Текст книги "Сомнительные (СИ)"
Автор книги: Лика Белая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава 20. Разбор полетов
Рассвет Алиса встретила в своем кабинете. Четыре часа сна – ровно столько, чтобы тело функционировало, а сознание оставалось острым, как скальпель. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь жалюзи, выхватывали из полумрака знакомые очертания: идеально чистый стол, разложенные папки, экран планшета с готовым планом работ. Все было под контролем. Все, кроме одного.
Ровно в девять, закончив утренние созвоны, она собрала вещи. Взгляд скользнул по вазе с дорогими ручками – подарку первого крупного клиента. Тогда мир укладывался в цифры, графики, KPI. Теперь в нем приходилось разбираться с последствиями чужого срыва и собственных просчетов.
По дороге к «Звукорою» она заехала в кофейню. «Двойной эспрессо, чтобы стоял», – бросила она бариста. Кофе был оружием бодрости, а не знаком примирения.
У входа в студию она на секунду замерла, вдыхая прохладный утренний воздух. Глубокий вдох. Выдох. Маска бесстрастия налипла на лицо. Она вошла.
Воздух внутри был спертым и сладковатым – знакомый коктейль из дорогих духов, дыма и пота. На полу, у дивана, бесформенным комком лежало бархатное платье. На самом диване, под одним пледом, спали Иван и незнакомая брюнетка.
Алиса замерла на пороге. Бумажный стаканчик в ее руке внезапно показался непереносимо тяжелым. Пальцы на мгновение сжались так, что хрупкий картон промялся. Затем она развернулась и бесшумно вышла.
На улице она прислонилась к прохладной кирпичной стене, глотая воздух. Сердце стучало где-то в горле – ровный, быстрый ритм, похожий на сигнал тревоги. Она закрыла глаза, выстраивая внутреннюю защиту. Это не ревность. Нет. Это была ярость. Холодная, концентрированная ярость стратега, чей расчет оказался неверен. Она дала ему шанс, а он с легкостью вернулся в свою старую, убогую роль.
Через минуту она снова вошла в студию – на этот раз дверь распахнулась громко и решительно, с громким щелчком замка.
– Кажется, я не вовремя, – ее голос прозвучал ровно, обезличенно, как запись автоответчика.
Иван попытался что-то сказать, издал лишь хриплый звук. Его беспомощность, его похмельное смятение лишь подлили масла в огонь ее гнева. Он был жалок. И именно это бесило ее больше всего – что она, даже сейчас, могла видеть в этой развалюхе того самого талантливого парня со сцены.
– Вань, а можно кофе?.. Голова раскалывается, – прозвучал сонный, капризный голос из-под пледа. Брюнетка, проснувшись, смотрела на Алису с немым вопросом.
Эта простая фраза, этот бытовой, пошлый штрих окончательно вернул Алису в реальность. Она не просто женщина, заставшая неловкую сцену. Она – продюсер, наблюдающий полное саморазрушение своего актива. Медленно, с почти хирургической точностью, Алиса поставила стаканчик с кофе на единственный свободный угол стола.
– «Граммофон» прислал официальное предложение. Я надеюсь застать здесь рабочую атмосферу, а не продолжение вчерашнего перформанса.
Повернувшись к выходу, она добавила тише, но так, чтобы каждое слово врезалось в сознание:
– Иван. Твой кредит на один срыв исчерпан. Еще один такой «творческий вечер» – и я прекращаю работать с тобой. Навсегда.
Дверь закрылась. Алиса шла по коридору, чувствуя не пустоту, а леденящую ясность. Она достала телефон.
– Катя, перенеси все мои утренние встречи. И закажи мне кофе. Крепкий. Я буду в сквере через дорогу.
Она нашла скамейку и села, закрыв глаза. Не для того, чтобы успокоиться. Она была спокойна. Ей нужно было пересмотреть стратегию. Вычеркнуть из уравнения слабого, сломленного мальчика и снова увидеть в нем проблемный актив, с которым можно и нужно работать. Ей предстояло бороться не только с его демонами, но и с собственным разочарованием. А разочарование – это роскошь, которую она не могла себе позволить.
Ее пальцы сжали холодный пластик телефона. Теперь ей предстояло не сражаться, а дирижировать этим хаосом, не давая ему поглотить их обоих.
Глава 21. Аудиенция
Катя позвонила, когда Алиса допивала второй кофе в сквере, пытаясь ритмом дыхания заглушить навязчивый стук вины и раздражения в висках. Утро было прохладным, почти колючим, и каждая клетка тела протестовала против бессонной ночи.
– Босс, только что звонил помощник Воронцова. Самый старший. – В голосе Кати не было обычной иронии, только плоская, деловая усталость. – Аркадий Петрович просит тебя зайти. «В удобное для вас время в течение часа», – цитирую дословно.
Ее голос был натянут, как струна. Фраза «в удобное для вас время» из уст Воронцова-старшего звучала зловеще – за вежливым фасадом скрывался ультиматум. Он не просил – он назначал время явки.
– Поняла, – отчеканила Алиса, заставляя голос звучать так, будто она только что нашла в расписании удобное окошко. – Передай, что буду через сорок минут. Ровно.
Ровно через сорок минут она входила в его кабинет. На этот раз ее не заставили ждать – плохой знак. Ожидание было бы инструментом давления, а немедленный прием говорил о другом: ее статус понизили до уровня срочной, но неважной задачи.
Аркадий Петрович стоял у окна, спиной к ней. Его поза была такой же властной, но в ней угадывалась необычная скованность.
– Алиса Сергеевна, – он обернулся. Его лицо было привычной каменной маской, но в глазах – не ледяной гнев, а тяжелое, усталое раздражение. – Садитесь.
Она заняла место в огромном кресле для посетителей, готовясь к обороне.
– Ну что, – начал он без предисловий, оставаясь стоять. – Поздравляю. Ваш подопечный устроил цирк.
– Медийный резонанс превысил все ожидания, – парировала Алиса, глядя ему прямо в глаза. – Интерес к персоне Ивана вырос на триста процентов. Мы получили предложение от «Граммофона».
– Резонанс, – он произнес это слово с легким, почти незаметным отвращением. – Да. Теперь он не просто неудачник, а публичный неудачник. Вы считаете это успехом?
Он медленно прошелся к столу, его пальцы с силой уперлись в столешницу.
– Я плачу вам не за создание скандалов, Алиса Сергеевна. Я плачу за результат. А результат должен иметь форму. Быть осязаемым. Подконтрольным.
Его взгляд стал пристальным, тяжелым.
– А что я вижу? После вашего «триумфа» мой сын отправился в запой с какими-то клоунами. Это та сталь, которую вы в нем воспитываете? Способность разбиться при первом же дуновении ветра?
– Я не могу контролировать его личную жизнь двадцать четыре часа в сутки, – сохраняя бесстрастие, ответила Алиса. – Вчера на сцене мы получили то, что хотели. Искреннюю реакцию.
– Искренность, – он фыркнул, но в этом звуке слышалось не только презрение. Что-то вроде горького узнавания. – Искренность – это сырье. Самое дешевое и самое опасное. Из нее можно сделать все. Или ничего. Ваша задача – сделать из нее продукт. А не позволять ей взрываться посреди процесса.
Он, наконец, сел, откинувшись в кресле. В его позе читалась не просто власть, а усталость человека, который слишком многое тащит на себе.
– Контракт с «Граммофоном» я не разрываю. Пока. Но запомните: я терпеть не могу беспорядка. В бизнесе, в жизни, в людях. Вы продали мне идею управляемого хаоса. Так управляйте им. Или я найду того, кто сможет.
Его взгляд упал на документы на столе, давая понять, что разговор окончен.
– Не подведите меня, Алиса Сергеевна. У меня мало терпения для повторения одних и тех же ошибок.
Она вышла из кабинета, сохраняя внешнее спокойствие. Но внутри все бушевало. Почему он позволяет себе вмешиваться в её работу? Он не просто давил. Он показал ей пропасть, в которую может рухнуть весь проект. И свое глубочайшее, выстраданное неприятие любого хаоса – того самого, что бурлил в его сыне.
Теперь ее задача усложнилась. Нужно было не просто усмирить бунтаря, а встроить его стихийность в жесткие рамки, которые требовал отец. Игра велась не только за карьеру Ивана, но и против глубочайших страхов самого Аркадия Петровича.
Глава 22. Цена тишины
Утро в студии напоминало поле боя после странной битвы, где никто не победил. Воздух был густым и сладковатым – смесь дорогих духов, перегара и призраков вчерашнего унижения. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльное окно, выхватывали из полумрака детали вчерашнего апокалипсиса: пустые бутылки из-под дорогого виски, забытую на стуле женскую сумочку, гитарный медиатор, закатившийся под диван. Иван стоял спиной к этому хаосу, глядя на залитый солнцем двор завода. Дворничиха методично сметала окурки в совок, и это простое, обыденное действие казалось ему сейчас верхом мудрости – вот как надо относиться к последствиям своих ошибок: без пафоса, без драмы, просто убрать и жить дальше.
За его спиной послышался шорох, а затем капризный вздох. Лера, кутаясь в плед, смотрела на него ожидающе. Все в ее позе кричало: "Ну, и что будем делать с этой прекрасной драмой?" Ее бархатное платье лежало на полу как сброшенная шкура, а туфли на высоченных каблуках валялись в разных углах комнаты, будто разбежались от стыда.
Слова Алисы висели в воздухе, холодные и точные, как скальпель: "Твой кредит на один срыв исчерпан. Навсегда". Не упрек, не угроза – констатация. И этот бесстрастный тон подействовал сильнее любой истерики. Он чувствовал себя не наказанным ребенком, а проигравшим тактиком, чей план разбился о суровую реальность. И это было... непривычно и даже в какой-то степени освежающе.
– Тебе стоит быть уже одетой, – его голос прозвучал ровно, без раздражения. Просто факт, как прогноз погоды или расписание электричек.
В ее глазах мелькнуло разочарование – спектакль не удался, зритель не оценил. Пока она, бормоча что-то о бессердечности и невоспитанности, собирала свои вещи, Иван медленно подошел к стеллажу с книгами. Не к пульту, который обычно был центром его вселенной. Он провел пальцами по корешкам, пока не нашел то, что искал – потрепанный томик Маяковского, подаренный матерью на шестнадцатилетие. Он открыл его на случайной странице, но не читал, просто смотрел на строки, позволяя ритму чужих стихов успокоить внутренний хаос, унять дрожь в пальцах.
Это был не побег. Это была попытка найти опору в чем-то большем, чем собственное бунтарство. Его собственный "триумф" на "Вечернем шуме" – эти жалкие, снисходительные хлопки – оказался горше любого провала. Он хотел взорвать зал, а вместо этого вызвал жалость. Для бунтаря нет ничего унизительнее, чем стать объектом снисходительного сочувствия.
Лера, наконец одетая, замерла у двери в позе оскорбленной невинности, явно ожидая какого-то финального аккорда их ночной драмы.
– Вань, может, все-таки позавтракаем? Ты так странно себя ведешь... И голова у меня раскалывается.
– Позавтракай с Санькой. У него, я уверен, икра осталась, – он не поднял глаз от книги, перелистывая страницу. – И закрой дверь. С той стороны. Аккуратно.
Дверь закрылась с обиженным, но тихим щелчком. Он остался один в звенящей тишине, нарушаемой лишь мерным гулом компьютера в спящем режиме. И в этой тишине родилось новое, трезвое понимание. Его старый бунт – истеричный, демонстративный, театральный – был инфантильным. Он был реакцией, а не действием. По иронии судьбы, именно бунтуя, он был самым предсказуемым. Играл роль, написанную для него отцом, ходил по кругу, как белка в колесе.
А что, если... перестать играть? Перестать быть реакцией на отца и начать быть... собой? Проблема была в том, что он не очень-то представлял, кто этот "сам". Без бунта, без позы, без этого вечного "а вот я вам всем назло!" – что оставалось? Пустота? Или что-то новое, еще незнакомое?
Он отложил книгу, подошел к запыленному шкафу в углу и достал оттуда старую картонную папку. Не свои демо, не черновики текстов. А то, что ему когда-то, втайне от всех, передала мать перед своим отъездом в Италию. "Чтобы ты знал, твой отец не с Марса свалился", – сказала она тогда, и в ее глазах была грусть, которую он не понял тогда, но, кажется, начинал понимать сейчас.
В папке лежали не записи, а фотографии. Пожелтевшие снимки, сделанные еще на пленочный фотоаппарат. Молодой Аркадий Петрович, лет двадцати пяти, в простой футболке и потертых джинсах, стоял у мольберта где-то на пленэре – судя по пейзажу, в Крыму или на Балканах. На другом фото – эскизы, наброски архитектурных форм, странные абстрактные композиции, явно навеянные какими-то экспрессионистами. Он... рисовал. И судя по всему, неплохо. На некоторых листах даже сохранились критические пометки на полях, сделанные рукой какого-то преподавателя.
Иван вглядывался в лицо на фотографии. В этих глазах не было и тени того ледяного монолита, которого он знал. Там горел огонь. Не алчности к деньгам или власти, а одержимости творчеством, той самой одержимости, которая заставляет забывать о еде и сне. Куда он делся? Его похоронил под собой тот самый "Аркадий Петрович", империя которого теперь душила его сына. Система перемолола в нем человека, оставив лишь функционал.
Его осенило. Он все эти годы боролся с призраком. С тенью, в которую превратился его отец. А настоящий враг был не в отце, а в той самой Системе, которая сначала сломала и перемолола одного человека, а теперь взялась за другого. Системе, где чувства – уязвимость, уязвимость – провал, а искусство... искусство – это несолидное хобби для слабаков, нечто вроде коллекционирования марок или вышивания крестиком.
Телефон завибрировал, вырывая его из размышлений. Не Алиса, не Лена. На экране горел знакомый рабочий номер секретариата Воронцова.
– Иван Аркадьевич? – голос был вежливым, вышколенным, с той особой интонацией, которую вырабатывают годами работы с сильными мира сего. – С вами говорит Марк, помощник Аркадия Петровича.Он будет ждать вас сегодня в восемь в своем кабинете. В особняке.
Дома. Не в офисе в башне с его стерильной роскошью. Это было ново. Почти интимно. И от этого стало тревожно. Как перед визитом к зубному – вроде бы знаешь, что будет больно, но неизвестность пугает больше самой боли. Что он хочет? Прочитать нотацию? Выдать очередной аванс на карманные расходы с унизительной лекцией о ответственности? Или что-то еще?
– Передам, что вы придете?
Иван почувствовал, как сжимаются кулаки. Старая, знакомая ярость шевельнулась где-то глубоко, требуя выхода, привычного сценария – хлопнуть дверью, послать к черту, устроить сцену. Нет. Не сегодня.
– Передайте. Конечно, я приду, – сказал он и положил трубку, удивляясь собственному спокойствию.
Вызов был принят. Но на этот раз он шел на эту встречу не как бунтующий сын, а как исследователь. Ему нужна была информация. Нужно было понять логику системы, частью которой был и его отец. Узнать врага в лицо. Или понять, что врага как такового вообще нет. Есть лишь цепь причин и следствий, выборов и их последствий.
Ровно в восемь, без минуты опоздания, он стоял у тяжелой дубовой двери отцовского кабинета в особняке в Никольской. Этот кабинет он ненавидел с детства. Здесь пахло старыми книгами, дорогой кожей и молчаливым приговором. Здесь его судили за каждую провинность, здесь зачитывали приговор за неудачи в школе, здесь объявили о разводе родителей. Каждый визит сюда был маленькой казнью.
Он постучал костяшками пальцев, удивляясь их устойчивости – обычно они дрожали.
– Войди, – голос из-за двери прозвучал приглушенно, устало.
Аркадий Петрович сидел не за своим массивным письменным столом, а в глубоком кресле у камина, где тлели последние угли. На нем был не костюм, а простой темный свитер, и это сразу меняло всю геометрию власти в комнате. Он казался меньше. И он выглядел очень усталым. В руке он держал стакан, но не пил, просто вращал его, наблюдая за игрой света в янтарной жидкости, словно пытаясь разгадать какую-то загадку в его глубинах.
– Садись, – он кивнул на второе кресло напротив, обитое темно-коричневой кожей.
Иван сел, чувствуя себя неловко, как актер, вышедший на сцену и обнаруживший, что декорации поменяли без его ведома. Сценарий был нарушен. Не было стола, всегда разделяющего их, как баррикада. Не было протокола, ни секундантов в виде помощников. Только они двое и треск догорающих поленьев.
– Я видел запись, – начал отец, не глядя на него, продолжая изучать свой бокал. – С того твоего... перформанса. Или как вы это там называете.
Иван мысленно приготовился к удару. К сарказму, к унижению, к очередной лекции о позоре для фамилии и безответственности. Привычная броня напряглась, ожидая попадания.
– Любопытно, – продолжил Аркадий Петрович, все так же глядя на огонь, будто разговаривая с ним, а не с сыном. – Ты всегда был мастером громких жестов. Кричал, бил посуду, крушил все вокруг. А там... ты просто сдался. Впервые. Просто сел и замолчал. Как будто сдулся.
Он медленно повернул голову, и его взгляд, неотрывный и аналитический, упал на Ивана. В нем не было привычного ледяного презрения. Читалась какая-то иная, сложная смесь – недоумение, оценка и что-то еще, чего Иван не мог опознать, но что заставило его внутренне напрячься.
– Знаешь, в чем главная ошибка молодых? – спросил он неожиданно, отставив бокал в сторону. – Они думают, что бунт – это конец игры. Я тоже так думал в свое время. На самом деле это только начало. Настоящая проблема – не сломать стену, а понять, что делать с грудой кирпичей после. Как строить из них что-то новое. Или просто убрать их и оставить пустое место.
Он сделал небольшой глоток, поморщился.
– Моя первая серьезная сделка провалилась. Полностью. Я был немногим старше тебя. Потерял деньги людей, которые мне поверили, вложились в мою амбициозность. Думал, мир рухнул, карьере конец.
Иван не дышал, не веря своим ушам. Отец никогда не говорил о неудачах. Он был монолитом, высеченным из сплошных побед, этаким Мидасом, от прикосновения которого всё обращалось в золото.
– Я пришел домой. К твоей матери. И просто... сел на пол в прихожей. Молча. Как ты вчера на сцене. Не было ни криков, ни слез, ни попыток оправдаться. Была пустота. Полная, оглушительная.
Он снова посмотрел на огонь, и его лицо осветилось отблесками пламени.
– И знаешь, что она сказала? Она сказала: "Наконец-то ты перестал изображать того, кем не являешься. Теперь можно начинать строить того, кем ты можешь стать".
В камине треснуло полено, выбросив сноп искр в решетку. Искры на мгновение осветили лицо Аркадия Петровича, и Иван увидел в нем не тирана, не монстра, а просто человека с грузом прошлого, со шрамами, невидимыми для посторонних.
– Я не понимаю твоей музыки, – голос отца снова стал жестким, деловым, но без привычной язвительности. – Для меня это хаотичный шум. Набор случайных звуков. Но я понимаю другое. Я понимаю, когда человек доходит до дна. Упирается в него спиной. И тогда он или тонет, или отталкивается от него, чтобы выплыть. Вчера ты дошел. Упёрся. Вопрос – что будешь делать теперь? Останешься сидеть на дне или начнешь всплывать?
Он пристально посмотрел на сына, и в его глазах зажегся тот самый, холодный аналитический огонь, который Иван всегда ненавидел, но который сейчас казался ему честным.
– Твоя Рейн, она умна и расчетлива. И опасна.
Иван насторожился, почувствовав знакомый спазм ревности – почему "твоя"?
– В каком смысле?
– Она не пытается тебя сломать, не борется с твоим бунтом. Она предлагает тебе инструменты. Самый опасный соблазн – соблазн стать взрослым. Потому что взросление начинается с осознания простой, неприятной вещи: никто не виноват в твоих проблемах. Ни отец-тиран, ни непонимающее общество, ни несправедливое устройство мира. Никто. Кроме тебя самого. И это знание… оно парализует. Или освобождает.
– Я это понял, – впервые за весь разговор прозвучал голос Ивана. Он был тихим, но твердым, без привычных ноток нытья или вызова. – Кажется, понял.
– Понять – мало, – парировал отец, и в его голосе прозвучала знакомая нетерпимость к любым полумерам. – Нужно действовать. А действовать сложно. Легко – ныть и обвинять. Легко – сбежать в запой, как ты вчера, прикрываясь творческим кризисом. Сложно – прийти утром и разгребать последствия. Алиса Сергеевна предложит тебе сложный путь. Я всегда уважал сложные пути. Хотя должен признать – они почти никогда не приводят туда, куда ты изначально планировал. Именно поэтому я до сих пор здесь, на вершине, а не где-нибудь в середине пищевой цепочки.
Он поднялся с кресла, его фигура снова обрела привычные монументальные очертания, отбрасывая длинную тень на паркет.
– Контракт с "Граммофоном" – твой. Распоряжайся. Вкладывай, проматывай, делай что хочешь. Но с этого момента, Иван, ты лишаешься самого ценного актива, который у тебя был все эти годы.
– Какого? – Иван почувствовал, как у него перехватывает дыхание.
– Права винить в своих неудачах меня. С сегодняшнего дня все твои провалы – только твои. Все победы – тоже. Неприятное чувство, да? Страшновато остаться один на один с самим собой без этого удобного щита.
Он повернулся к камину спиной, давая понять, что аудиенция окончена. Разговор закончен. Приговор вынесен. Но это был странный приговор – не "к пожизненному заключению в тюрьме отцовских ожиданий", а "к свободе". К страшной, неудобной, одинокой свободе взрослого человека.
Иван вышел из кабинета, чувствуя, будто прошел через химическую чистку. С него сняли старую, удобную, простроченную годами кожу жертвы, вечного подростка, борющегося с родительским авторитетом. А новая кожа оказалась невероятно чувствительной. И очень уязвимой. Каждый порыв ветра, каждое случайное слово теперь будут достигать самых нервных окончаний, не встречая на своем пути привычной брони.
Он шел по темным, пустынным улицам старой Москвы, и в голове у него медленно, как пазл, складывалась новая, пугающая своей простотой картина. Алиса со своим холодным прагматизмом, предлагающая инструменты для строительства. Отец со своей выстраданной, циничной мудростью, отнимающий последние детские привилегии. И он – больше не ребенок, запертый между ними, вечный заложник их противостояния.
Он был просто человеком, который наконец-то получил право на собственную жизнь. И ответственность за нее. Не за "жизнь вместо отца" или "жизнь наперекор отцу", а просто свою. Со всеми ее ошибками, победами, сомнениями и музыкой. Той музыкой, которую никто, кроме него, не напишет.
Он достал телефон, и его пальцы сами набрали номер. Не Алисе. Ей он должен был представить не слова, а результат. Лене.
– Лен, привет. Ты где?
– Дома, смотрю сериал про упырей. Что, опять натворил дел, принц? Устроил дебош в "Энрико"? Сжег папину машину? – ее голос звучал устало, но в нем была знакомая нота готовности к любому апокалипсису.
– Слушай, а ведь этот мой вчерашний загул, он странным образом пошел на пользу.
В трубке повисла красноречивая пауза.
– Ты куда-то упал после того, как я ушла? – наконец поинтересовалась Лена. – Головой?
–Вроде нет, хотя я не уверен, не всё помню – он не смог сдержать улыбки. – Включай компьютер. У меня есть идея для сингла. Настоящего.
– Сейчас? Вань, ты уверен? Может, тебе все-таки полежать? Выпей валерьянки, аспиринчика.
– Да я в норме. Неожиданно. И, кажется, в своем уме. Что, честно говоря, пугает больше всего.
Он улыбнулся про себя, и эта улыбка была не горькой или язвительной, как обычно. Она была решительной. С легкой, почти невесомой долей иронии над самим собой, над этой внезапной, неожиданной взрослостью, свалившейся на него как снег на голову.
Он понял новые правила игры, которые сам же и невольно установил. Отец покупал лояльность и требовал результатов. Алиса продавала эффективность и стратегию. Что же мог предложить он, Иван Воронцов, он же IVAN V, человек без щита и без масок?
Правила игры наконец проступили сквозь туман. Отец покупал лояльность. Алиса продавала стратегии. А что мог предложить он? Только того неуклюжего, оголенного человека, что прорвался вчера сквозь заученные позы – того, кто способен на чудовищную, неудобную честность.
Что ж. Значит, так тому и быть. Он повернулся и зашагал прочь, нащупывая в кармане телефон. Предстояло познакомиться с тем, кто остался за этой тишиной. И договориться с ним о совместных действиях.
