно, что карточку рвали и склеивали несколько раз.

– А это ваш муж? – киваю.

– Это? – выглядывает женщина, – нет, – качает головой и поднимается. – Это Саша…

– Саша? – наблюдаю, как она открывает буфет и извлекает из него фотографию.

– Моя первая любовь.

Округляю глаза. Морщинистые руки разглаживают симпатичное мужское лицо на фотоснимке.

– Муж несколько раз находил в документах, рвал от злости. А я потом склеивала.

Что-то в моей душе отзывается на светлую грусть в голосе этой женщины и вдруг так непреодолимо хочется исправить то, что совершил её муж.

– Я могу перенести изображение на бумагу, – предлагаю неловко.

– Да? Правда?

– Конечно, – улыбаюсь, машу рукой и бегу в комнату, выделенную нам с Мироном.

Хватаю свой рюкзак, достаю из него блокнот и простые карандаши. Вернувшись на кухню, устраиваю снимок на столе поудобнее и кинув короткий взгляд на наблюдающего за мной Громова, усаживаюсь за работу.

– Я ведь за него выйти замуж хотела, – говорит хозяйка с тёплой улыбкой. – Даже свататься Саша ко мне приходил, – смеётся.

– А почему за другого вышли, если не секрет? – спрашиваю, немного отвлекаясь.

– Трудно сказать, – вздыхает. – Пошла на поводу у своих родителей. У Мишиной семьи дом был больше, огород десять соток, отдельная комната опять же…

Не знаю, что сказать, поэтому молча штрих за штрихом отрисовываю портрет.

Радуюсь, что появилась на свет именно в своё время и мои родители достаточно обеспечены для того, чтобы я не выбирала свою судьбу, отсчитывая квадратные метры, как эта замечательная женщина.

Нет, я ни в коем случае не обвиняю… Просто, сама так не хочу.

– А Саша вас легко отпустил?

– Переживал, конечно. Приходил, стучался… Потом уехал из нашей деревни. На Дальний Восток, в экспедицию, – замолкает. – Там погиб. Сорвался со скалы. Больше я его не видела.

Вздрагиваю и задеваю испуганным взглядом Мирона. Тот нахмуривается, поднимается со стула и идёт на меня.

Молча склоняется, изучая, что я успела перенести на бумагу.

– Здесь, – пальцем показывает. – Должны быть плавнее линии.

Галина Сергеевна продолжает.

– Вы не думаете, ребятки, мы с Мишей очень даже счастливо жили. Со временем я и его полюбила.

Громов приближается теперь сзади. Замираю, когда мою руку захватывает мужская ладонь, а распущенных по плечам волос касается колючая щека.

– А разве можно так? – спрашиваю Галину Сергеевну дрожащим голосом. – Разлюбить?!

Душа вибрирует и клокочет. Кажется, вот-вот сердце выпрыгнет.

Вот ведь он.

Мой. Первый. Самый любимый.

Как? Как можно разлюбить?!

– Любовь... – тянет она. – С Сашей было всё в новинку. Людям часто кажется – всё первое, самое лучшее… Первые шаги, первый учитель, первая зарплата…

Громов и вида не подаёт, обхватив мою руку, помогает смягчить овал лица. Вторую руку размещает на моём плече.

– А это не так? – сглатываю ком в горле. Тело за моей спиной прижимается ближе, ладонь тяжелеет.

– Может, и так. Только ведь чувства разные бывают. Сашу я всегда помнила и сейчас вот, – кивает на буфет. – Вспоминаю. А Миша… Стал моей семьёй, опорой, моим домом. Он был мне верен. Прекрасный, заботливый отец. Уважаемый человек в нашей деревне. До последнего слыл лучшим среди электриков.

– То есть можно второй раз полюбить и быть счастливой? – уточняю.

Мирон захватывает мою руку посильнее, украдкой наблюдаю, как скулы на его лице сжимаются.

– Ай, – пищу. – Больно, Мир.

– Прости, – морщится он и наконец-то отлепляется.

Облегчённо вздыхаю и потираю пылающую щёку.

– Конечно, можно, девочка, – отвечает женщина. – Всё ведь от тебя зависит. Главное, открываться новым чувствам и довериться другому человеку. Любви на земле так много. Она во всём. Вокруг нас и, главное, в нас самих…

– Спасибо, – кинув равнодушный взгляд на Мирона, пододвигаю к ней то, что у нас получилось. – Вы меня очень вдохновили своим рассказом.

– Мирош, подай очки, – просит она, указывая на буфет. – Так, ребятки, посмотрим...

Разглядев портрет, улыбается и вздыхает. Без надрыва и без драмы. Просто… сентиментально, что ли. Как по доброму старому другу.

– Красиво вышло. Спасибо вам большое, – счастливо качает головой.

– У вас баня функционирует? – спрашивает Мир, глядя в окно на территорию за домом.

– Конечно, у нас здесь помыться больше негде.

– Ой, класс, – хлопаю в ладоши, разминая шею. – А можно нам…

– Надо только воды из колодца натаскать. С соседней улицы.

– Сделаем, – гремит Мирон резковато.

Молча накидывает на футболку свою куртку, отстранённо кивает и выходит за дверь.

Глава 27. Разгорячённая Мия.

Остаток дня пытаюсь как следует утрамбовать в голове разговор с Галиной Сергеевной, умудрённым опытом человеком и взрослой женщиной, прожившей счастливую жизнь.

Ничего нового, к слову.

То же самое, о чём мне всегда твердил отец. Мама же раздражительно качала головой, но при мне никогда не спорила.

А папа повторял: «Первая любовь – это несерьёзно. Порой до чего только не доводит, особенно молоденьких девиц». Он вообще с самого нашего детства не очень любил, когда я говорила о Мироне или кто-то шутил по поводу нашей крепкой дружбы.

Всё время было ощущение, что отец как бы мимо ушей пропускает. Будто что-то неважное и… нелепое?..

Словно мои чувства – пыль придорожная. Прибьёт дождичком и ладно.

– Что делаешь? – хмурится Мирон, заходя в «нашу» комнату.

– Фотографии пересматриваю.

Киваю на экран телефона и нервно сглатываю, когда он неожиданно стягивает мокрую от пота футболку. После того как с баней было улажено, Громов решил вдруг колоть дрова.

В общем, с нашего разговора на кухне, я его не видела.

– Мобильного интернета здесь нет, – дрожащим голосом продолжаю. – Поэтому, как и в самолёте во время полёта – чищу память.

– Ясно, – кивает он не глядя. Словно я его обидела чем?.. – Баня готова. Первая пойдёшь?

– Да, – вскакиваю с места.

Убираю телефон на подоконник и быстро поправляю топ.

– Ты была хоть раз, Алиева? – спрашивает грубовато. – В бане-то была?

Ещё и по фамилии. Индюк!

– Конечно. В отпуске, – отвечаю невозмутимо.

Зловещий смех заполняет душную от натопленной печи комнату.

– В отпуске… – морщится. – Здесь настоящая русская баня. Деревенская.

– И что там? – непонимающе уставляюсь на его лицо. Тоже завожусь. – Мыши?!

– Не удивлюсь, – пожимает плечами Мир и наблюдая за моей реакцией поспешно добавляет: – Но пока топил и воду таскал – ни одной не видел.

Хмм…

Допустим, ладно!

Тяжело вздохнув, одеваюсь. Затем молча наблюдаю, как Мир натягивает куртку прямо на голые плечи и вслед за ним выхожу на улицу.

Задерживаю дыхание от ударяющего в лицо холода. Это немного отрезвляет!

Почему он так себя ведёт? Я ничего ему не сделала.

Раздумываю над природой его плохого настроения, мы как раз проходим небольшой крытый двор, длинную поленницу и оказываемся на улице. Стараюсь удержаться на узкой дорожке в своих скользких уггах, пока мы не добираемся до небольшой избушки, похожей на ту, что была у Бабы-Яги, только без куриных ног.

– Иди, – отстранённо кивает Мирон на низкую дверь.

Озираюсь и нервно всхлипываю. Раньше я без проблем могла проявить при нём любое чувство – растерянность, слабость, страх.

Сейчас же…

Увы, безграничное доверие между нами смывается. Рассеивается, как и наша дружба. Я это чувствую. А он?..

– Я боюсь, – всё же решаюсь быть искренней.

– В смысле? – косится непонимающе.

– Ну… хмм… я в первый раз такое вижу, – раздражаюсь. – Бли-ин!..

Чего он хочет от меня?

Я же не в Последнем Герое участвую?..

Бани, в которых я бывала, располагались при пятизвёздочных отелях или больших загородных комплексах, куда отец возил нас на выходные.

Здесь же низкая сторожка с покосившейся дверцей и прибитым к ней войлоком. Что там внутри? Как всё устроено?

Это ведь не квест с бутафорией. Реальная жизнь.

– Ладно, всё Громов, – взрываюсь как сигнальная ракета. – Я не пойду.

Помру от грязи!

Но туда не пойду!

Разворачиваюсь и запахиваю пуховик поплотнее. Холод покалывает щёки и пробирается с вдыхаемым ледяным воздухом внутрь.

С одной стороны, мне ужасно хочется в тепло. Там внутри этой избушки, наверное, здорово. Погреться и помыться.

Два дня без душа – перебор.

С другой…

– Блядь!.. – перебивает мои мысли звериный рёв за спиной.

– Твою мать!.. Как ты мне дорога, Карамелина!.. – рычит Мирон и резко хватает за руку. – Всю душу мне вымотала, коза.

– Я твою душу даже не трогала, – ворчу под нос, переставляя ноги. – Сам козёл, понятно?..

Из-за открытой в баню двери вокруг нас поднимается облако пара. Это очень символично, потому что мы оба на взводе.

Внутри жарко.

Вкусно пахнет хвоей от веника, который висит над потолком. Аккуратно укладываю полотенце и мужскую хлопчатобумажную футболку, которую мне выдала Галина Сергеевна. Неудобно, конечно, но главное – всё чистое.

Мирон без разговоров отворачивается к двери, стряхивает с рук куртку, вешает её на гвоздик, вбитый в стену, и усаживается на край лавки спиной.

Понимая, что таким образом, он предлагает мне помыться, быстро раздеваюсь: стягиваю легинсы с бельём и топ.

Я абсолютно голая, а помещение вокруг нас размерами со спичечную коробку.

Мамочки…

Сердцебиение не даёт покоя.

Несмотря на адское пекло, кожа мурашками покрывается. От вида обнажённых широких плеч Мирона бабочки в моём животе играют свадьбы и стремительно размножаются.

– Давай быстрее, – говорит он сквозь зубы, сбивая мой романтически-похотливый настрой. – Шевелись.

Пытаюсь разобраться с крышкой на фляге с водой. От досады ничего не выходит.

– Я не понимаю, – закатываю глаза. – Что я сделала такого? Почему ты всё время мне грубишь?

– Тебе кажется.

– Нет, – обрубаю. – Не ври мне. Я видела, как ты общаешься с Ладой. Ты можешь быть ласковым и вежливым, когда захочешь Громов. Но только не со мной…

С помощью металлического ковша смешиваю в тазу горячую воду с холодной, и усаживаюсь на деревянную лавку.

Вскрикиваю, обжигаясь.

И без того напряжённое мужское тело вздрагивает.

– Что там?

– Всё нормально, – заверяю.

Здесь не очень яркий свет, но капельки пота на его смуглой коже я различаю сразу. Снижаю взгляд, на низко сидящие на талии спортивные брюки и широко разведённые ноги.

Эм...

Прикрываю рукой заострившиеся соски. Хорошо, что Мирону до такой степени по фигу на меня… Можно не переживать – мою реакцию он не заметит.

Чёрт.

Сглатываю слюну и продолжаю возмущаться:

– Нет, ты ни в коем случае не подумай. Я не сравниваю себя с твоей девушкой. Какие сравнения?! Кто я такая?.. Но… то, как ты со мной общаешься, переходит все рамки.

Громов смачно ругается матом и пока я пытаюсь размазать на волосах земляничное мыло, опускает взгляд в пол, закрывая ладонями лицо.

– И как я с тобой общаюсь? – лениво спрашивает.

– Ты постоянно злишься и грубишь. Будто я тебя раздражаю.

– Так и есть, блядь, – хмыкает.

Снова пытаюсь прожечь глазами напряжённые мышцы на спине. Одновременно хочется ударить по ним ковшиком и… прикоснуться…

Языком слизать все все все капельки. Подышать его кожей… Да простит меня Ладка Милованова!

– Ну, это уже вообще наглость, – отзываюсь и дую губы.

О чём тут разговаривать?!

Дальнейшие несколько минут проводим молча. Я пытаюсь ополоснуть волосы, а затем намылить дрожащее от злости тело.

Мирон взгляда не поднимает.

С каждой минутой дышит всё тяжелее, но упрямо молчит.

Меня накрывает. Тру разнеженную кожу полотенцем и натягиваю футболку.

Слова сами собой из глубины души вываливаются:

– А знаешь что?! Катись на все четыре стороны, Громов. Понял? Больше не буду перед тобой унижаться…

– Когда ты унижалась-то?

– С тобой? Всю жизнь!..

– Принцесса, блядь, – цедит он, резко поднимаясь.

– Иди в задницу!

Сама не понимаю, как мои локти оказываются в мужских ладонях. Вырываюсь, но это бесполезно.

– Что ты сказала? – смотрит на меня волком сверху вниз.

– По-шёл в зад-ни-цу, – шиплю в десяти сантиметрах от взбешённого лица.

Крылья его носа развеваются так, будто Громов собирается взлететь на воздух. Он переводит взгляд чуть ниже, на мои губы, и я в ту же секунду вспыхиваю.

Опускаю голову, облизываясь.

По телу проносится горячая волна с кульминацией в виде мощных разрядов, когда вижу внушительный бугор перед собой.

Он… возбуждён…

– Мия… – выговаривает Мирон, нависая надо мной.

Мотаю головой и мягко извлекаю руки из его ладоней. Быстро подхватив куртку, вылетаю из бани на улицу.

Бегу в дом. Холода теперь не чувствую, полный раздрай…

В комнате скидываю куртку и прекрасно понимая, что завтра буду жалеть, решаю не расчёсывать волосы. Убрав с них полотенце, укладываюсь на свою кровать и зажмуриваюсь.

Тело напряжено, словно натянутая струна.

Не дышу, когда Громов заходит в дом. Отсчитываю твёрдые шаги до комнаты. Зайдя внутрь, он бросает на меня короткий взгляд и проверяет свой телефон.

Морщится, когда видит что-то на экране и тут же его отключает.

Вырубает свет.

– Подвинься, – слышу над собой в темноте.

Я молча предоставляю ему место, а когда пытаюсь отвернуться, он притягивает меня на своё плечо и гладит по голове.

– Прости, – бормочет.

Задерживаю дыхание, пытаясь справиться с шарахающим пульсом. В ушах будто море шумит.

– Ты правильно сделала, что послала. Я козёл. В последнее время… немного не в себе.

– Что-то случилось? – переживаю.

– Пфф… Случилось, конечно.

– Что? – приподнимаю голову.

Он молчит.

Не хочет делиться, понимаю.

Так бывает. Как сказала Галина Сергеевна, надо уметь отпускать…

– Спасибо тебе, – вздыхаю наконец-то полной грудью и… улыбаюсь.

Улыбаюсь!

– За что?

– Просто за то, что был в моей жизни, – произношу тихо, грудь подо мной отчётливо содрогается. – И есть, конечно. Действительно, спасибо, Мир. Я тебя никогда не забуду.

– Я не умираю пока, – ворчит.

– Нет, конечно, – легонько бью по плечу. – Дурак, что ли.

– Тогда к чему это всё?

– Не знаю, – смеюсь. – Захотелось вдруг сказать.

Оба затихаем.

На какое-то время проваливаемся в сон. В его руках так тепло, что хочется продлить эту ночь как можно дольше.

Практически засыпаю и резко открываю глаза, когда чувствую касание.

Не может быть…

Поцелуй слабый. Практически невесомый.

Мирон гладит губами уголок моего рта, зафиксировав рукой затылок.

Внутренне сгораю от самообмана. Сжимаю зубы покрепче, не давая ему продвинуться.

Не-ет.

Наверное, думает, что Ладу целует… А я не признаюсь. Ворую капельку Громова для себя. Непорядочно это. Подло.

Направляю ладони в тёплую грудь и пытаюсь отодвинуться.

– Мир, – шепчу, уворачиваясь от настойчивых губ.

Не помогает.

– Мирон, – чуть громче.

Длинные ресницы разлепляются, а прозрачные глаза медленно выплывают из сна и, казалось бы, меня должны из него забрать, но хватка мужской руки в волосах ни на секунду не ослабевает.

Медленно приходя в себя, мучитель кружит взглядом по моему лицу, в итоге концентрируясь на горящих губах.

– Не надо… Лада…

Сама не в силах, так пусть хоть он прекратит эту пытку, вспомнив о своей девушке.

А я? Боже. Совсем забыла про Демидова…

– И Лёва… – нервно облизываю губы.

Всё это производит обратный вау-эффект.

Бесцветная радужка в секунду покрывается ледяной коркой, а Мирон Громов уже осознанно напада́ет, чтобы поцеловать именно меня.

И, чёрт возьми, я не могу этому сопротивляться…

Глава 28. Безусловная Мия...

Сердце стучит как сумасшедшее.

С каждым новым стуком… здравый смысл всё дальше. С каждым новым стуком… становится всё жарче и невыносимее.

Я столько об этом мечтала…

Представляла…

Что когда это наконец-то случается и Громов впервые в нашей жизни переходит очерченную им же границу я… опустошена.

Наверное, если б раньше… Не знаю.

Месяц назад я бы отнеслась к его языку во рту, как к новогоднему чуду, которого ждала девятнадцать лет. А сейчас?..

Это больше похоже на удар под дых.

– Мирон, – шепчу, всхлипывая. – Не надо, пожалуйста.

– Почему? – отзывается он, проникая пальцами под волосы и ласково поглаживая шею.

Мотаю головой.

– Пожалуйста…

– Не могу, – хрипит он через усилие. – Ты такая… – вздыхает тяжело. – Вкусная. Как сахар, сладкая. Весь день об этом мечтал…

Твою мать.

Ещё раз целует, проникая горячим языком глубже, будто сейчас сожрёт и кусочка не оставит. Пытаюсь забрать внутрь воздуха побольше, но не получается.

Сдаюсь совсем ненадолго, позволяя Мирону делать всё, что заблагорассудится.

Я ведь любила его всю жизнь… Считала, что это навсегда.

Да о чём же я?

И сейчас его люблю. Наверное.

Я поклялась его забыть, оставить, с мясом вырвать из окровавленного сердца. Практически, смогла. Вот-вот получится. Я чувствую.

А он?

Может, и вправду говорят, чтобы обрести, надо отпустить?..

Его губы такие мягкие… Не такие, как в четырнадцать, неумелые. Мирон превратился в мужчину, который точно знает, как надо целовать, чтобы захотелось большего.

А я, кажется, хочу, – взрывается мысль в помутнённом сознании. Бабочки внизу живота вновь оживают.

Ладонь Мирона по-хозяйски располагается на моей ягодице. Сжимает несколько раз, выбивая всхлипы изо рта. Затем спускается чуть ниже, оглаживая нежную кожу, подцепляет под коленкой и укладывает на плоский тугой живот.

От бесстыдного ощущения твёрдости под лодыжкой отчаянно сдавливаю широкие плечи.

Каждую секунду, каждое мини-мгновение, уговариваю себя откинуть все мысли и наслаждаться близостью его тела…

Я не знаю, что это… Желание вернуть ему пинок под зад, которым он меня щедро наградил в машине в ночь, когда признался в любви к своей официальной девушке, или возникший вдруг из ниоткуда здравый смысл, но я вдруг отстраняюсь и прикрываю влажные требовательные губы ладошкой, которую Громов тут же нежно целует.

– Мир, послушай.

Настойчивая ладонь продолжает сжимать моё бедро.

– Да что с тобой? – подскакиваю.

– Ш-ш-ш… Разбудишь.

Кивает на дверь, напоминая про Галину Сергеевну.

– Какая муха тебя укусила, Громов? – шиплю, одёргивая футболку.

– Хрен знает.

– Иди на свою кровать, – толкаю.

– Эй, я не пойду.

– Значит, туда пойду я.

Пытаюсь перебраться через него, но теперь оказываюсь сверху.

– Не уходи, – вздыхает он умиротворённо.

В комнате темно, но я чувствую, что улыбается. Нежно обнимает, расположив ладони на спине.

– Я там буду спать, – совершаю ещё одну попытку подняться.

– И оставишь меня? Мне, вообще-то страшно, – давит смешок.

– Ты врёшь.

– Не-ет, Сахарок. Я правду говорю. Мне без тебя будет страшно спать одному.

Ну, и что я должна делать? Послать его?

Пытаюсь вернуть на место мозги и решительно сдираю со своей задницы мужские руки:

– Тогда спи, – говорю, скатываясь на подушку.

Отворачиваюсь к стенке и складываю ладошки под голову. Кусаю растерзанные губы, как сумасшедшая.

Сердце ядовитой иглой колет разочарование, но так ведь правильно?

– Спокойной ночи, – говорит Мирон, прижимаясь к моим лопаткам грудью.

Целует за ушком и… вырубается в ту же секунду, а я практически до утра пытаюсь заснуть. А когда открываю глаза, слышу неприятный звук за окном.

Возможно, для кого-то рёв грейдера после однодневного заточения и покажется прекрасной песней… Но это буду не я.

– Просыпайся, соня, – слышу ласковый голос над головой.

Зажмуриваюсь.

Боже.

То, что произошло ночью – не сон.

Громов меня целовал. Я отвечала. Он лапал мою задницу, а я чувствовала, насколько каменный у него член.

Член, который встал на меня…

– Дорога расчищена. Сейчас позавтракаешь и выдвигаемся домой, а то твой отец порвёт меня на татарский флаг.

– Домой… – повторяю осознавая.

Пока Мирон прогревает машину, быстро одеваюсь, завтракаю манной кашей и прощаюсь с Галиной Сергеевной. Она подмигивает и приглашает приехать в деревню летом.

Обещаю навестить, конечно.

– Я поговорил с водителем из города. Типография действительно находится за лесополосой и заезд с другой стороны, – говорит Громов, придерживая для меня дверь.

– Сегодня воскресенье, – щурюсь от слепящего снега повсюду и усаживаюсь в машину.

– Ну и что? – хмыкает он. – Двадцать первый век. Даже «Почта России»... хм... всего с одним выходным работает.

– «Почта России»… – ворчливо передразниваю и слежу за тем, как Мир размещается рядом.

Находиться с ним наедине после ночи немного странно… Тем более, его поведение разительно отличается от вчерашнего.

Он снова стал собой. Таким, как был до поездки в Европу.

– Мне нравится твоя куртка, – вдруг улыбается Мирон.

Опускаю голову, чтобы понять, о чём он? Куртка как куртка.

– Серебро делает тебя ещё прекраснее.

– Спасибо, – пытаюсь держать серьёзное лицо.

– Пожалуйста.

Подумав пару минут, решаю, что пусть он наконец-то стал прежним Громовым… Я-то теперь другая. И уж точно не собираюсь отмалчиваться.

– Что это было? – спрашиваю, как следует набрав воздуха в лёгкие.

– Что?

– Ночью…

– А что было ночью?.. – удивляется наигранно.

Поворачиваюсь к нему и вознаграждаю гневным взглядом.

– Ты издеваешься, да?

Мирон посматривает на меня сначала шутливо, затем хмурится.

– Давай обо всём поговорим чуть позже.

– О чём?

– О нас, – пожимает плечами.

– О нас… – пробую на вкус его слова и взрываюсь. – Нет никаких нас, Громов.

– Есть, конечно.

– Нет…

Сверкнув прозрачными глазами, Мирон снова смотрит на дорогу. Несколько раз его плечи поднимаются, словно он хочет что-то сказать, но не решается.

Гордо задрав подбородок, отворачиваюсь к окну.

– «О нас» у меня будет с парнем, который полюбит меня безусловно, – как бы между прочим сообщаю.

– Так не бывает, Сахарок, – ласково отвечает.

Вспыхиваю от прозвучавшего вслух прозвища. При свете дня от воспоминаний заливаюсь краской и молюсь, чтобы он не посмотрел в мою сторону.

– Бывает, – возражаю.

– Нет… Это всё херня из интернета, Мия. Никто. Никого. Не любит. Безусловно.

– Пф-ф… – вздыхаю тяжело, разглядывая ровные ряды елей за окном.

– Когда знаешь эту биологическую истину – жить становится проще. И не нужно искать то, чего нет.

– Но… почему? – поворачиваюсь, вонзаясь взглядом в задумчивое лицо. – Вот взять родителей. Они ведь любят детёнышей безусловно?

– Ничего подобного. Каждый родитель видит в ребёнке себя любимого и радуется своему бессмертию. Так называемый закон Сансары. Слышала песню Басты?! «Нас просто меняют местами».

– Слышала, конечно.

– То же самое в отношениях. Все ценят комфорт. Секс. – Многозначительно посматривает. – Выгоду. Можно сколько угодно брать, всё, что даёт тебе человек и радоваться тому, что он любит тебя «безусловно», но настанет такой момент, когда он скажет тебе, что задолбался. Потому что любовь всегда упирается в условия…

– Условия в любви? – усмехаюсь. – Ты смеёшься надо мной, Громов?

– Нет, я вполне серьёзно.

– И какие условия в твоей «любви» с Ладой?

Мирон поджимает губы, ладони отчётливее стискивают руль.

Ему не хочется говорить о своей девушке. Эта мысль смертельно колется прямо в сердце.

Даже после всего, что произошло ночью…

Покачав головой, Мир гнетуще вздыхает и ровным голосом произносит:

– Мы не будем обсуждать с тобой Ладу. Я сам с этим разберусь, но говорить о ней, тем более в плохом свете, мы не будем.

– Больно надо, – огрызаюсь.

– Эй… Не обижайся.

Бросаю в него «демисезонный» взгляд и снова отворачиваюсь.

– Очень жаль, что ты не веришь в любовь, Мир, – разочарованно проговариваю.

Он смеется, расслабляется.

– Глупенькая моя, блин. Да кто такое сказал?

Оборачиваюсь и хитро уставляюсь на него.

– Как кто? Ты, конечно. Только что.

Мирон склоняется, чтобы захватить мою руку. Сжимает её так, что тело будто ото сна оживает. Всё происходящее кажется как минимум шуткой…

– Я ведь это говорю в первую очередь для тебя самой.

– Для меня?

– Конечно.

– Ничего не понимаю.

Изучаю, насколько красиво смотрятся наши пальцы, когда сплетены воедино. Немного смелею и тоже поглаживаю его кожу большим пальцем.

– Я, конечно, верю в любовь, Карамелина. Ты ведь знаешь моих родителей? Они в браке больше двадцати лет. Дядя Глеб, твои, Долинские… Как можно не верить, имея столько пар перед глазами?

– Но…

– Давай приведу пример.

– Давай, – мотаю головой.

Любуюсь его идеальным профилем. Пухлыми губами, которые, подумать только, целовали меня ночью. Не как «братана», чтобы научиться. А как желанную девушку.

Я это чувствовала. Он всю ночь прижимался ко мне по-новому… Будто кто-то повернул внутри Мирона вентиль под названием «Мия Алиева, вообще-то, красивая девушка».

– Вот Руслан с Элиной, – Мирон посматривает на меня.

– Что?

– Как твой отец проявляет чувства?

– Заботится о маме, – закатываю глаза, задумавшись. – Всегда рядом, поддерживает. С ней он мягче, чем с другими. Меньше злится…

– Всё так, – соглашается Мир. – А Элина как проявляет?

Хм… Размышлять об этом интересно!

– Порой мне кажется, что ей просто нравится его любить, – пожимаю плечами и, отвернувшись к окну, добавляю. – Мне кажется, этим мы с мамой очень похожи.

– Но ведь она тоже заботится о Руслане.

– Да, конечно.

– А любила бы она твоего отца, если бы он был грубым, не поддерживал, не заботился?

– Мне сложно это представить.

– Конечно, я понимаю, – кивает Мирон. – Но это как раз то, что я хочу до тебя донести. Любовь, без сомнения, важна… – скользнув коротким взглядом по моим губам, замолкает. – Но она играет роль приправы.

– Приправы?

– Да. Без приправы вкусного блюда не выйдет. Точно также, если в тарелке будет одна приправа, разве оно будет вкусным?

– Нет, конечно.

Мирон пожимает плечами.

– А я о чём?

– Откуда… – нахмуриваю брови. – Такие мысли вообще?!

– Влияние отца и дяди Глеба, – улыбается он. – Они любят поразгонять на рыбалке. Но это действительно всё так.

– Ясно.

Заворачивая к небольшому двухэтажному зданию, спрашивает:

– Не обижаешься больше?

– Спроси у своей девушки, Громов, – поджимаю губы и, дождавшись остановки, быстро выскальзываю из автомобиля.

Гордо обхожу капот, скрипя снегом под ногами. Грею руки в карманах. На голове шапка Мирона. Сидит уже как влитая.

Парадный вход – большая стеклянная дверь ожидаемо оказывается закрытой.

– Пойдем посмотрим, может здесь есть запасной вход?

– Да нет здесь никого.

– Машины стоят, – кивает на стоянку. – Вдруг на производстве кто есть.

Позволяю себя уговорить и, демонстративно отвергнув его руку, прохожу вперёд. В голове каша. Фарш из чувств и недомолвок между нами.

Что дальше?

И что обозначает «сам с этим разберусь»?!

Пока я раздумываю, мы действительно отыскиваем второй вход и… дверь оказывается открытой.

От радости хватаю Мирона за руку и внутренне ликую, когда он сжимает её вместе с моей ладошкой.

– Вы кого-то ищете? – обращается к нам мужчина лет тридцати.

От его резкого голоса в другом конце коридора я вздрагиваю, а Громов, почувствовав это, делает шаг вперёд.

– Да. Нам нужен менеджер или человек, который обрабатывает заказы.

– Зачем?

– В вашей типографии, – объясняет Мирон. Слышится звук открываемой молнии и шуршание целлофана. – Изготавливали этот блокнот. Хотелось бы узнать, кто заказчик?

Мужчина хмурится.

– Мы не предоставляем такие данные.

– А что в них секретного? – широкие плечи Громова передо мной напрягаются, и я выступаю вперёд.

Таким Макаром он только поругается.

– Извините, – голос с непривычки писклявый. – Извините нас. Этот блокнот делали мне. Вот видите – Мия Алиева. Это я. Хочу отблагодарить человека, который подарил мне его, только и всего.

Многозначительно смотрю на Громова, когда он между делом по-хозяйски приобнимает меня за талию.

– Блокнот, – хмурится мужчина, вытягивает ладонь и подзывает меня к себе.

Выхватив у Мирона файл, чуть ли не вприпрыжку бегу по коридору.

– Хмм, – вздыхает мужчина, разглядывая.

– Может, у вас записано где-то? – с надеждой спрашиваю.

Последние несколько дней выбили у меня почву под ногами. Я действительно практически забыла, что у меня есть серьёзный недоброжелатель, который пишет странные сообщения, шантажирует и подставляет.

Осознание, что я всего в шаге от разгадки, будоражит кровь.

– Зачем мне записи. Я здесь пятнадцать лет производством заведую. Всех наизусть помню.

– Да?! Боже, как же нам повезло с вами!

– Вообще, это запрещено. Но здесь была коллективная заявка.

– Коллективная? – округляю глаза.

– Да, какой-то университет заказывал.

– Архитектурный?

– Да, – кивает. – Точно.

– Хмм…

Озираюсь на Мирона, окидываю непонимающим взглядом его распахнутую куртку и джинсы.

– Спасибо, – снова обращаюсь к сотруднику. – Вы нам очень помогли.

Бреду обратно, хватаюсь за протянутую мне руку, и в полном молчании мы выходим из типографии.

– Университет…

– Садись в тачку, – кивает Мир и вытягивает телефон из кармана.

Когда падает в водительское кресло, в машине через стереосистему раздаётся звук длинного гудка, а за ним ещё один.

– Алло, – слышу женский голос и сразу пугаюсь. Вдруг, Лада?