Текст книги "Сомнительные (СИ)"
Автор книги: Лика Белая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 13.Приглашение в хаос
Солнечный свет, казалось, не решался заглянуть в окна студии «Звукорой», оставляя её в царстве приглушенного искусственного освещения. Иван, с кружкой остывшего кофе в руке, слушал Алису, и выражение его лица постепенно менялось от скепсиса к холодному, сосредоточенному интересу.
– «Вечерний шум»? – переспросил он, медленно ставя кружку на усилитель. – Серьезно? Они сами вышли на связь?
– Не они. Некий Алексей, представившийся их менеджером, – уточнила Алиса. Она не сидела, а стояла, опершись о спинку дивана, сохраняя дистанцию и деловой тон. – Он знал твой псевдоним. Знает, что я твой продюсер. И, что самое тревожное, знал о моих планах, которые не выходили за стены моего кабинета.
В этот момент ее телефон завибрировал, отрезая дальнейшие вопросы. Алиса взглянула на экран и на секунду замерла, увидев сообщение от Кати. Оно было помечено «СРОЧНО».
– Минуту, – сказала она Ивану и вышла в коридор, прижав телефон к уху.
– Я слушаю, Кать.
Голос ассистентки был сдавленным от возмущения:
– Аль, этот Алексей – темная лошадка. Никакой он не менеджер «Вечернего шума». По крайней мере, не главный и не официальный. Мой источник внутри говорит, что он там вроде завхоза при богатых родителях – организует вечеринки, решает бытовые вопросы. Но у него своя игра. Он любит «открывать» новые имена, чтобы потом впаривать их настоящим промоутерам за откат. Своего рода пиранья мелкого калибра.
Алиса медленно выдохнула, глядя на голую бетонную стену. Так даже интереснее.
– То есть, он вышел на нас по собственной инициативе? Рискуя репутацией «Шума»?
– Именно. И тут есть еще один момент. Мой источник проболтался, что на прошлой неделе Алексей был замечен на закрытом ужине с кем-то из совета директоров «Орфея». Не с твоим Воронцовым-старшим, а с кем-то из его акционеров.
Ледяная полоса пробежала по спине Алисы. Игра становилась многоуровневой. Алексей был не самостоятельным игроком, а пешкой. Но чьей? Кто-то из окружения отца решил провести разведку боем, используя подручные средства из андеграунда?
– Поняла. Катя, ты – гений. Держи ухо востро.
– Всегда наготове. А ты там осторожнее. Пахнет жареным.
Алиса вернулась в студию. Она встретила вопросительный взгляд Ивана.
– Папенькины уши торчат? – предположил он, но в его глазах читалось сомнение. Аркадий Петрович действовал бы иначе – прямым нажимом, а не через андеграундные тусовки.
– Не совсем, – поправила его Алиса, перерабатывая полученную информацию. – Скорее, уши папенькиных коллег. Или конкурентов. Алексей – не тот, за кого себя выдает. Это мелкий хищник, который решил поучаствовать в большой игре.
Она кратко пересказала суть звонка. Иван свистнул, коротко и тихо.
– То есть, нас не просто проверяют на прочность. Нами пытаются торговать?
– Пока что мы низколиквидный актив, но это лучше, чем ничего – уточнила Алиса с ледяной улыбкой. – «Второй в сет-листе» – это почетно, но это и ловушка. Публика будет сравнивать тебя с «Кислотным Мотыльком», и сравнение должно быть в твою пользу. Иначе тебя сожрут с подачи того, кто стоит за этим Алексеем. Им будет удобно списать все на твою «несостоятельность».
– А ты уверена, что я не готов? – в его голосе прозвучал знакомый вызов, но на этот раз без бравады. Это был вопрос стратега, оценивающего свои силы перед битвой.
– Я уверена, что ты талантлив, – ответила Алиса, глядя на него прямо. – Но таланта мало. Нужна сталь. Там не будет Лены, которая подскажет. Не будет дублей. Только ты, пульт и сотня пар глаз, которые ждут, чтобы ты споткнулся. Они презирают гламур и ненавидят фальшь. Твой «бунт» в их понимании может оказаться просто дорогой игрушкой, которую им подсунули свыше.
Она сделала паузу, давая словам достигнуть цели.
– Я не могу принять это решение за тебя. Это твоя территория. Твое поле боя. Готов ли ты выйти на него прямо сейчас, зная, что за тобой наблюдают в прицел?
Иван отвернулся.
– А что будет, если я ошибусь? – спросил он, не глядя на нее.
– Я отработаю последствия, – без паузы ответила Алиса. – Но твоя репутация, как музыканта, получит удар, от которого будет сложно оправиться. В этом мире вторых шансов не дают. А те, кто стоит за Алексеем, получат готовый повод для тебя похоронить.
– А если все получится?
– Тогда «IVAN V» перестанет быть призраком. Он станет именем. И мы не просто получим козырь в переговорах. Мы узнаем, кто так жаждет нас протестировать. Следующие переговоры мы будем вести уже с позиции силы, глядя в глаза нашим невидимым оппонентам.
Он резко развернулся к ней. В его позе читалась собранность, почти спортивная готовность.
– Я сделаю это.
– Ты уверен?
– Нет, – честно признался он. – Но я не могу отказаться. Это… вызов. Настоящий. Не та телевизионная клоунада, к которой я привык. Ты права. Пора перестать бить посуду и начать стрелять на поражение.
В его глазах горел тот самый огонь, которого ей не хватало на их первой встрече – не огонь разрушения, а огонь амбиций.
– Погоди, – Иван нахмурился. – А как же наш первый квартирник? Тот, на «Арме»? Он же запланирован через неделю.
– Посмотрим, – холодно констатировала Алиса. – «Вечерний шум» – это прыжок с парашютом без запасного. Если мы выживем там, никакой квартирник нам будет не нужен. Мы получим все и сразу. Если провалимся… – она не стала договаривать. – Считай, что тренировочный полет отменен. Впереди – боевое крещение. У тебя меньше сорока восьми часов. Готовь сеты. Я беру на себя все организационные вопросы. И постараюсь выяснить, кто же так любезно предоставил нам этот «экзаменационный билет».
Она взялась за ручку двери, но снова обернулась. Ее взгляд был серьезным.
– Держи ухо востро. Возможно, завтра в зале будут не только фанаты музыки.
– И, Иван… – она сделала шаг к выходу, но обернулась на пороге. – Не пытайся им понравиться. Дай им ту самую «боль», о которой говорила Лена. Покажи им, из какого металла ты сделан на самом деле. Покажи им, что нами не торгуют. С нами считаются.
Дверь закрылась за ней. Иван остался один в гуле аппаратуры. Он подошел к пульту, сгреб в охапку все свои старые демо-записи и отправил их в корзину. Затем он открыл новый проект. Первый трек он назвал «Нержавеющая сталь». Второй – «Отмена полета».
Впервые за долгое время он чувствовал легкий, пьянящий ветер свободы, смешанный с острым, опасным адреналином предстоящей схватки. И этот ветер пах дорогими духами, холодным расчетом и опасностью, которую звали Алиса Рейн.
Глава 14. Предел прочности
Вечер опустился на город свинцовым покрывалом, но в студии «Звукорой» время потеряло свою власть, сжавшись в тугую пружину предстоящей ночи. Воздух был густым и сладковатым от перегретого процессора, сдобренным едким ароматом старой изоленты и пота. Глубокая, давящая тишина между срывами музыки была гуще, чем звукопоглощающее покрытие на стенах – она звенела в ушах нарастающей тревогой.
Иван не просто репетировал. Он вёл войну на истощение – с самим собой, со своим материалом, с призраками завтрашнего вечера. Он останавливался, яростно переписывал партии, выкусывая целые куски, снова запускал трек и в бессильной ярости выдергивал штекер на середине, когда его собственный, искаженный эффектами голос в наушниках казался ему фальшивым, вымученным воплем.
– Не получается! – он с силой швырнул наушники на пульт. Те, отскочив, повисли на проводе, раскачиваясь как повешенный – жалкий эпилог его творческих мук. – Все не то! Это дерьмо, а не музыка! Слушай! – он обернулся к Алисе, его глаза горели лихорадочным блеском. – Слышишь эту фальшь? Это же позорище!
Алиса наблюдала с дивана, отложив в сторону планшет. Она изучала его не как артиста, а как сложный управленческий кейс, где логика билась о стену творческого кризиса. Она видела классические признаки выгорания и паники – те же самые, что бывали у топ-менеджеров перед ключевыми презентациями, помноженные на хрупкость художника. Его движения стали резкими, рубящими, взгляд – расфокусированным, плавающим по стенам. Он достиг того предела, за которым любое давление, даже самое мягкое, могло привести только к полному срыву. Пора было вмешиваться. Жестко.
– Иван, – её голос прозвучал ровно, без капли сочувствия, но и без упрёка. Чистая, обезличенная констатация. – Ты идешь по кругу уже третий час. Эффективность твоей работы упала ниже нуля. Ты не пишешь, ты калечишь. Каждая следующая правка только уродует то, что было.
– А что ты предлагаешь? – он резко обернулся к ней, и в его глазах бушевало отчаяние, которое он так тщательно скрывал за маской цинизма. – Прочитать мне лекцию о тайм-менеджменте? Или составить график моего вдохновения в Excel? Может, сделать сводную таблицу с KPI по креативности? «Сегодня Иван выдал три нервных срыва и два приступа самобичевания, план перевыполнен!»
– Я предлагаю остановиться, – сказала она, поднимаясь. Её каблуки четко отстучали по бетону, приближаясь. – Ты не решаешь проблему, ты усугубляешь её. Сейчас ты не пишешь музыку – ты методично, по ноте, разрушаешь то, что уже создал. И завтра на «Вечернем шуме» у тебя не будет ничего, кроме этой разрозненной, испорченной массы звуков.
– Они почувствуют фальшь! – его голос сорвался, обнажив тот самый, детский, животный страх оказаться недостойным, быть разоблаченным. – Они учуют кровь и разорвут меня! Ты не понимаешь, эти люди... они как стая пираний! Они ждут, когда ты оступишься!
– Я понимаю, что ты сейчас проигрываешь битву, которая еще даже не началась, – холодно, словно лезвием, оборвала его Алиса. Она подошла не к пульту, а к нему, останавливаясь в шаге, нарушая его личное пространство. – Перестань думать о них. Ты рассматриваешь это выступление как экзамен. Это ошибка. Это – презентация продукта. Твоего продукта. Ты либо веришь в него, либо нет. Либо он достаточно хорош, чтобы его услышали, либо мы закрываем этот проект. Прямо сейчас.
Её слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные, как гильотина. Она не давала ему творческих советов – она ставила его перед бизнес-выбором, предельно ясным и беспощадным.
– Ты что, серьезно? – он смотрел на нее с недоумением, ища в её глазах хоть намек на блеф, на ту самую «занозу» человечности, что мелькала там раньше.
– Абсолютно. Я не могу продать то, в чем ты сам не уверен. Мое время стоит дорого. Твое – тоже, хоть ты и делаешь вид, что это не так. Решай: ты веришь в то, что делаешь, или мы заканчиваем этот эксперимент, и я еду к твоему отцу с отчетом о неудаче? Одним словом.
Он замер, и по его лицу, освещенному мерцающим светом мониторов, пробежала тень борьбы. Гнев, обида, страх – и вдруг, из самого нутра, прорвалось чистое, незамутненное упрямство, та самая сила, что когда-то позволила ему написать «Neon Rain» вопреки всему.
– Я не собираюсь ничего закрывать, – прошипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. – Это мое. Понимаешь? Мое. Не его, не твое – мое!
– Тогда докажи, – парировала Алиса, не отступая ни на миллиметр. – Не мне. Самому себе. Перестань ныть и работать. Сделай то, что должен был сделать три часа назад – прими решение. Какой трек будет первым? Какой – последним? Что ты хочешь, чтобы они почувствовали, уходя? Ответь на эти вопросы. Не как истеричный артист, а как создатель, несущий ответственность за свой продукт.
Она развернулась и пошла к выходу, её каблуки отстукивали чёткий, безжалостный ритм по бетонному полу, будто отмеряя время до приговора.
– Я даю тебе час. Если через час у тебя не будет готового сета, выверенного и утвержденного тобой самим, – я сама закрою этот проект. И мы оба доложим твоему отцу о провале. Без прикрас.
Алиса ушла. Иван несколько минут стоял неподвижно, глядя в пустоту, впитывая давящую, гудящую тишину, ставшую вдруг такой оглушительной. Затем он медленно, будто скрипя всеми суставами, подошел к пульту. Его пальцы, еще недавно дрожащие от ярости, теперь двигались с неожиданной точностью. Он убрал все лишние вкладки с экрана, закрыл двадцать черновиков, похоронив панические правки, и открыл один-единственный файл. Тот самый, с которого все начиналось. «Neon Rain».
Он не стал его переделывать. Не стал искать фальшивые ноты или недостаточно яркий бит. Он просто включил и откинулся назад, прослушивая его от первой до последней секунды. И услышал не технические огрехи, а ту самую, сырую, непричесанную боль, тоску по настоящему, что когда-то вырвалась из него спонтанно. А потом кивнул, как будто получил подтверждение от самого себя, от того парня, которым был когда-то. Того, кто еще не разучился верить и чувствовать.
Алиса ждала на улице, опершись о прохладную, шершавую кирпичную стену. Вдали гудели машины, доносились обрывки чужих разговоров, смех – жизнь шла своим чередом, не подозревая о маленькой драме, разворачивающейся в подвале. Она не сомневалась в его решении. Она знала людей. Знала их амбиции и их страх перед потерей лица. И понимала, что иногда лучший способ помочь – не поддерживать, а потребовать. Поставить перед выбором, из которого есть только один достойный выход. Её собственная гордость была поставлена на кон рядом с его. И это делало ставки для неё личными.
Ровно через час, без минуты промедления, она вернулась в студию. Иван сидел за пультом, его поза была собранной, почти спокойной. Лицо освещалось ровным светом монитора, на котором горел аккуратный, выверенный список из пяти треков.
– Сет готов, – сказал он, не глядя на нее. – Можно слушать.
И в его голосе не было ни вызова, ни отчаяния. Только плоская, выжженная решимость, закаленная в горниле собственного страха. Та самая, которую она и хотела видеть. Ту, с которой уже можно было выходить на сцену.
Глава 15. Накануне
Завтра. Это слово висело в воздухе студии тяжелым, незримым грузом, вытесняя даже кислород. Техника была выключена, демо-записи сохранены и перепроверены по десятому разу, но тишина, наступившая после дней акустического хаоса, была хуже любого шума – тревожной, звенящей в ушах навязчивой и неумолимой, как счетчик обратного отсчета.
Иван смотрел в темный экран монитора, в котором смутно отражалось его собственное лицо. Усталое. Повзрослевшее за эти несколько суток, отмеченных бессонницей и сомнениями. Внутри царило странное, двойственное чувство. С одной стороны – привычный, тошнотворный страх перед публичным провалом, перед тем, что его снова назовут «испорченным мажором». С другой – незнакомое, но твердое, почти металлическое чувство готовности. Он сделал все, что мог. Остальное было не в его власти. Остальное было завтра.
Он взял гитару, ту самую, подарок матери, с потертым грифом и царапинами на деке. Не включая усилитель, он перебирал струны, извлекая едва слышные, дребезжащие звуки. Это был не репетиция. Это был ритуал. Попытка ухватиться за что-то простое, настоящее и безоговорочно свое перед тем, как броситься в водоворот чужих оценок.
Дверь скрипнула. Он не обернулся, узнав ее шаги – легкие, но уверенные.
– Принесла тебе кофе, – голос Лены прозвучал непривычно тихо, без привычной хрипотцы. Она поставила бумажный стакан на стойку рядом с ним, пахнущий горьким и обжигающим. – Без сахара, как ты любишь. Хотя сегодня, может, стоило добавить чего покрепче. Для храбрости.
– Спасибо, – он кивнул, все еще не отрываясь от гитары, от этих тихих, успокаивающих вибраций. – Я в порядке.
– Знаю, что в порядке, – она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. Ее взгляд, привычно цепкий, сейчас был приглушенным, почти задумчивым. – Просто вспомнила, как сама первый раз выходила на сцену в каком-то душном подвале. Думала, что грохнусь в обморок прямо на пульт. А потом поняла – все эти люди в зале, они пришли не для того, чтобы судить. Они пришли, чтобы почувствовать. Хоть что-то. Хоть гнев, хоть тоску. Главное – настоящее.
Он перестал перебирать струны и наконец поднял на нее взгляд.
– Так что не пытайся там быть кем-то другим, – продолжила она, и в ее голосе зазвучала старая, уставшая мудрость. – Они это чуют, как шакалы кровь. Ты – это ты. Со всеми твоими тараканами, надрывами и этой дурацкой гитарой. В этом и есть вся соль. Не в идеальном звуке, а в этой вот... царапине на душе.
– Прозвучало почти как комплимент, – он все же повернулся к ней, и в углу его рта дрогнула улыбка.
– Не обольщайся, – фыркнула она, но в ее глазах светилась редкая, почти сестринская теплота. – Просто не хочу, чтобы мой труд пропал даром. И чтобы какой-нибудь щегол вроде того Алексея решил, что может диктовать, кому на нашей сцене быть, а кому – нет. И… удачи, Вань. Играй так, как играл здесь, когда никого не было. Кроме нас.
Она развернулась и ушла, оставив его наедине с тишиной, кофе и неожиданно щемящим чувством благодарности. Ее слова, грубые и без прикрас, выстраданные в десятках таких же подвалов, значили для него больше, чем любая напутственная речь. Они были правдой. Его правдой.
****
Алиса стояла перед гардеробной, где царил стерильный порядок, кричавший о контроле. Завтра. Это слово отдавалось в ее сознании эхом, холодным и четким, как удар хлыста. Ее взгляд скользнул по безупречным рядам – строгие юбки-карандаши, шелковые блузы, жакеты с безупречным кроем. Ее доспехи. Слишком офисно. Слишком пахнет деньгами и властью. Слишком… её. А завтра ей надо было стать кем-то другим.
Ее пальцы на секунду задержались на дорогой кашемировой водолазке антрацитового цвета – вневременная классика, но сегодня она казалась ей маской, еще одной уловкой. Затем она отодвинула ее и достала из самого дальнего угла то, что не надевала годами: узкие черные джинсы, не обтягивающие, но идеально сидящие, и простую футболку из плотного хлопка темно-серого, почти мшистого оттенка. Поверх – длинный жилет из мягкой, состаренной кожи, который она когда-то купила в Португалии на распродаже и который хранил в складках запах дождя и чужого города. Никаких логотипов, никакого кричащего шика. Только текстуры. Только тактильность. Этот наряд не пытался ничего доказать. Он просто был. И в этом был его главный козырь. Имперский штандарт Алисы Рейн был спущен. Завтра ей предстояло быть тенью, стратегом в тылу, а не генералом на параде.
На столе зазвонил телефон, нарушив тишину. Имя на экране заставило ее кровь на мгновение остановиться. Аркадий Петрович. Ледяная волна пробежала по ее спине. Она сделала глубокий, почти болезненный вдох, выравнивая дыхание, и взяла трубку.
– Алиса Сергеевна, – его голос был ровным, низким, без приветствий и лишних интонаций. В нем слышалось лишь легкое, холодное любопытство, как у ученого, наблюдающего за подопытным.
– Аркадий Петрович.
– Завтрашнее… мероприятие, – он произнес это слово с едва уловимой насмешкой, будто речь шла о детском утреннике. – Напоминаю, что любое отклонение от оговоренных рамок будет считаться нарушением контракта. Я ценю эффективность, но не терплю самодеятельности. Вы понимаете разницу?
– Я помню условия, Аркадий Петрович, – ответила она, глядя на свое отражение – на эту женщину в коже, пытающуюся спрятаться от его всевидящего ока. – Все под контролем.
– Надеюсь, – в его голосе прозвучала легкая, почти неощутимая, но отточенная как бритва угроза. – Потому что цена ошибки будет значительно выше, чем стоимость вашего агентства. На порядки выше. Я вложил в этот эксперимент не только деньги, но и свое время. А его, поверьте, я ценю куда дороже. Спокойной ночи.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Алиса медленно опустила телефон. Он знал. Конечно, знал. Его сеть осведомителей работала безупречно. Возможно, он просто ждет, куда упадут карты. Он не просто давил на нее – он напоминал, что она всегда на крючке, и простота этого крючка была обманчивой.
Она подошла к окну. Город жил своей ночной жизнью, сияя миллионами равнодушных огней, не подозревая о маленькой драме, разворачивающейся в его подвалах и пентхаусах. Завтра все могло измениться. Или рухнуть.
Она взяла планшет и в последний раз просмотрела безупречный план. Расписание, логистика, запасные варианты на случай ЧП. Все было учтено. Все, кроме человеческого фактора. Эмоций. Страха. И того неуловимого, что рождается между сценой и залом и что решает все. И того, что происходило у нее в груди, когда она думала о нем.
Отложив планшет, она поймала себя на мысли, что думает не о провале, не о гневе Воронцова-старшего, а о том, каким будет лицо Ивана, когда он выйдет со сцены. С триумфом? С разочарованием? Увидит ли он в толпе ее и что-то прочтет в ее глазах? И с холодной, отрезвляющей ясностью она поняла, что ее собственная карьера волнует ее сейчас чуть меньше, чем ответ на этот вопрос.
Завтра. Оно наступало неумолимо, принося с собой запах пыли, пота, дешевого парфюма и электричества. И впервые за долгие годы Алиса Рейн, женщина, выстроившая свою жизнь по чертежам, с нетерпением ждала нового дня и его хаоса.
