Текст книги "Сомнительные (СИ)"
Автор книги: Лика Белая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Глава 16. Игра без сетки
«Вечерний шум» занимал полуподвал в одном из арбатских переулков. Никакой вывески – только серая дверь с покосившимся домофоном. Внутри – длинное низкое помещение, бывшее когда-то то ли складом, то ли котельной. Стены из грубого кирпича, пол бетонный, по углам – груды проводов и ящиков с оборудованием. Бар – просто стол, заставленный бутылками и пластиковыми стаканами. Воздух густой, пахнет остывшим железом, старым деревом и десятками тел. Освещение – несколько тусклых красных ламп, отчего лица в толпе казались размытыми пятнами.
Алиса стояла у стены, втиснутая между кирпичной кладкой и группой бородатых парней в потрепанных куртках. Ее стеганый жилет и простые джинсы оказались почти уместны. Почти. Здесь, в этом душном подвале, она была не Алисой Рейн – успешным менеджером с двадцать восьмого этажа, – а просто женщиной, пытавшейся раствориться в толпе. Каждый нервный взгляд, брошенный в ее сторону, заставлял внутренне сжиматься. Ее анонимность была хрупким щитом.
За импровизированной кулисой – узким проходом за черной тканью, наброшенной на веревку, – Иван пытался заглушить внутреннюю бурю. Руки были ледяными и влажными. Он зажмурился, пытаясь найти внутри ту самую точку спокойствия, о которой говорила Лена. Вместо этого перед ним поплыли образы: презрительное лицо отца, насмешливые заголовки таблоидов, холодные глаза Алисы на их первой встрече. Страх был не абстрактным; у него были имена и лица.
– Ну что, Воронцов, готовишься к казни? – из темноты материализовался Алексей, его ухмылка казалась еще ядовитее в тусклом свете. – Публика сегодня знатная. Голодная. Сомневаюсь, что твой лакированный бунт их проймет.
– А тебя-то что сюда принесло? Устроился грузчиком? – огрызнулся Иван, чувствуя, как ярость на мгновение перебивает страх.
– Я? Я здесь как зритель. Любопытно посмотреть на провал вживую. Кстати, твоя продюсерша тут. Прикидывается своей, – он кивнул в сторону зала. – Думает, никто не узнал. Смешно.
Иван не ответил, но это знание – что она здесь, в этом аду, а не наблюдает по безопасной видеосвязи из своего стерильного кабинета – странным образом обожгло его изнутри. Это был не холодный расчет стратега. Это была готовность разделить с ним поле боя.
Когда он вышел в светлое пятно перед стойкой с аппаратурой, его встретили не аплодисментами, а тяжелым, изучающим молчанием. Несколько десятков пар глаз – скучающих, циничных – впились в него. Он почувствовал себя лабораторной крысой.
Он не стал говорить. Не стал улыбаться. Медленно, почти ритуально, он надел наушники, закрыв глаза, отсекаясь от этого давящего безразличия. Его пальцы повисли над пультом, собирая в пружину все напряжение последних недель. И затем – резкое, отточенное движение.
Зал не вздрогнул. Его пронзило. Первый удар «Молчания по расчету» был не просто звуком; это была низкочастотная волна, бившая по внутренностям. Это была не музыка, а физиологическая атака.
Алиса, прислонившись к прохладной кирпичной стене, следила не только за ним, но и за залом. Она видела, как сначала замерли несколько человек в первом ряду. Потом кто-то сзади перестал перешептываться с соседом. Еще один, с лицом, на котором была написана усталость, медленно, будто против воли, начал кивать в такт давящему биту. Они не аплодировали. Они не кричали. Они впускали его звук внутрь.
Все пошло под откос не из-за техники. Техника работала безупречно. Сбой произошел в нем самом.
Он перешел к «Нержавеющей стали», и что-то щелкнуло внутри. Внезапно он осознал всю абсурдность ситуации. Его пальцы на секунду замешкались. Ритм поплыл. Он сыграл все ноты, но из музыки ушла душа. Она стала механической.
В зале пронесся не разочарованный гул, а нечто худшее – равнодушный шепот. Кто-то зевнул. Его теряли.
Иван замер, и Алиса увидела в его глазах не панику, а пустоту. Он видел, как гаснет интерес. Его пальцы на секунду зависли над пультом.
Он резко заглушил все дорожки. В наступившей тишине он прошелся к краю сцены.
– Ладно, – это прозвучало тихо, почти устало. – Что-то не идет.
Он отвернулся от зала, его взгляд упал на старый синтезатор, стоявший в углу. Подошел, провел пальцами по клавишам. Извлек несколько глухих, невыразительных звуков.
Он не пел. Не говорил. Просто стоял, уставившись в пульт, и бесцельно водил пальцами по клавишам, извлекая случайные, диссонирующие ноты. В тишине подвала этот хаотичный, бессмысленный звук давил сильнее любой музыки.
Сначала кто-то нервно засмеялся. Потом смех стих. Стало неловко. В этой странной, почти деструктивной импровизации была какая-то голая, неудобная правда. Правда о творческом ступоре. О том, что за всем пафосом иногда не остается ничего, кроме пустоты.
Когда он наконец убрал руку, в зале повисла тишина. А потом раздались не аплодисменты, а несколько сдержанных, но твердых хлопков. Это была не овация, а скорее уважение к той странной честности, которую они только что видели.
Иван, не глядя на зал, быстро направился вглубь подвала. Он не мог вынести ничьих взглядов.
Алиса наблюдала, как он уходит. Она видела не провал. Она видела то, что скрывалось за всеми его скандалами – потерянного человека, который вдруг перестал притворяться.
На улице, глотая холодный ночной воздух, она прислонилась к стене. Телефон пропищал. Сообщение от Кати: «Алексей шлет контракт. Говорит, даже Воронцов «оценил харизму». Ждет ответа.»
Алиса медленно выдохнула. Она не улыбалась. Они не выиграли. Они совершили прорыв. И теперь все стало только сложнее. Потому что ставкой в этой игре была уже не ее карьера и не его бунт. Ставкой стала та обнаженная часть души, которую он только что вывернул наизнанку, и которую она, к своему ужасу, узнала в самой себе.
Глава 17. Откат
Иван шел по ночным переулкам, не разбирая дороги. В ушах стоял оглушительный звон – не от музыки, а от стыда. Он не слышал редких прохожих, не видел огней. Перед глазами плыли лица из зала «Вечернего шума»: сначала равнодушные, потом насмешливые, и наконец – эти несколько жалких, снисходительных хлопков. «Уважение к честности». Какое лицемерие. Ему было плевать на их уважение. Он жаждал триумфа, катарсиса, взрыва. А получилось... вот это. Жалкая пародия на арт-хаус, нервный срыв у всех на виду.
Судорожно нащупав в кармане телефон, чтобы глянуть на время, он задел трясущимися пальцами всплывающие уведомления. Катя: «Иван, ты где? Алиса пытается дозвониться». Несколько пропущенных от Алисы. Он зашел в мессенджер – в чате с Леной красовалось что-то про «интересный эксперимент». Эксперимент. Да, именно так он и выглядел – подопытным кроликом, над которым поставили неудачный опыт.
Знакомая острая ярость закипела в нем. Он выключил телефон. Щелчок прозвучал как оглушительный хлопок дверью, за которой оставался весь прежний мир – Алиса с ее стратегиями, Лена с перфекционизмом, отец с ожиданиями. Мир, в котором он снова оказался неудачником, просто другого, более изощренного толка.
Ему нужно было забыться. Немедленно. Отупеть, чтобы не чувствовать этого жгучего позора. Он достал второй телефон, личный, которым почти не пользовался последние недели, и пролистал контакты. Не Лена, не Катя, и уж тем более не Алиса. Наконец нашел то, что искал: «Саня Майбах».
– Братан, – его голос прозвучал хрипло. – Ты где? Мне надо вырубиться. Да по-серьезному. Ладно, у Энрико. Собирай народ. Чем веселее, тем лучше.
Сорок минут спустя он входил в VIP-ложу одного из самых пафосных ночных клубов Москвы. После давящей тишины подвала оглушительный грохот басов показался бальзамом. Здесь не нужно было ни о чем думать – только отдаваться ритму. Воздух был густ от смеси дорогих духов, дыма и сладкой, удушающей атмосферы вседозволенности.
– Вань, наконец-то! – Саня, его старый кореш по раллийным заездам и курортным гулянкам, обнял его. – Слышал, ты там в богему подался! Показывай, как надо отдыхать по-настоящему!
Иван лишь мотнул головой, хватая со стола первый попавшийся бокал. Холодное стекло обожгло пальцы, и это было хорошо – хоть какое-то чувство, кроме всепоглощающего стыда.
Вскоре к ним подсели девушки. Не те, что в подвале, со всклокоченными волосами и серьезными лицами. Эти были с иголочки: короткие платья, безупречный макияж, ухоженные руки с идеальным маникюром. Одна, кареглазая брюнетка, сразу пристроилась рядом.
– Ты тот самый музыкант? – спросила она, поднимая на него любопытный взгляд. – Я читала про тебя в блогах.
– Сегодня не музыкант, – буркнул он. – Сегодня просто гость.
– А я Лера, – представилась она, не смутившись. – Мне твоя последняя песня понравилась. Хотя там такие грустные слова...
Иван смотрел на нее, и в голове крутилась единственная мысль: она лжет. Какие ещё блоги? Очевидно, она даже не слышала его музыку – он вообще не писал песен, особенно с грустными словами. Но ей, конечно, было все равно. Сейчас это даже кстати – не нужно было поддерживать разговор о творчестве, о смыслах. Можно было просто кивать и ощущать тепло ее тела рядом.
Вторая девушка, высокая блондинка, что-то оживленно рассказывала Сане, жестикулируя руками. Периодически она бросала на Ивана оценивающие взгляды – не как на артиста, а как на потенциального спонсора или выгодную партию. Это было до боли знакомо. Предсказуемо. И от этого – спокойно.
Он погрузился в трясину вечера, не пытаясь сопротивляться. Все смешалось в один мутный поток. Он танцевал с Лерой, кричал что-то под музыку, смеялся слишком громко и неестественно. Она прижималась к нему, и он целовал ее, пытаясь в этом поцелуе найти хоть каплю чувства, но находил лишь вкус чужой помады и сладковатый привкус клубничного коктейля.
К трем ночи все поплыло. Яркие огни люстр расплылись в слепящие пятна, грохот басов отдавался тупой болью в висках. Лера что-то шептала ему на ухо, но он уже не понимал слов. Ее голос доносился будто из-под воды.
Главное было – не думать. Не вспоминать давящую тишину подвала. Не видеть перед собой серьезное лицо Алисы. Не слышать ее слов: «Я нашла в тебе талант». Какой талант? К чему он привел? К этому жалкому провалу, который он сейчас глушил в душном клубе.
Он достиг цели: IVAN V, подававший надежды музыкант, окончательно растворился в этом праздном хаосе. Остался только Ваня Воронцов, испорченный мажор, хорошо умеющий лишь тратить папины деньги и глушить окружающим шумом собственную несостоятельность. И в этой старой, накатанной колее было до ужаса знакомо и безопасно. Здесь от него не ждали гениальности. Здесь от него ждали лишь, что он оплатит счет.
Глава 18. Утро после
Сознание возвращалось к Ивану медленно, как прилив – сначала мутная волна тошноты, подкатившая к самому горлу, потом тупая пульсация в висках, и наконец – осознание теплого, мягкого тела, прижавшегося к нему спиной. Он лежал на боку на потертом кожаном диване в «Звукорое», а к его спине прижималась Лера. Ее длинные темные волосы, вчера уложенные в идеальную голливудскую волну, теперь были сбиты в растрепанную гриву на подушке. Дорогое бархатное платье – тот самый ультрамодный бренд, который он с трудом выговорил вчера вечером, – бесформенной тряпкой валялось на полу, приткнувшись к ножке стула. Из-под скомканного пледа, наброшенного на них обоих, выбивалась ее оголенная спина с тонкой полоской загара от купальника. Даже во сне, с размазанной тушью под глазами и слегка запекшейся помадой, она оставалась красивой – той упаковочной, глянцевой красотой, что не выдерживает близкого рассмотрения. От нее пахло смесью дорогого цветочного парфюма, вчерашнего веселья и откровенным запахом слишком веселой ночи.
Иван попытался осторожно отодвинуться, но его рука, служившая ему подушкой, затекла до онемения, а мир перед глазами поплыл и закружился. В этот момент с противным, протяжным скрипом отворилась дверь.
На пороге, залитая сзади резким светом из коридора, стояла Алиса. Безупречный костюм, волосы, собранные в тугой, не терпящий возражений узел, и холодное, абсолютно чистое, лишенное следов усталости или эмоций лицо. В одной руке – планшет в кожаном чехле, в другой – бумажный стаканчик с дымящимся кофе, горьковатый аромат которого тут же вступил в неравную борьбу с атмосферой в комнате. Ее взгляд, острый и методичный, как сканер, без тени смущения скользнул по студии: задержался на пустых бутылках на столе, на бархатном платье, брошенном на полу с таким пренебрежением, на голой спине Леры, на нем, Иване, с липким от пота лицом, заспанными глазами и выражением полной прострации.
Ни одна мышца на ее лице не дрогнула. Но в глазах, таких обычно ясных, на секунду промелькнуло и погасло нечто тяжелое и леденящее – не гнев, не разочарование, а нечто куда более уничтожающее. Глубокое, бездонное презрение.
– Кажется, я не вовремя, – ее голос прозвучал ровно, без единой нотки сарказма или упрека. И от этой ровности, этой ледяной незыблемости, по спине Ивана пробежали мурашки. Этот тон резал слух острее, чем вчерашний вой фидбэка.
Иван попытался что-то сказать, откашляться, издать хоть какой-то членораздельный звук, но из его пересохшего горла вырвалось лишь хриплое, животное кряхтение. Его судорожное движение разбудило Леру. Она лениво, с кошачьей грацией потянулась, не открывая глаз, и мурлыкающим, сонным голосом прошептала:
– Вань, а можно кофе?.. Голова раскалывается...
Алиса не стала дожидаться развития этой бытовой драмы. Она сделала несколько неспешных шагов внутрь, поставила стаканчик с кофе на единственный свободный от хлама угол стола, аккуратно отодвинув локтем пустую бутылку. Ее движения были выверенными, экономичными, словно она находилась не в вертепе, а в своем стерильном кабинете.
– «Граммофон» прислал официальное предложение, – она заговорила четко и размеренно, как будто докладывала на утренней планёрке совету директоров, а не полупьяному юноше, валяющемуся в постели с случайной знакомой. – Полноценный сингл, не мини-альбом. Сроки поджимают безумно. Первая репетиция назначена сегодня на четырнадцать ноль-ноль. Квартирник на «Арме» ровно через неделю. Это не просто концерт, это презентация для всех ключевых людей индустрии.
Она сделала небольшую, идеально выверенную паузу, дав ему осознать всю пропасть между тем, что она только что сказала, и тем, что она видела перед собой. Здесь, в этом хаосе, пахнущем дорогими духами и дешевым стыдом, она говорила о контрактах, дедлайнах и стратегических карьерах.
Лера, наконец открыв глаза и увидев Алису, с легким испугом и непониманием притянула к себе плед, прикрывая обнаженные плечи. Ее взгляд метнулся с Алисы на Ивана, она пыталась понять, кто эта женщина и что происходит.
– Я приду через три часа, – Алиса снова обратилась к Ивану, начисто игнорируя присутствие Леры, как будто той и не было. Ее голос оставался стальным. – Я надеюсь застать здесь рабочую атмосферу, аутфиты для промо-фото и готового к работе артиста. А не... продолжение вчерашнего перформанса.
Она развернулась и направилась к выходу, но ее рука уже лежала на дверной ручке, когда она снова обернулась. Ее взгляд, тяжелый и неумолимый, снова упал на Ивана.
– Иван, – произнесла она тихо, но так, что каждое слово било точно в цель, впиваясь в самое нутро. – У тебя был кредит на один срыв. Ты его исчерпал. Запомни: ещё один такой «творческий вечер» – и я прекращаю работать с тобой. Навсегда. Мое терпение не безгранично, а мое время стоит слишком дорого, чтобы тратить его на вытаскивание талантливых людей из сточных канав их же собственного разложения.
Она вышла, прикрыв за собой дверь без единого звука. В студии повисла оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом в ушах Ивана и смущенным, учащенным дыханием Леры.
Иван закрыл глаза. Волна стыда, горького и отрезвляющего, накатила с новой, невероятной силой. Контракт. Сингл. Квартирник. Презентация. И он – Ванек Воронцов, с похмелья, в постели с живым упреком, от которого разило бессмысленностью всего вчерашнего дня.
Он сбросил с себя плед, словно тот был из раскаленного железа, и с титаническим усилием поднялся на ноги. Мир снова закачался, поплыл, но на этот раз он устоял, упершись ладонями в стол.
– Вань, что это вообще было? – капризным, обиженным тоном спросила Лера, все еще не понимая всей глубины катастрофы. Она сидела, закутавшись в плед, и смотрела на него с немым укором. – Кто эта... эта ледяная женщина? Твоя бывшая, что ли?
– Нет, – его собственный голос прозвучал хрипло и глухо. Он оторвал ладони от стола и сделал первый шаг к уборной. – Это мой продюсер. И, кажется, единственный человек, который пока еще верит, что из меня может выйти что-то путное.
– Но мы же... – начала она, и в ее голосе зазвучали нотки паники. – Вчера было так здорово...
– Вчера была ошибка, – тихо, но неумолимо произнес он, уже стоя у раковины и с силой вздернув кран. Ледяная вода брызнула во все стороны. – Моя ошибка. И мне сейчас нужно ее исправлять. Тебе стоит быть уже одетой.
Путь от дивана к воде показался ему марафонской дистанцией, полной препятствий. Но он знал – Алиса не блефовала. Ее ультиматум, жесткий и беспощадный, был сейчас единственным якорем, единственной соломинкой в этом бурном море стыда, похмелья и саморазрушения. И за эту соломинку он был готов ухватиться обеими руками, даже если она обжигала кожу.
Глава 19. Стратегия и осколки
Выйдя из «Вечернего шума», Алиса замерла на секунду, позволив ледяному воздуху обжечь легкие. Он не сбежал – он растворился, словно дым, бесследно и тихо, и это было унизительнее любого скандала. Скандал можно было оседлать, обратить в пиар, возглавить. А тишину... тишину не заставишь работать на себя. Она была пустотой, поглощающей все ее расчеты.
«Иван!» – ее голос, непривычно громкий и сорвавшийся, почти чужой, разбился о кирпичные стены переулка, не найдя отклика. Она набрала его номер. Гудки. Снова гудки. Долгие, равнодушные, как приговор. Он не взял трубку. Он отрезал ее. Добровольно. Осознанно.
Она прислонилась к холодной, шершавой стене, чувствуя, как дрожь – не от холода, а от ярости и чего-то подозрительно похожего на панику, – пробегает по всему телу. Ее, Алису Рейн, построившую карьеру на тотальном контроле, проигнорировали. Ее безупречный стратегический план, выстроенный с математической точностью, дал трещину в самом уязвимом месте – в человеческом факторе.
Этот провал, горький и непрофессиональный, жгучим комом застрял в горле. Контроль. Нужно было вернуть контроль. Сейчас. Немедленно. Она резко оттолкнулась от стены и почти бегом шагнула к машине, принимая решение ехать не домой, в тишину, где ее будут ждать только предательские мысли, а в офис. На свою территорию. Туда, где стены стеклянные, а воздух стерилен.
В пустом кабинете, залитом мертвенным светом неона, она совершила свой привычный ритуал: пиджак – на вешалку, запуск кофеварки – одним выверенным движением. Однако сегодня ее отточенные, обычно грациозные движения стали резкими и деревянными, будто она опасалась, что единственный плавный жест высвободит наружу нечто чудовищное и абсолютно неуместное. Она села за компьютер, и пальцы сами, помимо воли, вывели в поиске: «IVAN V Вечерний шум».
Соцсети уже бурлили, как раскаленная лава. «Гениальный ход! Игра в гения, доведенная до абсурда!» – «Позорный провал. Мажор не вывез и сбежал с поля боя.» – «Наконец-то что-то настоящее. Никакого пафоса, просто... человек.»
Настоящее. Вот что пугало ее до дрожи, до холодного пота на спине. Она готовилась к истерике, к скандалу, к новому витку войны – но не к этой тихой, беззвучной капитуляции, которая оказалась сильнее любого взрыва. Ее мозг, вопреки хаосу в душе, лихорадочно работал, раскладывая ситуацию по полочкам, как бухгалтер на аудите: медийный резонанс – на максимуме, интерес лейблов – взлетел до небес, позиция артиста – усилилась, обрела мистическую глубину. Все цифры и метрики кричали об оглушительном успехе. Кроме одной детали, самой главной, которую нельзя было измерить, но без которой все остальное было пылью: сам артист бесследно исчез.
Она написала Кате, и ее пальцы чуть дрожали: «Срочно. Полный анализ всех реакций, сегментированный по аудиториям. И договорись с «Граммофоном» на утро. Приоритет.»
Ответ пришел мгновенно, будто Катя дежурила у телефона, ожидая этого сигнала: «Уже в работе. Собираю упоминания, готовлю дайджест. Ты где? Что случилось? Ты в порядке?»
Алиса проигнорировала личный вопрос, проигнорировала заботу, пробивающуюся сквозь деловой тон. Дело. Нужно заниматься делом. Эмоции были роскошью, которую она не могла себе позволить. Не сейчас.
Через час в кабинет влетела Катя, с телефоном у уха и ноутбуком под мышкой, ее лицо было бледным от усталости, но глаза горели азартом пожарного на сложном вызове.
– Босс, это трэш. Настоящий, качественный, трехэтажный трэш, – выдохнула она, сбрасывая сумку на диван. – Пол-интернета сломало копья из-за твоего вундеркинда. Одни кричат про гениальный анти-перформанс, разрыв шаблона и новую эру в электронике. Другие – что он просто не вывез, струсил и сбежал, прикрывшись модным словом «деконструкция». Так что там было на самом деле? Давай внутреннюю кухню, я настрою тональность ответов.
– На самом деле, – Алиса откинулась в кресле, чувствуя свинцовую, давящую на веки усталость, – он сделал то, на что у большинства артистов, помешанных на имидже, не хватит духа. Он перестал играть. Сбросил маску. И вызвал больший резонанс, чем любой его скандал.
Катя присвистнула, оценивая масштаб:
– То есть это был такой... ход? Задуманный такой ход? Блин, гениально! Цинично, чертовски рискованно, но гениально!
– Нет. – Алиса резко встала и подошла к окну, к своему спасительному виду на город, чтобы не видеть понимания в глазах Кати. – Это была искренность. Голая, непричесанная, шокирующая. Самая опасная и ненадежная валюта в нашем бизнесе. Ее нельзя тиражировать, нельзя включить в график, и она совершенно непредсказуема в последствиях. И сейчас, – она с силой, почти агрессивно ткнула пальцем в мерцающий экран с предварительным контрактом от «Граммофона», – нам нужно сделать так, чтобы эта искренность не похоронила его карьеру в одночасье. Если он сейчас исчезнет – станет красивой легендой о сгоревшем гении, и мы ничего не заработаем, кроме красивой истории. Если вернется – мы сможем этим управлять. Легендировать, но контролируемо.
– Поняла, – Катя тут же перестроилась, ее пальцы залетали по планшету, составляя новый список задач. – Значит, работаем с тем, что есть. «Граммофон» ждет ответа до завтра. Лена звонила, полчаса назад, говорит, если Иван не явится на завтрашнюю репетицию, она лично придет, найдет его и врежет ему гитарным грифом по голове. Цитирую: «Чтобы вразумить, если иначе не доходит”.
– Передай Лене, – голос Алисы прозвучал ровно, стально, – что я сама ее опережу. Катя, найди его. Где бы он ни был. Я должна быть первой, с кем он поговорит утром.
– Считай, что уже найдено, – Катя ухмыльнулась, и в ее улыбке было что-то горькое и знакомое, будто она с самого начала ожидала такого финала. – Его шофер только что отчитался в общий чат логистов. Отвез «того самого Воронцова» в клуб «Энрико». Примерно час назад. В компании Сани Майбаха и... свиты. Довольно многочисленной.
Алиса медленно кивнула, сжимая пальцы в кулак так, что ногти впились в ладони. Клуб «Энрико». Саня Майбах. Старая компания. Все по накатанной, как по рельсам. Срыв. Откат к старой, удобной, не требующей душевных затрат роли испорченного мажора.
Внезапно ее осенило. Она сама, своими руками, вытащила его на свет, сделав уязвимым. Она заставила его сбросить панцирь, а потом оставила одного, истекающего кровью перед толпой зевак. И он, по старой, выжженной годами привычке, пополз в единственное известное ему убежище – в оглушающий, бесчувственный хаос. В этом был и ее провал. Не только тактический, но и… человеческий.
– Хорошо, – ее голос прозвучал ровно, без единой нотки, выдав лишь легкую хрипотцу от усталости. – Значит, завтра будет интересный день.
Она провела остаток ночи, выстраивая новую, экстренную стратегию. Не для хрупкого бунтаря, не для испорченного мажора. А для того хрупкого баланса между талантом и саморазрушением, который она сама нарушила, грубо столкнув его с обрыва в зияющую пустоту публичности. И теперь ей предстояло найти в себе смелость не просто спасти проект, но и, возможно, помочь ему – не сломаться окончательно.
В час ночи Алиса отложила планшет. Контракт, расписание, план «Б» и даже план «В» – все было готово. Всё было просчитано. Все ходы, кроме его главного. Утром ей предстояло увидеть в его глазах либо проблеск того парня со сцены, либо знакомую пустоту. И от этого ответа зависело всё.
Она взяла со стола ключи. Ее движения снова были точными и выверенными, как у солдата, идущего на войну. Каким бы он ни был, она была готова.
