Текст книги "Русская невестка"

Автор книги: Левон Адян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

У Елены больно защемило в груди. Дмитрий не назвал Арсена по имени.

– Зачем ты приехал? – спросила она, высвобождаясь из объятий брата. – Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось, – ответил Дмитрий, пытаясь дотянуться до пачки сигарет на подоконнике. Не дотянулся и оставил попытку. – Просто вышел небольшой перехлест… да ты сними с себя плащ-то, платок сними, дай как следует разглядеть тебя. Похудела вроде… да нет, ничего.

– Какой перехлест? – встревожилась Елена, бросая на стул плащ и платок. – Ты о чем это?

– Видишь ли, твои последние письма получались уж очень жизнерадостными. Особенно насчет курсов повышения квалификации в Баку, куда уехал Арсен, почему-то забыв прихватить молодую жену…

У Елены отлегло, все-таки назвал Арсена.

– Что же, по-твоему, я должна была написать вам все как было?

– Наверное, ты права, маленькая, но ведь врать-то надо умеючи. Нашу маманю не так-то просто провести. Она умеет читать между строк… Фантастическая интуиция. К счастью, ты этого не учла.

– Почему к счастью?

– Иначе она не погнала бы меня сюда. Ну да ладно об этом. Расскажи-ка лучше, как там Арсен? Ты виделась с ним?

– Да, потом расскажу. Ты пока одевайся, а я спущусь к старикам. – Она встала и направилась было к двери, но потом вдруг спросила: – Как они тебя приняли, Дима?

Дмитрий рассмеялся:

– Лучше некуда! Вторые сутки не просыхаю, по три раза на дню поят тутовкой. А крепкая же, стерва! Еще два дня такой жизни – и я уеду отсюда готовым алкашом.

Елена успокоенно улыбнулась. С той минуты, как она увидела брата, ей не давала покоя мысль о том, как его приняли.

Уже спускаясь по лестнице, она увидела свекра, входящего во двор. Он был одет в старую потертую солдатскую шинель, правый рукав шинели был оторван для каких-то нужд, а дыра тщательно зашита. Шинель эту он носил только зимой и только ночью на работу, укрываясь ею, когда засыпал на часок-другой.

Увидев невестку, спускающуюся со второго этажа, Мисак остановился посреди двора так внезапно, словно наткнулся на протянутую веревку:

– Лена? Это ты?

Лена подбежала к нему и чмокнула в заросшую недельной щетиной щеку:

– Доброе утро, айрик!

– Ты когда приехала?

– Да вот только что.

– Сейчас? А твой брат уже два дня как здесь.

– Я видела его, айрик, поднялась, чтоб поставить чемодан, а там Димка на моей кровати спит.

– Твой брат очень хороший человек, Лена, дай Бог ему здоровья, такой веселый. Очень веселый человек… Да…

Старик не решался спросить насчет сына, так как неожиданно скорое возвращение Елены несколько сбило его с толку, и теперь не ожидал он услышать от нее что-либо утешительное. Елена это почувствовала сразу и решила разрядить обстановку. Заставив себя улыбнуться как можно бодрее, она сказала:

– Арсен всем вам большой привет передал!

Мисак пристально посмотрел на нее и, вдруг всхлипнув, прослезился.

– Не плачьте, айрик, он здоров и чувствует себя хорошо.

– Значит, ты видела его, дочка, да? Своими глазами видела?

– Конечно, своими! Целых два часа мы сидели вместе и беседовали.

Старик неопределенно покачал головой.

– А я, правду сказать, сперва испугался… Ты так быстро вернулась, я и подумал… нехорошее подумал… – Он сразу взбодрился, засуетился. – А почему мы тут стоим? Домой идем!

Здоровой рукой он обнял Елену за плечи и повел в дом, но женщин там не оказалось. Он снова поспешил во двор и через минуту вернулся вслед за женой и свояченицей. Елену засыпали вопросами, требуя таких подробностей, каких могла требовать только мать: что им там дают кушать? Похудел ли сын или таким же остался, каким уехал? Какое у него настроение? Не холодно ли ему по ночам и дают ли им теплую одежду? Мягкая ли у него постель и какие у него «соседи по комнате»?..

Елена отвечала как можно подробнее, где-то, конечно, привирая, о чем-то умалчивая, что-то преувеличивая, особенно насчет бодрого настроения Арсена… А о том, что Арсен не захотел, чтоб она оставалась там три дня, Лена рассказала так забавно, что мать с отцом даже заулыбались. Сама же она удивилась тому, что еще способна шутить.

Вскоре женщины принялись накрывать к завтраку. Мисак пошел за Дмитрием и на радостях поил его тутовкой сверх меры: то за Арсена, то за Елену, то за родителей – попробуйте отказаться! Потом Елена принесла чемодан и стала раздавать всем привезенные подарки: свекру – пару крепких ботинок на толстой каучуковой подошве и блок сигарет, свекрови и тетке Ануш – по ситцевому халату и по паре легких домашних тапочек, для дома – фарфоровый чайник. Достала электросамовар («Это для Арфик», – сказала она, не глядя ни на кого, но каким-то шестым чувством уловив, что слова ее приняты с одобрением), дюжину чайных стаканов – в доме почти все были побиты, чай пили из старых граненых стаканов из толстого мутного стекла. В конце она извлекла со дна чемодана оставшиеся деньги и положила на стол:

– А эти сто рублей остались…

Мисак посмотрел сперва на жену, потом на свояченицу, недовольно покачал головой и сказал с укором:

– Лена, разве деньги тебе давали для того, чтобы ты привезла их обратно, да?

Елена не смогла скрыть своего смущения, даже покраснела. Недовольство домочадцев, похоже, искреннее, было для нее неожиданностью, хотя в скупости обвинить их было нельзя. Просто ей в этом доме ни разу не приходилось иметь дело с деньгами, поэтому она остерегалась лишних трат – кто знает, как отнесутся…

– Айрик, но что же я должна была делать? Не могу же я просто так разбрасываться деньгами! Да мне и не давали этого делать. Я даже билет на поезд не смогла взять: туда Габриел Арутюнович взял, а обратно – его зять.

– А себе? – спросил Мисак, вставая и несколько даже повысив голос, что с ним случалось редко. – Разве не могла купить что-нибудь, да? Я тебя спрашиваю, ты отвечай! Себе почему ничего не купила, а? Туфли там, одежду какую… Разве мы за это ругали бы тебя, да? Почему молчишь, говори, ругали бы, да?

Никто в этом доме, как уже было отмечено, не отличался пресловутой крестьянской прижимистостью, хотя и знали цену деньгам. И, вероятнее всего, никто и не рассердился бы на Елену, если бы часть этих денег или даже все она потратила бы на себя. Тем не менее несколько преувеличенное недовольство свекра было, возможно, даже искренним, но высказано в расчете на то, что их разговор слушает Дмитрий.

Елена нутром угадала эту невинную игру и решила подыграть свекру:

– Айрик, да мне ничего не надо, у меня все есть! Мама, ну скажите вы ему, а то он мне не верит!

С тем же преувеличенным укором отец покачал головой и посмотрел на Дмитрия:

– Видишь, да, Митя, она всегда так!

Дмитрий, который тоже, конечно же, разгадал эту наивную хитрость, подтвердил:

– Она и дома была такая: с себя снимет и отдаст, отец с матерью все время ругали ее за это…

На большее его не хватило. Он встал, подергал пиджак, который всегда был ему тесен, и сказал:

– Ну ладно, вы тут беседуйте без меня, у вас разговор семейный.

Дима вышел из комнаты, чтобы не выдать себя в том, что расстроен этой неуклюже сыгранной сценой семейного мира и согласия. Он решил было пройтись по окрестностям села, чтобы привести себя в форму, а Елена поднялась к себе, соснуть часок, в поезде почти не спала.

Дмитрий вернулся лишь к обеду. От Елены не утаилось, что он чем-то расстроен, хотя тот и пытался это скрыть. Обедать он отказался, сославшись на то, что утром он, кажется, выпил лишнего.

– Может, ты простудился? – спросила Елена.

– Не знаю, голова что-то побаливает. Лучше я поднимусь, почитаю немного, может, пройдет. У тебя есть что-нибудь почитать?

– Есть. Возьми Верфеля, «Сорок дней Муса-Дага», про геноцид армян в Западной Армении. Великолепная книга. Или Магда Нейман, «Армяне». Это уже про здешних, карабахских армян. Тоже замечательная книга.

– А что-нибудь полегче?

– Там на этажерке поищи, кажется, есть томик Конан Дойля.

– В самый раз для болеющих… А ты что будешь делать?

– Надо кое-что постирать с дороги. А что, я тебе нужна?

– Зачем ты мне?

Ей, конечно, не стоило большого труда сообразить, что Дима утром ушел вовсе не для того, чтобы любоваться красотами местной природы, а просто ему было тягостно сидеть дома и наблюдать этот, как он, наверное, мысленно назвал, глупый фарс. В лучшем случае, как всякий воспитанный и деликатный человек, он мог сделать то, что и сделал, – заставить себя улыбаться, а потом встать и уйти. И сейчас Елена терялась в догадках, этот ли случай был причиной дурного настроения брата или что-то другое.

Час спустя, развесив во дворе постиранное белье, Елена поднялась к себе. Дмитрий, опершись на перила, задумчиво смотрел куда-то вдаль, где синели горы, окутанные вечерней лиловой дымкой. Елена вынесла ему плащ, а сама накинула шерстяной вязаный платок.

– До чего же красиво здесь, вокруг все горы да леса, – произнес Дмитрий, почему-то со вздохом. – Ты к ним скоро привыкла?

– До сих пор не могу привыкнуть!

– Ты что, серьезно?

– Я знаю, что они по-своему красивы, но эта красота меня немного пугает.

Дмитрий откликнулся не сразу. Потом согласно кивнул.

– Да, пожалуй, мрачноватая красота, – сказал он задумчиво. – Особенно ночью. Нашему брату-русаку бывать здесь разве что наездами, да и то не каждый год, иначе от тоски подохнешь.

– Почему? – спросила Елена, слегка насторожившись, пытаясь понять, сказано ли это с намеком или Дмитрий говорит лишь то, что действительно чувствует. – Почему подохнешь?

– А черт его знает, я по себе сужу. Наверное, не то раздолье, не та широта… И все-таки был бы здесь Арсен, махнули бы с ним с удовольствием на охоту вон на тот перевал или что там такое… Ну как он?

– Кто? – Елена не сразу уловила неожиданный переход. – Арсен? Ничего. Работает плотником в мастерской. На хорошем счету, если так будет и дальше, его могут освободить после отбывания половины срока. Он сказал, что есть такой закон. А так… что же, тюрьма – она и есть тюрьма, неволя…

Все это Дмитрий уже слышал час тому назад, и, видно, ничего нового она уже не добавит. Да и что нового она может сказать? Действительно, неволя есть неволя – этим все сказано.

Некоторое время они молчали, каждый занятый своими мыслями. Дмитрий достал сигарету, зажал в зубах, похлопал себя по карманам.

– Кажется, спички забыл внизу.

– Они в комнате. – Елена принесла спички. – Давай я сама тебе зажгу, как в детстве… Помнишь?..

Елена рассмеялась, а потом вдруг заплакала.

– Ты что, Лен? – удивился Дмитрий.

Елена вытерла слезы и опять улыбнулась.

– Ничего, просто вспомнила наш дом, маму…

Дмитрий ободряюще похлопал ее по плечу, но ничего не сказал, стал опять смотреть вдаль. А может, делал вид, что смотрит. Елена незаметно, как ей казалось, придвинулась, чтобы прикоснуться к брату, словно бы невзначай, – от него уж очень притягательно пахло отчим домом, мамой. И Елена не смогла пересилить себя, она блаженно замурлыкала, вдыхая этот родной запах.

Дмитрий продолжал делать вид, что ничего этого не замечает. Он сосредоточенно курил и смотрел на далекие горы.

– Скажи, Лена, как тебе тут живется? – тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть ее и не разрушить это умиротворенное, неведомое ощущение близости с любимой сестренкой, спросил он – и тотчас пожалел, почувствовав, как Лена мгновенно напряглась, потом отодвинулась. Дмитрий боковым зрением увидел ее глаза: они были широко и напряженно раскрыты. Но голос, когда она заговорила, прозвучал спокойно, без напряжения.

– Живу, как все снохи, не в своем доме. И свекровь родной матерью не станет. В чем-то я им чужая, а после смерти мальчика и ареста Арсена меня почти врагом считают. Ну а в чем-то я им близка, своя. Это естественно…

– Как это – естественно?

Елена недовольно свела брови.

– Если ты будешь ловить меня на словах, то разговора у нас не получится, – предупредила она. – Ты ведь спросил, как я тут живу. Я и рассказала все как есть, ничего не утаивая.

Она поведала о том, что ее тут не избивают, голодом не морят, последнее не отнимают, из дома не выгоняют, по пустякам нервы ей не треплют. Она им чужая – так же, как и они ей, и единственное, что заставляет их терпеть друг друга, это то, что она жена Арсена.

– Да вот, пожалуй, и все. Я стараюсь пореже попадаться им на глаза, живу своей жизнью, а они – своей. Где надо, я им помогу, где надо – они мне.

– И их это устраивает?

– Ты хочешь спросить: устраивает ли это меня?

– Нет, Ленуль, я имею в виду их.

– Не знаю, я не спрашивала. Ты пойми главное, Дима, эти люди не злодеи, не пещерные дикари. Обыкновенные люди, в чем-то хорошие, в чем-то нет, как всякий из нас. Свой хлеб добывают в поте лица, тяжелым трудом, честнее, чем ты можешь себе представить.

– Не надо, сестренка, – прервал ее Дмитрий. – Все это я знаю не хуже тебя. Я ведь не о том спрашиваю.

– О чем же?

– Я заметил, к примеру, что твои старики уж очень старались внушить мне, будто страшно огорчены тем, что ты себе ничего не купила и деньги вернула назад. Фальшь звучала в каждом слове.

Елена ответила не задумываясь и с явным облегчением:

– Фальши не было, Дима, просто они боялись, что ты им не поверишь, поэтому немного перестарались. Неужели просто так, по-человечески, ты не можешь их понять? Ведь ты такой большой, умный, психологический факультет закончил…

Дмитрий нервно подергал полы своего пиджака, поправил съехавший с одного плеча плащ и сказал жестче, чем сам того хотел:

– Послушай, сестренка, о чем ты толкуешь? Ты можешь прямо сказать мне, почему вообще возник у вас этот разговор?

Елена поняла, что ей не удалось рассеять сомнения брата. Она сделала еще одну попытку, хотя и сознавала ее безнадежность.

– Помнишь, Дима, ты говорил мне о различии языка, обычаев и всякое такое? Так вот: язык я почти выучила, к обычаям привыкла, даже платье надеваю длинное, ниже колен, как тут принято… – Но, наткнувшись на насмешливо-недоверчивый взгляд Дмитрия, Елена не выдержала: – Ну что ты мне в душу лезешь?! Чего ты от меня хочешь?!

Дмитрий ласково, как будто общался с ребенком, провел ладонью по ее голове:

– Прости, маленькая, я ведь не из праздного любопытства. Приехал, а тебя нет. Спрашиваю: где Елена? Уехала в Баку. А Арсен где? В тюрьме… Любого на моем месте залихорадило бы. А тут вижу, что и тебе-то самой несладко живется…

– Ах ты, Господи! Да сладко мне живется, сладко! – сдавленным голосом вскричала Елена. – Ты даже представить себе не можешь, как я была счастлива, когда Арсен был со мной! Я и сейчас живу этим недавним счастьем, оно придает мне силы. Как вспомню дни, когда мы были вместе, как ходили по этим горам, по лесу, как сидели возле родника, как он меня на руках носил, будто малого ребенка…

Она резко повернулась и пошла в комнату. Дмитрий остался стоять, морщась и часто, раз за разом, затягиваясь сигаретой, горчившей больше обычного. Не докурив, выбросил окурок во двор и тоже пошел в комнату, дергая полы узкого пиджака. Елена стояла у окна и, глядя на серый промозглый двор, беззвучно плакала. Дмитрий несмело подошел к ней, осторожно дотронулся до ее вздрагивающего плеча. Елена не повернулась.

Дмитрий сбросил с себя плащ, прошелся было по комнате, но она оказалась тесной для его большого тела. Сделал шаг – наткнулся на стол, хотел обойти его и задел спинку кровати. На этом оставил попытки и сел на стул. Опять потянулся за сигаретами, но вспомнил горечь во рту и раздумал курить.

Елена постепенно успокоилась, кончиками пальцев стерла слезы, устало опустилась на кровать. Сказала, не глядя на брата:

– Ты хотел уехать послезавтра?

– Да, а что?

– Уезжай завтра, Дима…

Дмитрий не удивился или, во всяком случае, не выказал удивления.

– Почему? – спросил он спокойно, предчувствуя, что разговор назревает посерьезнее, чем был до этого, и в сущности желая его. – Зачем тебе надо, чтоб я поскорее уехал?

– Уезжай, Дима, не трави мне душу.

Дмитрий долго не отвечал. Елена не выдержала:

– Ну что ты молчишь, Димочка, миленький? Ты на меня сердишься, да?

Понять ее состояние Дмитрию было, конечно, не трудно. Он заставил себя улыбнуться, пересел к ней на кровать. Елена порывисто обхватила его шею и прижалась к груди:

– Сердишься, да?

– Да нет же, маленькая, когда это я на тебя сердился? Ты, как это принято говорить, моя слабость, мой пунктик. Вот так-то.

Елена потерлась лбом о его подбородок.

– Раз ты так хочешь, – произнес Дмитрий медленно, – я уеду завтра же. Только дело в том, что… – Он чуточку поколебался, но все же закончил твердо, хотя и знал, что причиняет сестре тяжкую боль: – Дело в том, что ты уедешь вместе со мной. Один я не уеду…

Елена ожидала чего угодно, но только не этого. Она отшатнулась от брата, словно получив неожиданный удар.

– Ты… ты что это сказал?.. Дима! Ты в своем уме? Как ты можешь? Как смеешь?!

– Смею, Елена, смею… – с трудом сказал Дмитрий с деланным спокойствием.

– Но как же тебе могло такое прийти в голову? – Елена смотрела на брата, как на сумасшедшего. – С какой стати я должна уезжать из своего дома? – Голос ее звенел от напряжения.

– Здесь не твой дом, – сказал Дмитрий, с горечью глядя на сестру. – Понимаешь, Лен? Не твой. К сожалению, милая, я соображаю, что говорю… Уедем, иначе мать приедет за тобой. Я о тебе все знаю.

Елена посмотрела на него с нарастающим страхом.

– Что ты знаешь?

– Ты здесь чужая, понимаешь, девочка моя, совсем чужая.

– Слышала это! Я сама тебе говорила. Это все?

– Нет, это еще не все…

У Елены кровь отхлынула с лица.

– Господи… что еще?..

Дмитрий с хрустом потер небритую щеку и поморщился.

– Понимаешь, Лена, мне сегодня вот здесь, в этом доме, который ты называешь своим, очень ясно дали понять, что не худо было бы, если бы, уезжая, я прихватил с собой и тебя. Вот ведь какое дело, сестренка.

Елена, сидя на кровати, вдруг покачнулась, словно под ней заходил пол.

– Как же… как же так, Дима?..

– Вот так, малышка…

– Выходит, они меня выгоняют из дому? Но за что же, Дима? Разве я сделала им что-нибудь дурное?

– Мне этот намек был дан в довольно деликатной форме: дескать, мы Леночку очень любим, очень жалеем, именно поэтому хотим, чтобы она пока побыла в отчем доме, отдохнула хорошенько душой и телом, а там и Арсен, Бог даст, освободится… Захочет, поедет за ней, а нет, значит, не судьба им быть вместе. – Дмитрий немного помолчал, раздумывая о чем-то, затем добавил: – Понимаешь, Лена, сдается мне: то, что Арсен не захотел, чтобы ты оставалась у него на три дня, они тут истолковали по-своему, и, кажется, вполне осознанно…

– Но ведь он же не отказался от меня… – сказала Елена. – Он же совсем по другой причине… Господи, о чем это я? Будто торг веду!.. С кем? Когда ты разговаривал?

– С твоим свекром в присутствии обеих женщин. После завтрака, когда я пошел прогуляться. Начался дождь, я вернулся. Ты в это время спала наверху. Там, на нижней веранде, и сидели все трое, лущили зерна из кукурузных початков. Я подсел к ним, вот там и поговорили…

Елена обхватила голову руками, чувствуя, как на глазах разваливается то немногое, что еще сохранилось у нее и поддерживало в ней твердость духа, – надежда, надежда на то, что максимум через год-полтора Арсен вернется и тогда все встанет на свои места; счастье вновь улыбнется ей, они наладят свою жизнь так, как сами захотят.

Внезапно ее осенила догадка, от которой даже сердце забилось учащенно, хотя одновременно с этим она поняла и ее фантастичность. И все же догадка не отпускала ее. Елена быстро взглянула на брата.

– А может, они просто меня испытывают, а, Дима?!

До этой минуты Дмитрий был уверен, что знает свою сестру лучше, чем кто-нибудь другой на свете. Но даже он растерялся, услышав эти слова.

– Ну, знаешь… Для нормального человека твой оптимизм просто ни в какие ворота, – произнес он, начиная раздражаться.

Елена и сама запоздало поняла, что хватается за соломинку, ищет ее, чтобы ухватиться.

– Но ведь это жестоко… – сказала вдруг она безмерно усталым голосом. Потом встала и быстро направилась к двери. – Нет, я не могу поверить, я должна поговорить с ними сама!

Первым безотчетным побуждением Дмитрия было удержать, остановить ее, но он тут же раздумал: пусть идет, пусть убедится, иначе она так и будет без конца искать и находить объяснения и, конечно же, оправдания – каждому подобному случаю, принося себя в жертву, непонятно кому и неизвестно зачем…

Зачем?.. Дмитрий интуитивно почувствовал, что это слово каким-то непостижимым образом отскакивает от Елены, как мяч от стенки, и звучит до бесстыдства неуместно… Оттого горько до слез, до физической боли стало у него на душе, только теперь он стал постигать суть поступков сестры за все эти месяцы – суть ясную, простую и чистую, как хлеб. Елена по-настоящему любит Арсена и готова на все что угодно, на любую жертву, чтобы не потерять его, потому что такая потеря будет для нее равна казни, катастрофе…

Елена вернулась неожиданно быстро, не прошло и двадцати минут. Дмитрий ожидал, что она сейчас расплачется или выкинет еще какой-нибудь фортель, и уже мысленно подыскивал слова утешения. Однако Лена вошла вроде бы спокойно, шагая легко и пружинисто. Но ее широко раскрытые глаза, их болезненно-сухой блеск, плотно, до белизны сжатые бескровные губы сами говорили о ее душевном состоянии и испугали Дмитрия больше, чем если бы она закатила истерику. Но он ни о чем не стал расспрашивать, а сделал вид, что читает Конан Дойля, украдкой напряженно следя за каждым ее движением.

Елена попросила брата достать сверху ее чемодан. Дмитрий вспомнил о том, что перед отъездом мать хотела купить ей новый. Но Елене нравился почему-то именно этот, старый, потертый на углах. (В конце концов она призналась, что он больше связан с отчим домом, насквозь пропитан его духом.) Елена со стуком положила его на стол, откинула крышку.

У Дмитрия больно сжалось в груди. В чемодане аккуратно было сложено ее подвенечное платье, оно лежало на самом верху, чтобы не помялось. Он поднялся с кровати, подошел к окну и стал смотреть на улицу – там уже не на шутку разгулялся дождь, мелкий, невидимый, однако кое-где уже появлялись лужи, покрытые легкой рябью. Белесый туман медленно полз по земле, заглатывая село, окружные поля и горы, окраинные дома и огороды.

Дмитрий неожиданно почувствовал, что Елена не возится с чемоданом, не слышно было шороха платьев. Он повернулся и увидел: она стоит неподвижно, прижимая к себе длинную невесомую фату, отделанную по краям искусственными ромашками. Он подошел к ней сзади, положил обе руки ей на плечи. Елена вздрогнула, невольно подумав, что часто люди даже не подозревают о том, как плачут по ночам те, кто днем весело улыбается и смеется… Всхлипнула, но сдержалась. Сказала с горечью:

– О чем только не мечтала, когда в первый раз надевала ее… А теперь вот оказалась не ко двору… И не могу понять, за что?! Бессмыслица какая-то!

– Уедем отсюда, Леночка. Тебе тут нечего делать. А дома тебя ждут – папа, мама… Утром же и уедем.

Елена медленно высвободила плечи из-под рук брата и отрицательно покачала головой.

– Нет, Дима, никуда я отсюда не уеду, – со вздохом сказала она. – Я нужна здесь.

Дмитрий удивленно вытаращил на нее глаза:

– Кому, милая, кому ты здесь нужна? Этому бригадиру, что ли?

Елена потрясенно посмотрела на него.

– Это они тебе сказали?! – срывающимся голосом спросила она. – Это они говорили? Да какому бригадиру?! Арсену, кому же еще!

– Так ведь нет же Арсена!

– Есть! Он у меня вот здесь. – Она указала на свою грудь. – Он всегда здесь, со мной.

Дмитрий даже не улыбнулся ее наивному и, может быть, чуточку театральному жесту, настолько Елена была искренна.

– Он и у нас будет с тобой, никуда не денется.

– Там денется. Когда вернется и увидит, что меня нет, денется.

– Что же ты делать собираешься? Чемодан-то к чему собираешь?

– Перейду к Евгине, буду жить у нее, пока не вернется Арсен. Тогда и решим, как нам быть.

– Кто такая эта… как ее…

– Она сама предложила когда-то. Мы с ней в одной бригаде работаем. Как-то я вышла в поле расстроенная, она и сказала: если что перебирайся ко мне. Она живет одна, ни детей, ни мужа… Я ее не стесню, даже по хозяйству помогать буду.

Последние ее слова прозвучали как-то жалко и унизительно, болью отозвавшись в душе Дмитрия.

– Леночка, милая, ну зачем тебе к чужим-то людям?..

Елена снова отрицательно покачала головой.

– Не сердись на меня, Димка, иначе я не могу… Уж такой я, наверное, родилась глупой.

Она вдруг опустилась на стул и горько заплакала, уже не пытаясь сдерживаться, так как сил на это больше не осталось.

Когда на улице совсем стемнело и можно было не опасаться, что кто-то по дороге увидит, Елена надела плащ и вышла. За ней – Дмитрий, с чемоданом и сумкой.

Дождь не усиливался, но и не прекращался, просто моросил, а туман был настолько плотным, что не было видно дворовой калитки. В этой белесой мгле тускло мерцали два окна в доме, казавшемся дальше, чем было в действительности, словно двор был занесен снегом.

Никто в доме не заметил их ухода, просто не думали, что она уйдет вот так, сразу.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Евгине жила на другом конце села в небольшом стареньком одноэтажном домике с двумя комнатками и высокой верандой на деревянных сваях. Двор, окружавший домик, тоже был небольшой и основательно запущенный. Сказывалось отсутствие умелых мужских рук. Если бы не громадный старый орешник перед домом, он, наверное, выглядел бы нежилым. Но одно окно светилось теплым желтым светом, отражавшимся на веранде спокойным ровным квадратом.

Елена несколько раз бывала в этом доме. Евгине чуть ли не силком затаскивала ее к себе, и каждый раз после этого Елена получала нагоняй от свекра и свекрови, поскольку за Евгине по селу ходила дурная слава – как о вздорной женщине, к тому же и гулящей. Да и многие в Тонашене ссылались на то, что якобы дыма без огня не бывает…

Впрочем, Евгине и сама давала немало поводов для пересудов. Бабой она была довольно бойкой и несдержанной на язык, иной раз под горячую руку ввернет такое, от чего даже бывалые мужики смущенно кашляли или отворачивались.

Судьба не особо баловала эту еще сравнительно молодую тридцатипятилетнюю женщину, которую природа слегка обделила внешней красотой. Все в ней было сделано топорно: и лицо, и руки, и голос – все было грубо, массивно, мощно, лишено женственности, кроме разве что выразительных глаз. Они у нее были удивительные, неправдоподобно большие, мерцающе-черные, как ночное августовское небо, и всегда широко распахнутые, словно в вечном восторженном удивлении от всего, что ее окружает. Замуж она вышла, когда уже потеряла всякую на то надежду, в двадцать восемь лет. Жила тогда со своими родителями в селе Мохратаг, откуда и была родом. Так случилось, что однажды, возвращаясь с далёкого виноградника, увидела на обочине дороги припаркованный самосвал и подумалось ей, может, он едет в сторону Мохратага, подошла, чтобы попросить водителя взять её с собой. Капот машины был откинут, засучив рукава выгоревшей на спине солдатской гимнастерки, водитель копался в моторе. Евгине подошла и запросто хлопнула его по спине:

– Эй, парень, куда едешь?

Водитель выпрямился на подножке самосвала, сверху с головы до ног

внимательно смерив её взглядом, рассмеялся.

– Не еду, не видишь? И я, и моя машина стоим.

Ремонтируемся.

Евгине растерялась. Парень был высокий, крепкого телосложения с улыбчивым лицом и добрыми глазами.

– Чего смеёшься? – между прочим, спросила Евгине. – Скажи, я тоже посмеюсь.

– Стало смешно, вот и рассмеялся. Ты откуда появилась?

Ты что, местная участковая или тебя моим контролером назначили, а я не в курсе?

Евгине молча посмотрела на него, потом произнесла примирительным тоном:

– Смейся сколько хочешь, но скажи, едешь в сторону Мохратаг или не едешь.

– Нет, – отозвался парень с добродушной улыбкой. – Я еду в Тонашен, а тебе надо в Мохратаг?

– Да.

– Как тебя зовувут?

Евгине назвала свое имя.

– А меня зовут Размик, – сказал парень. – Мимо проезжаю. Если чуть подождешь, закончу, поедем. Ходовик что-то плохо работает.

– А ты быстро закончишь? – спросила девушка, с удовольствием разглядывая засученные по локоть, крепкие, промасленные руки парня.

– А кто его знает. Ты пока сядь, вон, там, под грушевым деревом, вдруг, ненароком, спелая груша упадёт.

Евгине посмотрела наверх, на ветки грушевого дерева, с едва распустившимися почками и удивленно покачала головой:

– Ты же не сумасшедший, парень, – заметила она, – на дереве только почки распускаются, а ты о спелой груши говоришь?

Парень, заливисто засмеявшись, сказал:

– Вчера говорю моему деду, что бы ты сейчас хотел: красивую женщину или хорошую, спелую грушу? Озорник ты, говорит, у меня, разве есть зубы, чтоб есть грушу?

Евгине тоже рассмеялась:

– Этому твоему деду сколько лет? Мозги на месте?

– А как же. Говорит, что воевал против войска Наполеона! Недавно отметили его день рождения, девяносто восемь лет исполнилось. Хочет жениться. Но, боится, что она изменять будет, тогда он возьмёт топор и отрубит ей голову, сядет в тюрьму.

– Слушай, парень, глупости не говори, в таком возрасте хочет жениться?

– А что толку, что хочет? Его старший брат против.

– У него еще и старший брат есть? – широко раскрыв глаза от удивления, пролепетала Евгине.

– Есть. Старший брат живёт с родителями, а у моего деда отдельно от них свой дом с огородом.

Брови доверчивой Евгине резко поднялись верх, а Размик добавил, хохоча:

– Ну, ладно, не мешай мне, посиди под грушевым деревом, а я закончу работу.

Евгине почему-то вздохнула, села на придорожный камень в тени дикой груши и стала ждать, сама себе удивляясь. Не раз случалось ей возвращаться с дальнего поля, не раз садилась на попутную машину или мотоцикл… Но чтобы ей велели ждать и она покорно ждала – такого еще не бывало; нет так нет, и она шла своей дорогой. Благо идти было не так уж и далеко; от самого дальнего поля до дома не более пяти верст, а сегодня и того меньше, поскольку половину пути она уже прошла, но особой усталости не чувствовала – могла бы отшагать оставшийся путь и через полчаса быть дома. Но вот зачем-то сидит на этом камне, ждет, и неизвестно, сколько еще будет ждать – может, полчаса, может быть, час, а то и больше. Что удивительно, ей нравилось вот так сидеть и ждать, глядя на мощные руки незнакомого парня, на его потную спину, на которой от каждого движения перекатывались мускулы под выгоревшей солдатской гимнастеркой, и на его давно не стриженый затылок с длинными волосами, закрывавшими могучую шею. Парень молча возился под капотом самосвала, Евгине почувствовала, что ее ожидание слишком затягивается и уже становится бесстыдством – вот так сидеть и ждать…

Несколько раз она порывалась встать и уйти, но не могла заставить себя это сделать, продолжая сидеть на камне, с каждой минутой все больше и больше чувствуя растерянность, поскольку за двадцать восемь лет своей жизни ни разу не испытывала такой вот тихой и тревожной радости, какую ощущала сейчас, сидя в тени дикой груши на обочине дороги. Ее радовало все: и молчаливая покорность, с которой она села на этот камень, повинуясь совету совершенно незнакомого парня, и сам парень, в выгоревшей солдатской гимнастерке, с таким толстощеким смешным лицом, и эти быстро сгущающиеся летние сумерки, и это лесное безмолвие, которого она раньше не замечала, хотя каждый день ходила по этой дороге…