Текст книги "Сомнительные (СИ)"
Автор книги: Лика Белая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Глаза Лены, узкие и цепкие, сузились еще больше. В них не было ни капли умиления, лишь холодная, тоскливая тревога. Она видела, как ее друг, ее самый сложный и талантливый проект, ее шанс вырваться из подполья – добровольно подставляет шею под гильотину.
И тут же, будто отвечая на её мрачные мысли, первый режущий звук синтезатор из следующего трека впился в затянувшуюся паузу. Публика вздрогнула, возвращаясь из оцепенения. Звук был стальным, безжалостным – совсем не таким, каким должен был быть переход после катарсиса.
Лена не двигалась. Ее пальцы сжались в кулаки. В этот раз она не стала ничего корректировать. Пусть звучит как есть – холодно, жестоко, без компромиссов. Пусть этот стальной привкус следующего трека станет ее ответом на их сладковатую иллюзию.
Взгляд Ивана на миг оторвался от Алисы и вернулся к Лену. Не упрек. Не просьба. Молчаливое признание: «Я знаю. И все равно». Это было похоже на то, как он брал ее самый грязный, перегруженный звук и встраивал в мелодию, находя в какофонии особую гармонию. Так и теперь – ее отчаянную, ядовитую тревогу он принял как данность, как факт своей новой, неудобной реальности. И этим признанием он на мгновение сделал ее соучастницей этого безумия, против ее воли.
Затем он снова посмотрел на Алису. Но теперь в его усталых глазах горела не детская надежда, а решимость. Та самая, с которой он только что играл. Он кивнул ей – коротко, почти не заметно – и развернулся к пульту, его пальцы уже летали над контроллерами, снова отданные во власть звука.
Эта перемена была стремительной и пугающе окончательной.
Лена медленно выдохнула. Ее молчание не сработало. Оно лишь отполировало момент, придав ему завершенность. Битва была проиграна, даже не успев начаться.
Она видела, как Алиса, наконец переведя дух, обвела взглядом зал, и на ее лице на секунду мелькнуло что-то неуловимое – не триумф продюсера, а растерянность женщины, которая сама не знает, что делать с обрушившимся на нее чувством.
Секунду на лице Алисы читалась чистая, абсолютно не сочетающаяся с её образом растерянность, но тут же её взгляд стал острым и собранным. Он скользнул по спине Ивана, считывая его уход в себя. «Да, – с горьким торжеством подумала Лена, – дверь захлопнулась. Посмотрим, что ты будешь делать теперь, Рейн».
Она взяла со стола почти допитый энергетик, но пить уже не хотелось. Во рту стоял стойкий привкус горечи и неизбежности. А на сцене Иван уже вел звуковую атаку, и зал, забыв про все на свете, покорно шел за ним в этот новый виток музыкального ада.
Глава 27. Обратный отсчет до полуночи
– Ну что, герои, принимайте дары от благодарного человечества, – Сергей первым нарушил тишину, снимая в прихожей куртку и водружая на стол сет с суши. – Мы ехали мимо, Катя смотрела сторис из «Армы» в телефоне – я на светофоре глянул, а у неё лицо такое, будто она там, в зале, а не в машине. Решили, вы просто обязаны отметить.
Его улыбка была такой же легкой и непринужденной, как и его движения. Он ловко расставлял контейнеры, будто делал это каждый день.
Катя, с явным облегчением скинув туфли на высоком каблуке, рассмеялась:
– «Ехали мимо» – это он скромничает. Я его специально из дому выдернула по такому поводу! Сказала: всё, ты обязан посмотреть на нашего вундеркинда вживую, пока он не стал совсем неприлично знаменитым. А мы уже подъезжали, как вы в Арме закончили. Так что мы, можно сказать, ваш кортеж сопровождали.
Уголки губ Алисы дрогнули, выдав едва уловимую, но искреннюю улыбку. Этого крошечного жеста было достаточно – годы дружбы превратили их диалог в телепатию.
Иван молча прошел к своему синтезатору и провел ладонью по клавишам, не нажимая их. Этот тактильный контакт казался необходимым ритуалом возвращения к самому себе после публичного выворачивания души наизнанку.
– Кофе, – хрипло провозгласила Лена, направляясь к кофемашине. – Или я усну тут стоя, как лошадь. Вань, кстати, сегодня не облажался. Почти.
– Высшая похвала, – хмыкнул Иван, наконец отрываясь от инструмента. Он мельком глянул на Алису, и сразу же сделал вид, что заметил что-то интересное на стене за ее спиной. Алиса в ответ принялась тщательно разглядывать этикетку на бутылке с минералкой так пристально, будто там был написан секрет вечной жизни.
– Это не похвала, это констатация факта. Лови момент, пока он не испарился – ответила Лена, запуская кофемашину. Громкое шипение пара на секунду заполнило студию.
Сергей уже расставлял стаканы.
– Ну что, праздник по-богемному? Кому что? – Его вопрос повис в воздухе.
Иван подошёл к столу, налил себе два пальца виски – ровно столько, чтобы не привлекать внимания отказом. Он не стал поднимать бокал для тоста, а просто поставил его перед собой, словно музейный экспонат.
– После такого нельзя глушить эмоции алкоголем, – бросил он в ответ на немой вопрос Сергея. – Нужно всё прочувствовать. До самого дна.
Лена, проходя мимо с дымящейся чашкой, одобрительно хлопнула его по плечу.
– Взрослеешь на глазах, принц. Практически невыносимо.
Алиса молча наблюдала за этой сценой, прислонившись к стойке. Ее внимание привлекло простое, почти бытовое движение: Катя, смеясь над шуткой Сергея, инстинктивно потянулась к нему и поправила воротник его свитера. Жест был обыденным, привычным, но Алиса, чей взгляд привык улавливать малейшие вибрации лжи, тут же отметила и другое: улыбка Сергея была чуть уже, чем нужно, а в уголках глаз застыла знакомая ей по зеркалу усталость.
– Ладно, хватит вставлять палки в колёса нашему скромному празднику, – Катя хлопнула в ладоши, и ее голос прозвучал немного громче, чем того требовала ситуация. Ее заряжали отголоски чужого успеха, но в голосе чувствовалась легкая, фальшивая нота. – Так, я хочу деталей! Неприличных подробностей! Рассказывайте, как оно было изнутри?
Лена бросила на Ивана оценивающий взгляд.
– Народ ждал цирка. А получил... не знаю, что это было. Но слушали, черт возьми, раскрыв рты. Даже Богдан с «Граммофона» перестал крутить ус.
– Он не перестал, – тихо, но четко поправила Алиса. Все взгляды невольно обратились к ней. – Но он достал блокнот. И делал пометки. После третьего трека.
Иван, до этого смотревший в сторону, медленно перевел взгляд на Алису. Он не ожидал, что она заметила такую деталь. Что она вообще смотрела на кого-то кроме него в тот момент.
– Блокнот? – Лена скептически хмыкнула, но в ее голосе прозвучало уважение. – Ну, если Богдан полез за блокнотом, это уже о чем-то да говорит.
– О чём? – не удержалась Катя, её глаза горели любопытством.
– О том, что наш артист перешёл из разряда «перспективных» в категорию «инвестиционно привлекательных», – сухо констатировала Алиса.
Сергей покачал головой, улыбаясь.
– Ничего себе поворот. Я как-то думал, просто музыка громкая и ритмичная. А получается, я свидетель исторического взлета? Ладно, герой, признавайся – каким был путь к славе? Каким был твой самый эпичный провал? Тот, после которого папаша хватался за валокордин? Что там за история с разбитой тачкой, про которую упоминала Катя?
Иван усмехнулся, откидываясь на спинку стула. Несколько секунд он смотрел в потолок, собирая мысли, а в его глазах заплясали чертики.
– История с тачкой? Только я её не разбил, вечно пресса всё перевирает. Я пытался стать Памелой Андерсон из «Спасателей Малибу». Только в мужском роде, с поправкой на славянский меланхолический колорит и подмосковные пейзажи.
– Звучит многообещающе, – Лена скептически приподняла бровь, делая глоток кофе.
– У меня была дивная новая, ядовито-желтая «Панамера», – начал Иван, – И была юная девочка-художница, которая говорила, что я «слишком правильный». Был жаркий летний день, и мне до смерти хотелось чего-то... эпичного.
Я пригнал этот кричащий желтый корабль к самому живописному водохранилищу. Там был пологий песчаный спуск, прямо как в кино. Я рассчитал все: угол заезда, скорость, эффектность. План был гениален: проехать по самой кромке воды, поднять фонтаны брызг, произвести неизгладимое впечатление.
Что я не рассчитал? Только одно. Панамера – не внедорожник. Я проехал точнехонько до воды и застрял. А потом, пытаясь выбраться, я лишь глубже увяз. Даже злости не было. Я вылез, сел на теплый капот этого тонущего куска немецкого инженерного гения, достал из бардачка бутылку колы и смотрел, как вода медленно подбирается к порогам. Это было... медитативно. Желтый Porsche в синей воде. Довольно живописно.
Вызвать эвакуатор было бы признанием поражения. В итоге я дошел до ближайшего поселка, позвал ребят, которые приехали на двух «Нивах», веселясь до слез. Они вытаскивали мою «Панамеру» тросами полдня. Папа потом получил счет сравнимый со стоимостью иномарки, не этой конечно, чуть попроще. А я получил прозвище «Подводник» и железное правило: если хочешь сделать эпично, сначала почитай про физические свойства грунта.
Сергей давился от смеха.
– Погоди, то есть ты утопил порш в подмосковном болотце, пытаясь впечатлить художницу? Дорого, но гениально!
– И чем все закончилось с художницей? – не удержалась от вопроса Лена. – Она оценила перформанс?
– Сказала, что это «слишком буквальная метафора моего внутреннего мира», – Иван развел руками с комичной безнадежностью. – И ушла с басистом.
Катя залилась смехом.
– Зато фото, наверное, были классные! Идеальный контент!
Алиса, до этого молча наблюдавшая, наконец позволила себе улыбнуться. Ее взгляд, встретившись с взглядом Ивана, выражал не осуждение, а странную, почти нежную ясность.
– Самая дорогая в мире медитация о тщетности бытия, Иван Аркадьевич, – тихо произнесла она. – Можно было бы просто купить акварели.
В студии повисла теплая, непринужденная пауза, нарушаемая лишь потрескиванием льда в стакане у Сергея. Казалось, вечер только начинается, и ничто не может его омрачить. Но Алиса, привыкшая видеть на три шага вперед, уже заметила, как Катя украдкой, будто против воли, скользнула взглядом по экрану своего телефона, лежавшего на диване.
Иван все еще ловил в воздухе эхо слов Алисы – «медитация о тщетности бытия». В них не было насмешки, лишь странное понимание, которое обжигало сильнее любого одобрения.
– Акварели, – наконец выдавил он, качая головой. – Это хорошо. И дешевле. Спасибо, учту на будущее.
Его ответ был шутливым, но взгляд, который он бросил Алисе, шуткой не был. В нем читалось что-то вроде признательности.
****
В этот, казалось бы, идеальный момент, будто по невидимому сигналу, тишину разрезала короткая, но настойчивая вибрация. Телефон Кати, лежавший экраном вниз на диване, завибрировал, прополз по кожаному ложу и замер. Все взгляды непроизвольно упали на него.
Катя застыла с подносом суши в руках. Ее улыбка не исчезла, но застыла, как маска.
– Ой, – сказала она слишком бодро, отставляя еду. – Это, наверное...
Она потянулась к телефону, но ее рука на миг замерла в воздухе, будто между ней и аппаратом возникло невидимое силовое поле. Алиса инстинктивно сделала полшага вперед – отработанное движение начальника, ждущего срочного доклада. Но тут же, поймав на себе взгляд Сергея, она застыла. Ее собственное тело предало ее, выдав тот самый автоматизм, который она годами вбивала в Катю. Она знала, что это звонят с работы. Знакомый до миллисекунды ритм выдавал служебный номер.
– Катюш, – тихо сказал Сергей. Его голос внезапно стал плоским и тяжелым, как свинцовая плита. Он не смотрел на нее, уставившись в свой стакан. – Оставь.
В этих двух словах звучал приговор. Граница, которую он провел после недель, а может, и месяцев молчаливого терпения.
Катя фыркнула, но звук вышел нервным, сдавленным.
– Сереж, я на секунду! Это же...
– Пожалуйста, оставь. – Он поднял на нее глаза, и в них читалось усталое, почти физическое безразличие, выглядевшее страшнее любой ссоры. – Там кто-то умирает? Прямо сейчас? В одиннадцать вечера?
Разговор длился не больше десяти секунд, но напряжение в студии сгустилось до такой степени, что стало трудно дышать. Лена демонстративно громко хлопнула крышкой ноутбука. Иван замер, понимая, что оказался свидетелем чего-то глубоко личного, чужого и непонятного.
Катя медленно, будто против собственной воли, убрала руку. Ее пальцы сжались в кулак. Она пыталась сохранить маску беззаботности, но губы ее побледнели.
– Ладно, – прошептала она. – Ладно, не сейчас.
Она повернулась к столу и ссутулилась. Ее энергия, еще недавно такая взвинченная и шумная, ушла в никуда, оставив после себя лишь скомканную, жалкую оболочку.
Алиса молчала, чувствуя, как по ее спине ползет холодок вины. Это она создала систему, в которой рабочий звонок в одиннадцать вечера – это норма. Это ее «ковчег» с его стальными скрепами дисциплины и тотальной доступности дал течь, затопив чужую жизнь. Она смотрела на сгорбленные плечи Кати и видела собственное отражение – себя, годами стиравшую границы между жизнью и работой, пока от них не осталась лишь пыль.
Сергей медленно поднялся.
– Нам пора, – сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому в частности. – Поехали.
Катя, не глядя ни на кого, молча надела туфли и пальто.
Их уход был быстрым и безмолвным. В студии воцарилась гробовая тишина. Кофемашина давно перестала шипеть. Музыка не играла. Лена громко поставила пустую чашку в раковину.
– Ну, отличный вечер. Прям как в психушке на дне рождения. – Она натянула куртку, не глядя ни на кого. – Разбирайтесь тут со своим... этим. Я пошла.
Она натянула свою потрепанную кожаную куртку, не попрощавшись, и вышла, громко хлопнув дверью. Ее уход был похож на побег.
Воздух наполнился отголосками только что разыгравшейся драмы. Иван внимательно смотрел на Алису. Она стояла у стойки, все такая же безупречная, но теперь напоминающая тонкое стекло, готовое треснуть от одного неверного звука. Он видел это по жесткой линии сомкнутых губ и мертвой хватке пальцев, впившихся в дерево.
– Давай... – начал он, и его голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. – Давай выйдем. Проветримся. Здесь... здесь стало невыносимо душно.
Алиса медленно кивнула, не поднимая глаз. Ей нужно было бежать от этого места. От этого чувства вины. От самой себя.
****
Ночной воздух обжег легкие, как удар хлыста. Они шли вдоль темной воды канала, и первые минуты прошли в полном молчании. Городской гул здесь был приглушенным, далеким, словно они вышли не на улицу, а в гигантскую, пустующую звуковую студию.
– Прости, – наконец тихо сказала Алиса, глядя куда-то поверх фонарного столба. – Ты не должен был видеть... это.
– Что именно? – так же тихо спросил Иван, засовывая руки в карманы. – То, что у людей, которые делают вид, что у них всё под контролем, на самом деле всё разъезжается по швам? Добро пожаловать в клуб.
Она горько усмехнулась, и пар от ее дыхания на мгновение слился с туманом.
– Это не швы. Это несущие стены. Я их возводила, чтобы ничто не проникало внутрь. А теперь они рушатся и заваливают под собой всех, кто стоит рядом.
Они прошли еще несколько шагов.
– Этот браслет, – Иван кивнул на ее запястье. – Напоминание, ты говорила. О чем?
Алиса замедлила шаг. Она снова почувствовала на руке прохладу кожи.
– О том, что я могу всё потерять в одну секунду. Меня чуть не сбила машина, когда я бежала на свое первое серьезное собеседование. Я упала, порвала колготки, часы разбились, а ремешок от этих дурацких часов... вот он. Я сидела на тротуаре, вся в грязи, с этой полоской кожи в кулаке, и понимала, что опоздала. Что всё кончено. А потом я встала и пошла. Пришла в помятом платье, с разбитыми коленями. И получила эту работу. С тех пор он со мной. Как талисман. И как приговор. Напоминание, что расслабляться нельзя никогда.
Она впервые рассказала это кому-то. И странно, стало легче.
– Сильно, – после паузы сказал Иван. – У меня... тоже есть одно такое напоминание. Только не вещь. После той истории с тачкой, отец устроил мне разнос. Не из-за денег. Его бесило, что я «не смог даже разбить машину как мужчина, а утопил ее как щенок». А потом он сказал одну фразу. «Ты даже в своем саморазрушении непоследователен. Из тебя вышел бы хреновый бизнесмен, но и бунтарь из тебя – дерьмо».
Иван повернулся к Алисе. Его лицо в свете фонаря было серьезным.
– И знаешь, что я теперь понял? Что он прав. Я всегда играл в бунт понарошку. С безопасными для отца последствиями. А сегодня на сцене... сегодня я впервые был последователен. Не играл. И я испугался.
В его словах не было жалости к себе. Только холодный, отрезвляющий анализ. Точно такой же, какой обычно применяла к миру сама Алиса.
– Вот и выходит, – тихо сказала она, – что мы оба заложники своих же правил. Ты – правил бунта, которые сам же и нарушил. Я – правил контроля, которые сегодня дали сбой.
Он кивнул.
– Зато теперь мы об этом знаем.
Они молча дошли до ее дома и снова остановились.
– Спасибо, – сказала Алиса. – За понимание.
– Взаимно, – Иван улыбнулся, и в этот раз улыбка дошла и до его глаз. – И за прогулку.
Он просто стоял и смотрел, как она заходит в подъезд, давая ей пространство, которого ей так не хватало.
Алиса поднялась на свой этаж, подошла к окну. Он все еще стоял внизу, одинокая фигура в свете фонаря. Потом он повернулся и зашагал прочь, его тень вытягивалась и таяла в ночи.
Она прислонилась лбом к холодному стеклу. Её внутренняя крепость дала трещину, и теперь в неё просачивались чужие голоса, чужая боль, чужое тепло. И она с ужасом понимала, что не хочет ничего чинить.
Глава 28. Протоколы близости
Утренний свет падал в пустоту офиса ровными, безжизненными плоскостями. Алиса переступила порог, и тишина обрушилась на нее – не умиротворяющая, а густая и тягучая, как сироп. Ее каблуки отстукивали по паркету дробную дрожь, и этот звук, обычно растворявшийся в рабочем гуле, сегодня одиноко отражался от стеклянных стен, подчеркивая звенящую пустоту.
Бессознательным движением она провела ладонью по столешнице. Лак был холодным и идеально гладким, под пальцами не ощущалось ни малейшей шероховатости. Ни пылинки, ни случайно затерявшейся скрепки. Это место всегда было ее крепостью, выстроенной по собственным чертежам. Но сегодня эти стены не защищали – они молчали. И это молчание становилось невыносимым.
Ее рука сама потянулась к полке, где стояла простая белая кружка. Но жест оборвался на полпути. Вместо этого она резко развернулась, подошла к кулеру и оторвала бумажный стаканчик. Резкий хруст картона прозвучал как выстрел, разрывая мертвую тишину. Привычный ритуал внезапно показался непозволительной роскошью – слишком личной, слишком обнажающей. Она сжала бумажный стаканчик так, что хрупкие стенки прогнулись. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: именно так она сжимала себя все эти годы – аккуратно, но неумолимо. И так же, как этот стаканчик, ее выдержка имела предел. Слишком многое из вчерашнего требовалось теперь спрятать поглубже, а не выставлять напоказ, даже перед самой собой.
Она села за компьютер, пытаясь сосредоточиться на отчете по «Система-Холд». Цифры плясали перед глазами, сливаясь в серую рябь. Вместо графиков прибыли она видела бледное, искаженное обидой лицо Кати. Слышала собственный голос, требовавший изменить градиент в три часа ночи. И тот взгляд. Пустой, выгоревший взгляд, в котором читалась не просто усталость, а приговор. Окончательный и бесповоротный.
«Ты даже не видишь, что я плачу. Ты видишь сбой в работе системы».
Фраза врезалась в сознание осколком, вызывая физическую боль где-то под ребрами. Алиса закрыла глаза, пытаясь глубоко вдохнуть, но воздух словно застревал в горле.
Она потянулась к телефону. Экран был девственно чист. Не было ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Ни от Кати – это было тяжело, но ожидаемо. Ни от Ивана – и эта тишина отзывалась странной, ноющей пустотой. После вчерашней прогулки, после того молчаливого понимания, она подсознательно ждала... чего? Какого-то знака? Слова? Но в телефоне была лишь немая аватарка, и эта цифровая пустота давила сильнее любых упреков.
Она встала и подошла к панорамному окну. Город просыпался внизу, машины ползли, как разноцветные букашки, люди спешили по своим делам. Она всегда смотрела на эту суету свысока, с чувством превосходства обитателя незыблемой цитадели. Сегодня стеклянная стена казалась настоящей. Границей аквариума, в котором она плавала бессмысленными кругами.
Кого позвать на помощь? Катю? Та самая трещина, что прошла между ними, была теперь глубже любого профессионального провала. Ивана? Слишком хрупкий, слишком сложный актив, чья собственная стабильность висела на волоске. Он сам нуждался в опоре, он не мог стать ей.
И тогда, словно само собой, в голове возникло единственное имя. Человек, который видел ее не только с идеальным макияжем и безупречной осанкой. Видел ее изможденной, покрытой потом, на грани физического срыва. Он не судил, не лез с расспросами, не пытался «исправить» её. Он просто делал свою работу.
Она снова взяла телефон. Пальцы сами нашли номер в мессенджере.
«Михаил, можно я приду сегодня вне графика? Мне нужна тренировка».
Она хотела написать больше. «...и твоя трезвая голова». «...и твое молчаливое понимание». «...и кусок того спокойствия, что ты носишь в себе, как щит».
Но стерла. Отправила коротко и сухо, как и полагалось Алисе Рейн. Но сам факт этого сообщения, этой просьбы о внеплановом контакте, был криком о помощи. И она это понимала. И от этого понимания по спине пробежали мурашки. Вся ее выстроенная жизнь, этот безупречный механизм, сработанный по ее собственным чертежам, давал сбой в самом главном узле – в ней самой.
Она отправила сообщение и поставила телефон на беззвучный режим, отодвинула его от себя на край стола, словно улику. Теперь оставалось только ждать. Ждать и пытаться не думать о том, что она только что сделала. Этот простой, бытовой жест – просьба о помощи – ощущался ею как акт капитуляции. Не перед Михаилом, а перед самой собой. Признание, что ее воли и ее расчетов больше недостаточно.
Чтобы заглушить внутреннюю тревогу, Алиса снова попыталась вникнуть в цифры отчета. Но колонки статистики упрямо расплывались, превращаясь в абстрактные узоры. Вместо анализа эффективности она ловила себя на том, что считает трещины в бетонном потолке или следит за медленным движением солнечного зайчика по стене. Ее разум, всегда острый как бритва, сегодня был тупым и непослушным инструментом.
Внезапная вибрация телефона заставила ее вздрогнуть. Сердце на мгновение ушло в пятки. Она потянулась к аппарату, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным, хотя её никто не мог увидеть.
На экране горело короткое сообщение от Михаила:
«Зал до 12 пустой. Жду.»
Никаких смайлов, никаких лишних слов. Только факты и согласие. Такая же лаконичность, как и у нее. И в этой его краткости было странное успокоение. Он не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Просто принимал ее запрос и давал решение.
Ответ пришел почти мгновенно, и по телу разлилась странная, почти непривычная теплота. Она откинулась на спинку кресла, закрыв глаза, и сделала первый за сегодня по-настоящему глубокий вдох. Воздух больше не пах отчаянием. Это был просто воздух.
Теперь нужно было двигаться. Собрать сумку, выйти, доехать. Эти простые действия стали той ниточкой, за которую можно было зацепиться. Она собрала сумку на автомате, движения ее снова обрели привычную точность. Но на этот раз это была не показная безупречность, а необходимость. Ритуал, чтобы не развалиться по дороге.
Выходя из офиса, она бросила последний взгляд на свой идеальный стол, на панорамные окна, за которыми кипела жизнь. Ее крепость оставалась неприступной. Вот только она, ее создательница, бежала из нее прочь, потому что стены давили, а тишина – гудела. И единственным местом, где она могла найти спасение, была комната, полная железа и пота. Именно там её ждал единственный человек, который видел ее настоящей.
****
Дорога до фитнес-клуба промелькнула размытым пятном. Она не видела улиц, не слышала шума города. Внутри бушевала странная буря – не паника, а острое, почти болезненное чувство собственной уязвимости. Она шла на встречу, которая не была деловой. Просила о помощи, которую нельзя было измерить. Это выбивало ее из колеи, заставляя чувствовать себя голой и беззащитной.
Зал и правда был почти пуст. Утренние посетители уже разошлись, дневные еще не подтянулись. В воздухе витал знакомый запах пота, резины и антисептика. И посреди этого царства железа и воли стоял он.
Михаил не улыбнулся при ее появлении. Не кивнул. Он просто повернул голову, и его спокойный взгляд встретился с ее взглядом. Никакого лишнего смысла, только простая констатация факта: она пришла, он здесь. Этого было достаточно.
– Разминайся, – его голос прозвучал ровно, без давления. – Пять минут на беговой. Потом поговорим.
И это было именно то, что ей было нужно. Никаких расспросов. Никакого сочувствия. Четкая инструкция. Простой, понятный алгоритм действий.
Она шагнула на дорожку, и первое же движение отозвалось в теле тяжелой усталостью. Но с каждым шагом, с каждым взмахом руки скованность начинала отступать. Ритмичный стук собственного сердца, ровное дыхание, жар в мышцах – все это было реальным, осязаемым. В отличие от призрачных терзаний, что съедали ее изнутри.
Он наблюдал за ней с расстояния, не вторгаясь в ее пространство, но и не оставляя ее одну.
Когда таймер прозвенел, она, тяжело дыша, остановилась. Лоб покрыла испарина, в груди пылало, но ум прояснился. Теперь она была готова. Готова не к тренировке, а к разговору. К тому, ради чего пришла сюда, в это царство простых физических законов, чтобы найти ответы на вопросы, не имеющие простых и четких ответов.
– Ладно, – Михаил жестом указал на силовую раму. – Начнем с приседаний. Малый вес, много повторений. Чтобы голова проветрилась.
Она кивнула, благодарная за эту простую цель. Под его четкими командами она погрузилась в работу. Жжение в мышцах стало лекарством, каждая капля пота смывала слои напряжения. Мир сузился до грифа, до дыхания, до его спокойного голоса, поправляющего технику. И это было лекарством – монотонность движений, предсказуемое жжение в мышцах, отсутствие необходимости принимать сложные решения. Здесь все было просто: поднять вес, выдержать паузу, опустить. Никаких полутонов, никаких градиентов в три часа ночи.
После третьего подхода он остановил ее.
– Хватит. Я же вижу, что сегодня ты пришла не за рекордами.
Они сели на скамью. Алиса вытерла лицо полотенцем, чувствуя, как дрожь в руках сменяется приятной усталостью. Теперь она могла смотреть на него, не отводя глаз.
– У тебя куча клиенток, – начала она, глядя на свои сжатые кулаки. – Симпатичных. Успешных. Как ты проводишь черту? Ни разу не возникло искушения смешать?
Он не ответил сразу, его молчание было таким же весомым, как и слова.
– Я уже не мальчик, Алиса. Мне не нужны приключения на одну ночь. Хотя, бывают и у меня удачные вечера. Но в целом, я думаю дальше.
Он посмотрел на нее прямо, и в его взгляде не было игры.
– Например ты. Нас же явно тянет друг к другу. Ты мне нравишься. Но не только как клиентка. Ты – сложная, сильная, и с тобой хочется не просто переспать.
Его слова висели в воздухе, обнажая правду, которую они оба знали, но не произносили.
– Но давай смотреть правде в глаза, – он продолжил чуть тише, перехватывая ее взгляд. – Мы проведем с тобой пару ночей, возможно даже отличных ночей. Что потом? Я – тренер в зале. Ты – директор агентства. Как мы будем общаться после?Как я буду ставить тебе технику, зная, что твои пальцы дрожат не от усталости? Сможешь ли ты слушать мои команды, вспоминая совсем другие интонации?
Он сделал паузу, давая ей осознать каждый вопрос.
– Мы либо разрушим то, что есть, либо... нам придется строить что-то настоящее. А для этого нужно больше, чем химия. Нужна общая почва. Общие миры. А наши миры даже не пересекаются – Он мягко развел руками. – Ты говоришь на языке отчетов и стратегий. Я – на языке мышц и суставов. Твои клиенты – медиа-магнаты. Мои – офисные работники с больной спиной. Мы абсолютно не подходим друг другу. Просто так получилось.
Алиса хотела возразить, но он опередил ее:
– И знаешь, что самое сложное? – Его взгляд стал пристальным. – Когда ты годами зарабатываешь репутацию, приходится отказываться от многого. От спонтанности. От сомнительных связей. Особенно от связей с клиентами, чьи фамилии созвучны названиям рек. Или дворцов.
Она резко вдохнула, будто он неожиданно ткнул ее в больное место.
– При чем здесь Иван? – выдохнула она, пытаясь сохранить равнодушие.
– При том, что ты сейчас уязвима. А он – красивый, талантливый, доступный. И твой проект. Идеальный шторм. – Михаил покачал головой. – Переспать с ним было бы очевидной ошибкой. Из той же серии, что и роман с фитнес-тренером. Только с прицелом на первые полосы таблоидов.
В его словах не было ревности. Только трезвый, почти отстраненный анализ. И это било точнее любой эмоциональной реакции.
– Ты думаешь, я не понимаю? – голос Алисы дрогнул.
– Конечно понимаешь, ты не совсем дурочка. Но твой трудоголизм давно загнал чувства в угол – раз уж ты здесь сидишь. Давай начистоту: ты вообще помнишь, когда в последний раз просто за руку с мужчиной гуляла? Сейчас эмоции тебя сбивают с пути, а первой пострадает репутация.
Он откинулся на спинку скамьи.
– Можешь приходить не только качать железо, – повторил он свое предложение. – Можешь приходить молчать. Или говорить. Просто давай держаться в границах, где нам обоим безопасно.
Алиса медленно кивнула, чувствуя странное опустошение. Он был прав. Во всем прав. И в этом была особая горечь – когда тебе показывают твою же жизнь в кривом зеркале логики, и ты не можешь найти изъян в отражении.
– Я ненавижу, когда ты прав, – тихо сказала она.
Она протянула ему бутылку с водой. Простой, бессмысленный жест. Они сидели в тишине, и впервые за долгое время эта тишина не была одинокой. Она была. безопасной.
– Это моя работа – видеть дисбаланс, – уголки его глаз чуть смягчились. – Даже когда клиент пытается скрыть его за идеальной техникой. Особенно тогда.
Он отпил из своей бутылки, и его взгляд снова стал профессиональным и собранным.
– Ты пришла за ясностью. Вот она: иногда самая сильная позиция – это умение вовремя остановиться.
Алиса медленно кивнула, чувствуя, как внутри что-то замирает и обретает форму. Он был прав. Не в том, что запрещал или разрешал, а в том, что показывал границы – четкие, как контуры тренажеров в зале.
Он встал, и его движение было таким же четким, как все его действия.
– Твой час еще не закончился. Пять минут на заминку, и свободна.
Алиса молча последовала его указаниям, выполняя простые движения на растяжку. Тело, наполненное приятной усталостью, больше не дрожало. Мысли, еще недавно метавшиеся в панике, теперь лежали ровным слоем, как документы в аккуратной папке. Не решенные, но принятые к исполнению.
