Текст книги "Русская невестка"

Автор книги: Левон Адян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Выйдет срок – и любовь кончится. Вот чего я боюсь.

– Не надо бояться, мама. Кончится любовь – что-нибудь да останется вместо нее.

– Что? Что останется?

– Ну, долг, обязанность, уважение… память о любви… Откуда мне знать? Только без опоры не останусь. Ах, мама, ты бы знала, каких людей я встречала за это время! Когда-нибудь тебе расскажу о них.

Екатерина Васильевна, вконец отчаявшись, развела руками:

– Но тебе не с ними жить, а в своей семье!..

– Я и живу в своей семье! Не понимаю, как еще надо жить?

– Нет… Это просто невыносимо. Наверное, мне придется с твоим мужем поговорить. Может, хоть он что-то поймет. Так где он?

Прошло больше часа, как Елена видела Арсена с той женщиной. Где же он? Что матери сказать? Она увильнула от ответа.

– О чем ты хочешь с ним говорить?

– Я сама знаю, о чем!

Елена встала, убрала стаканы, сахарницу, поставила все на подоконник, накрыла салфеткой. Мать внимательно следила за ее действиями.

– У тебя нет кухни? Где же ты готовишь, стираешь?

– Во дворе есть очаг.

– Вот как?! Значит, готовишь на костре, как цыганка?

– Почему как цыганка? Хозяйские ключи у нас, когда надо, пользуемся их кухней. Но летом, в жару, лучше на костре. Так даже вкуснее получается, с дымком.

Мать недовольно покачала головой.

– На все-то ты найдешь ответ… С детства такая. Помню, однажды разбила чайник, когда я стала тебя отчитывать, ты сказала, что он все равно был старенький.

Елена засмеялась, она помнила этот случай, хотя и забыла свои слова. Потом прислушалась к шагам во дворе.

– Кажется, Арсен.

Арсен вошел веселый и возбужденный. Последнее время такое с ним было редко. Увидев тещу, вставшую ему навстречу, и не зная, как ее назвать – то ли мамой, то ли по имени-отчеству, – просто обнял ее и расцеловал в обе щеки.

– Что же вы телеграмму не дали? Мы бы встретили как надо. – Не ожидая ответа, он обратился к Елене: – Вы уже обедали, Леночка?

– Нет, мы тебя ждали, – отозвалась Елена, явно сбитая с толку. Она внимательно, но украдкой наблюдала за мужем, пытаясь найти на его лице хоть какие-то признаки того, что рядом с той женщиной был все-таки он. Но кроме веселого возбуждения лицо Арсена ничего не выражало. И Елена успокоилась, решив, что обозналась. – Ну, садись, я сейчас накрою на стол. Ко вчерашним котлетам картошки нажарить?

– Как? Мы будем есть вчерашние котлеты?

– Конечно, – сказала Елена, облегченно посмеиваясь, настроение Арсена постепенно передалось ей. Единственная догадка относительно причины его приподнятого настроения, мелькнувшая у нее, – это то, что Арсен нашел хорошую работу. И, в общем, она была недалека от истины – муж решил вернуться в каменный карьер, но сказать об этом Елене пока не решался.

– Нет, Елена, обед придется отложить на часок. В честь праздника будем есть шашлык из свежей осетрины.

– Какого праздника? – не поняла Екатерина Васильевна.

– Разве ваш приезд – не праздник?

– Ну, если из-за меня, лучше обойдемся котлетами. Я же не просто так приехала, нам поговорить надо…

– А где осетрина? – вклинилась Елена, испугавшись, что Арсен тут же сядет, чтобы начать разговор.

Арсен, однако, не сел, а сказал тем же веселым тоном:

– Я знаю, о чем будет разговор, но лучше, чтобы он был за обедом. Слышал, что на сытый желудок люди бывают благодушнее.

– Так где же осетрина? – повторила Елена, решив, что для начала было сказано достаточно.

Арсен вышел и через несколько секунд вновь появился в дверях, держа за жабры пятикилограммового осетра.

– Вот он, красавчик! Полчаса назад плавал в море. У одного красномордого типа купил. Он, наверное, случайно на крючок подцепил. Мы с ним вместе вытаскивали из воды, бился, как бешеный! Ну, давайте, дорогие женщины, займитесь рыбой, а я костер организую.

Спустя час они уже сидели за столом, на котором, помимо съестного, красовалась бутылка белого сухого вина. Впрочем, кроме Арсена, вино никто не пил. Елене в ее положении нельзя было, а Екатерина Васильевна, сделав глоток, поморщилась и отставила стакан, заявив, что это – чистый уксус. За обедом Арсен расспрашивал про тестя, про Дмитрия, об их здоровье, делах. Екатерина Васильевна отвечала более или менее подробно, но где-то подспудно на всех давила атмосфера скрытой напряженности, никто не знал, как пойдет и чем закончится предстоящий разговор.

Его начала Екатерина Васильевна, как бы между прочим обращаясь к дочери – не соскучилась ли она по родному дому, по отцу, по брату, подружкам и вообще по родным местам. Елена помешкала, надеясь, что вместо нее ответит Арсен. Но тот молчал, опустив голову и сосредоточенно разглядывая листочек петрушки.

– Есть немного, – неуверенно пролепетала Елена, исподлобья глядя на мужа.

– Ну вот видишь! – обрадованно подхватила мать. – И папа очень тоскует по тебе. Да и подружки при каждой встрече спрашивают: неужто так ни разу и не приедет?

– Куда мне, мама, с моим-то животом?… – усмехнулась Елена.

– Самый раз с животом и ехать. Там и родишь. Слава Богу, больница у нас – через улицу перейти, и при ней родильное отделение. Там сейчас тетя Даша работает старшей сестрой. И врачи хорошие. Побудешь с нами, пока дитё не окрепнет, а там и вернешься.

– Ну, родить она может и здесь, – напомнил Арсен, продолжая изучать листок петрушки. – Здешние врачи, я думаю, не хуже тамошних.

Екатерина Васильевна смотрела на него так, как будто старалась понять, откуда здесь появился этот человек.

– Не знаю, – буркнула она, – может, и не хуже. Только ребенок не станет вечно жить в больнице.

– Почему же в больнице, мама? – почти возмутилась Елена.

– А куда вы его возьмете? В эту каморку?

Ни Елена, ни Арсен не нашлись что ответить на эту запальчивую реплику.

– Молчите? – продолжала Екатерина Васильевна. – Нет уж, мои милые. Раз вы решили обзавестись ребенком, так будьте любезны – создать ему соответствующие условия для жизни. А здесь он у вас через неделю зачахнет – ни света, ни воздуха, ни каких-либо удобств, летом духота, зимой холод. А ведь ребенка кормить надо, каждый день купать, без конца стирать пеленки, сушить и гладить, у вас же, вон гляжу, и утюг-то некуда включить! Поймите же наконец, что ребенок – не игрушка, а живой человек, и за ним нужен уход, условия – и санитарные, и гигиенические!

Екатерина Васильевна, по всему было видно, нарочно упирала на эти устрашающие слова, чувствуя, что они в достаточной мере отражают положение дел. Это видно было по тому, как молодые подавленно молчали, не зная, чем ей возразить. Арсен, правда, подумал было сослаться на многолетний опыт своих односельчан в этих делах, но потом решил, что не тот случай.

– Ну что вы молчите? Арсен, вы же мужчина, скажите свое слово!

Арсен наконец поднял голову. Лицо его было каменно-неподвижно, сквозь плотный загар проступила бледность.

– Пусть Елена сама решает, – глухо произнес он.

Елена испытующе посмотрела на него.

– А ты хочешь, чтобы я уехала? – спросила она с замиранием сердца и опять увидела: улица, засаженная деревьями, и молодая женщина, положившая руку на плечо Арсена. Да он ли это был?.. И, словно издалека, услышала голос Арсена:

– Твоя мама считает, что так будет хорошо и для тебя, и для ребенка…

– Правильно! – живо подхватила мать. – Он согласен, Лена, он умный человек, он понимает, что я…

– Постой, мама, сейчас не об этом! – перебила Елена. И опять обратилась к Арсену с нарастающим страхом, так, что голос зазвенел от напряжения: – А ты? Ты сам хочешь, чтобы я уехала?..

Арсен смотрел на нее удивленно.

– Ты что, Лена, не в своем уме? Конечно, не хочу, чтобы уезжала, даже на неделю. Я просто не знаю, как буду жить без тебя…

Лицо Елены мгновенно просветлело.

– Это я и хотела узнать, – выдохнула она с облегчением, переводя взгляд в сторону матери. – Мама, я никуда не поеду. Я остаюсь здесь.

– Постойте, постойте, о чем это вы говорите? Лена, доченька…

– Все, мама, мы уже решили, я никуда не поеду.

– Как это – не поеду?! Зачем же я ехала сюда за три тысячи верст? Что я скажу отцу, когда вернусь без тебя? Он же меня изведет, в могилу загонит! Не-ет, так не пойдет! Завтра же мы соберемся и поедем…

– Я не поеду, мама…

Екатерина Васильевна всплеснула руками.

– Да что же такое делается, а? Арсен, хоть вы образумьте эту идиотку!

Арсен заставил себя улыбнуться.

– Да вы не волнуйтесь, ради Бога…

– Как это не волнуйтесь? По-вашему, я радоваться должна? Я – мать! Понимаете, мать! Кошка, и та волнуется за своих детенышей, а вы хотите, чтобы… – Она всхлипнула. – Злой, бессердечный человек… Столько времени она с вами живет, а ведь хорошего дня не видела! Через два месяца ей рожать, а у вас даже своего угла нету! Какой же вы… Да разве вы мужчина? Разве ты муж?

– Мама! – вскричала Елена, резко поднявшись. – Не смей!

– Замолчи, идиотка несчастная! Дай мне высказать наконец все, что накипело, все, что я о нем думаю! С самого начала… да, да!.. С самого начала он был мне не по душе, знала, чем все кончится. Знала! Предчувствовала! И вот, пожалуйста, сбылось! Муж, здоровенный бездельник, живет на иждивении жены! Беременной! Да постыдился людей хотя бы!.. Нашел себе дармовую прислугу и боится выпустить из рук!..

Голос Екатерины Васильевны поднялся до базарного визга, лицо покрылось багровыми пятнами. Уже не выбирая слов, она запальчиво выкрикивала в лицо Арсену обвинения, которые он заслуживал частично или вовсе не заслуживал, винила в том, в чем он не был виноват, вспоминала и тюрьму, и гибель племянника, и изгнание Елены из мужниного дома… Ни слезы, ни увещевания, ни просьбы Елены – одуматься, остановиться – не действовали на разъяренную женщину. Материнский инстинкт, неистребимый страх за судьбу дочери, взращенной ею в нескончаемых заботах, в мечтах о лучшей доле для своей единственной, своей ненаглядной, оказались сильнее того, что могло бы образумить ее, успокоить и утешить.

Арсен наконец не выдержал этого непрерывного потока брани. Чтобы не сорваться самому, не ответить такой же бранью, встал и вышел.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

До наступления темноты бродил он по улицам поселка, почему-то безлюдным в этот сравнительно ранний час, потом пошел к морю. Вода тихо плескалась о прибрежные камни. Была луна… Лунная дорожка на воде. Но унылое безлюдье пляжа наводило тоску. Арсен прошелся по берегу, усеянному пустыми бутылками, консервными банками, обрывками газет. Песок тихо поскрипывал под ногами, но скрип этот отдавался в ушах слишком уж громко, так что Арсен невольно морщился.

Он вернулся обратно в поселок, прошел три квартала и остановился у подъезда нового пятиэтажного здания, постоял, докуривая сигарету, взглянул на второй этаж. Свет в знакомом окне горел – неяркий, розоватый, от торшера или настенного бра. Он посмотрел на часы, было около десяти. Бросив окурок, поднялся на второй этаж и, стоя у знакомой двери, подумал о том, что сегодня он уже был здесь. Но эта мысль вяло мелькнула в голове и быстро погасла. Он нажал на кнопку дверного звонка. Не ответили. Лишь после третьего звонка Арсен услышал за дверью шаркающие шаги. Женский голос спросил:

– Кто там?

– Открой, Сима, это я.

– Кто «я»?

Арсен усмехнулся, сообразив, что стоит в стороне от дверного глазка, и встал перед ним.

Торопливо звякнули замки.

– Ты долго звонил? – спросила Сима. Махровое банное полотенце, наспех накинутое на голое тело, едва его прикрывало. – Весь день не было воды, только что дали, я быстренько искупаюсь.

Шаркая домашними тапочками по паркету, она снова прошла в ванную. Арсен сел на широкий диван, прижался затылком к настенному коврику фабричной работы. Ворс был неприятно теплый, но Арсену было лень пересаживаться в кресло. Он закрыл глаза, прислушиваясь к шуму воды в ванной, сделал попытку представить себе нагую Симу под душем, но ничего из этого не вышло: попытка была ленивая, и желание тут же пропало. «На кой черт я приперся сюда?» – подумал он, опять вяло и нехотя, даже не почувствовав досады от того, что «приперся».

…Познакомились они две недели назад. В тот день на Арсена напала тоска, та самая, которую принято считать беспричинной, хотя без причины ничего не бывает. Была она и тогда, но, на первый взгляд, такая незначительная, что, если бы его об этом спросили, Арсен не смог бы определить ее, поскольку всего-навсего увидел во сне свое село, окруженное лесистыми зелеными горами. Утром он встал, проводил Елену на работу, а потом затосковал так, что все из рук валилось. Кое-как подмел комнату, заправил постель. Хотел было покопаться в саду, но не смог. Он сел в тени под тутовником и больше часа просидел, бездумно уставившись в пространство вокруг себя, словно впервые его видел. Потом оделся и пошел бродить по поселку.

Несмотря на ранний час – половина одиннадцатого – было жарко. Солнце поднялось высоко над крышами домов, и его лучи, казалось, прожигали тело насквозь. Размягченный асфальт пружинил под ногами. Пошатавшись по малолюдным в такую адскую жару улицам, Арсен свернул к морю. Народу на пляже было много. Несмотря на то что пляж этот находился далеко от города и не был благоустроен положенным образом, сюда приезжали из города и соседних районов – вода здесь была на редкость чистая, а песок мягкий, «бархатный».

Арсен не был фанатиком пляжного счастья, шел к морю либо гонимый зноем, либо потому, что, раз уж море рядом, почему бы не окунуться разок-другой. Но в последнее время его, словно магнитом, тянуло к морю. Он садился на изъеденную ветрами и водой прибрежную плоскую скалу и, обхватив руками колени, подолгу молча глядел на синий, искрящийся под солнцем простор, едва ли догадываясь о том, что именно эта синь и этот необозримый простор притягивали его сюда, потому что они роднили его с горами… Его уже давно и невыносимо угнетали теснота улиц, гладкий асфальт, ровные, геометрически безукоризненные и монотонные кубы домов – так, что хотелось от них бежать.

Он и сейчас пошел к плоской, похожей на слоеный пирог, ноздреватой скале (на ней уже лежала чья-то пластиковая сумка с одеждой, прижатая камнем, чтобы не унесло ветром). Арсен сел на камень и стал смотреть на купающихся. Но в воде все они казались на одно лицо, и глазу не на ком было остановиться. Он разделся и вошел в воду, однако через несколько минут его опять потянуло на берег. Влажное тело мгновенно вобрало в себя прохладу незаметного до этого ветерка, стало легче дышать. Арсен лег животом на шершавый теплый камень и стал смотреть на море. Сон… он с утра не давал ему покоя… Село, вокруг горы, синие, знакомые до боли в сердце. Он снова и снова подумал о том, что, вероятно, им не следовало уезжать из села… На ум приходил последний разговор с Габриелом Арутюновичем, накануне отъезда: «Ты же там не сумеешь жить, подумай хорошенько…»

Шагах в двадцати от берега, словно богиня из пены морской, возникла молодая женщина и, отгребая воду руками, пошла прямо на него. Возможно, Арсен и не заметил бы ее среди этой массы людей, но слишком уж бросался в глаза ее купальник: он был нежно-розовый, цвета свежего, еще не устоявшегося загара, и в первое мгновение показалось, что женщина голая. Выбравшись из воды, она села на тот же плоский камень, на котором лежал Арсен. Коротко взглянув на него, вытянула из-под камня пластиковую сумочку, достала из нее полотенце, вытерлась, затем сняла с головы резиновую шапочку, рассыпав по плечам и спине вьющиеся каштановые волосы. Заметив, что Арсен смотрит на нее, она вдруг улыбнулась и заговорила:

– Простите, вы не заметили, куда ушла девочка?

– Какая девочка? – Арсен приподнялся на камне и сел.

– Я ее не знаю, молоденькая такая, в розовом сарафанчике с оборками. Я попросила ее приглядеть за моей сумкой.

– А ваши вещи все целы?

Женщина засмеялась, затем заглянула в сумку.

– По-моему, все. А что, могли бы и украсть?

Такая сногсшибательная наивность не очень вязалась с ее довольно свободными манерами.

Арсен усмехнулся и пожал плечами.

– Всякое бывает. Вон сколько людей, и все разные.

Женщина посмотрела на купающихся.

– Действительно, все разные… Сама-то я, знаете, не здешняя, живу в городе. А сюда приехала позавчера. Подруга пригласила на лето. Я приехала, а у них путевки на руках, едут в Ялту с мужем и ребенком. Позавчера же и проводила их на автобус. Теперь я как бы охраняю их квартиру.

– Вы что же, совсем одна?

– Конечно! С непривычки, правда, немного страшновато, особенно по ночам…

– Ну, бояться тут нечего. Это, наверное, самый мирный поселок на земле.

– Правда?

– Я тут живу семь месяцев и ни разу не слышал, чтобы кого-то ограбили…

Из последующего разговора, а женщина оказалась очень словоохотливой, выяснилось, что зовут ее Симой, что работает она в какой-то проектной организации.

– В какой? – спросил Арсен из вежливости.

– Где, кем, какая зарплата? – с непринужденным смехом откликнулась Сима, вложив в свои слова изрядную долю шутливой многозначительности. – Зачем углубляться? Берите то, что на поверхности, легче жить будет!

Арсен пожал плечами, не зная, принять или не принять шутку.

– А вы сами придерживаетесь этого?

– Не всегда, но часто. Вот, например, я не знаю, кто вы, но рада, что мы познакомились. А то целых три дня одиночества при моей природной общительности – это слишком тяжкое испытание. Еще бы день или два, и я непременно уехала бы! А теперь я еще подумаю… Вас не смущает моя откровенность?

Арсен ответил, что нет, не смущает, но про себя подумал: пожалуй, смущает, и немало. И не столько ее откровенность, сколько она сама, почти голая в этом дразнящего цвета купальнике, с этими зазывно сверкающими и смутно-порочными, скользкими, как ртутные капли, глазами.

– Пойду переоденусь, пока не заняли кабину. – Сима схватила пластиковую сумку и побежала в соседнюю кабину. Спустя несколько минут вернулась, одетая в простенькое ситцевое платье, расцвеченное неправдоподобно крупными астрами. – Ну вот, я и готова!

Прощаясь, Сима спросила, часто ли он приходит сюда, на пляж, и в какое время. Арсен ответил, что часто, но в разное время, как удастся.

– Ну, тогда условимся, – деловито предложила она, – если мы придем сюда в одно и то же время, то, чтобы легко друг друга найти, встретимся возле этого камня. Договорились?

Арсен пожал ее протянутую руку, она оказалась теплой и гладкой, как подушечка кошачьей лапки.

После ее ухода Арсен сидел еще некоторое время в растерянности, потом встал, войдя в море, поплыл, загребая руками воду и часто ныряя, как бы желая смыть из головы образ этой женщины. Но он не вымывался. Нахально лезли ему в глаза сильные бедра, тронутые первым, розовым, еще не успевшим потемнеть загаром, упругие выпуклости налитых грудей с сосками, темневшими под влажной тканью купальника. Арсен несколько раз пытался восстановить в памяти ее лицо, но это ему не удалось. Была лишь здоровая призывная женская плоть. Плоть женщины, лишенной лица. Арсен неожиданно рассмеялся, сообразив наконец, отчего у Симы пропало лицо…

Сима сидела на том же камне, похожем на слоеный пирог. Арсен увидел ее издали и почувствовал смутную неприязнь – он не хотел этой встречи, хотя ради нее и пришел сюда.

– Почему вы вчера не пришли? А я ждала вас!

– Не смог…

– А, понятно, жена, хозяйство… Воскресные заботы, в общем.

В тоне ее звучала очень дружеская насмешка, поэтому Арсен не обиделся. Но все же повернул разговор.

– Вы уже искупались? – На Симе было то же ситцевое платье с огромными астрами. – Или еще не раздевались? – И он стал стягивать с себя тенниску.

– Еще нет, одной неохота. Да и не успела, я пришла недавно, – сказала она, откровенно любуясь его плечами и грудью.

«Она меня разглядывает, как зоотехник племенного быка на ферме», – подумал Арсен с явной насмешкой.

– А знаешь, для скульптора ты был бы счастливой находкой, – неожиданно переходя на «ты», сказала Сима. – Сколько тебе лет?

– Двадцать семь. А зачем вам это?

– С тебя можно лепить молодого античного бога. Женщины, наверное, балдеют, когда видят тебя обнаженным. У тебя их много было? Признайся!

– Вы о чем?

– О женщинах.

– Это было давно и неправда, – проворчал Арсен.

– А сейчас?

Арсен понял: этой не скажешь, что, кроме жены, ни одной, – засмеет. Он ответил с напускной грубоватостью, скрывая смущение парня, выросшего в горной деревушке, где имелась своя, строго определенная шкала человеческих добродетелей.

– Не знаю, не считал.

– Даже так! – усмехнулась Сима. – Вот почему позавчера сидел ты здесь в одиночестве. Выбирал очередную жертву? А может, ты охотник до малины? Из тех, кто вечно ошивается на пляжах?

Это была не очень тонкая лесть.

– Угадала, – парировал Арсен, тоже переходя на «ты».

Сима улыбнулась и стала раздеваться. Делала она это с ленивой медлительностью, но не настолько, чтобы нарочитость бросилась в глаза. Сегодня она была в другом купальнике, белом, прикрывавшем только груди и бедра. Особенно долго она возилась с волосами, заправляя их под резиновую шапочку, так что Арсен поймал себя на том, что слишком уж самозабвенно глазеет на ее поднятые руки, на еще не тронутую загаром нежную белую кожу вокруг подмышечных впадин.

Когда вошли в воду, Сима взяла его за руку, сказав, что в первые минуты в воде она чувствует себя неустойчиво и боится упасть.

– Ты только далеко не уходи от меня, я неважно плаваю, – попросила она, когда они уже были по грудь в воде.

Вскоре, впрочем, выяснилось, что она держится на воде не так уж и плохо. То вдруг, нырнув, она хватала Арсена за ноги, пытаясь затащить на дно, то надолго исчезала, так что ему приходилось растерянно озираться по сторонам, а потом неожиданно возникала перед ним, как призрак, сотворенный морем. Скованность Арсена прошла, он вошел во вкус игры. Он гнался за Симой, она с притворным испугом уплывала от него, но в какой-то момент внезапно, как бы обессилев от этой гонки, замедляла ход, а когда Арсен пытался схватить ее, она змеей выскальзывала из его рук и уходила. И вот, словно не успев вывернуться, она оказалась в объятиях Арсена. В первое мгновение, растерявшись, он хотел было оттолкнуть ее, но Сима вдруг обвила руками его шею, притянула к себе и впилась холодными от воды, влажными губами в его губы. Арсен провел пальцами по ее спине и почувствовал, как ее тело тяжелеет, обмякая под его руками. Но мгновение спустя она, с силой оттолкнув его, выкрикнула хриплым, срывающимся голосом:

– Так и утонуть можно… Ты невозможен. Я хочу домой…

Они вышли из воды, молча оделись.

– Ты меня проводишь?

Арсен кивнул, и они пошли вместе.

– Ну вот, мы и дома, – констатировала Сима, когда они зашли в квартиру. – Здесь я и живу. Проходи, устраивайся. Я быстренько переоденусь. – Она прошла то ли в кухню, то ли в ванную. Арсен сел на софу, осмотрелся.

Это была двухкомнатная квартира на втором этаже нового пятиэтажного дома на противоположном от моря конце поселка. Комнаты были обставлены скромно, но опрятно. Чувствовалось, что здесь живут люди, довольствующиеся обычной средней зарплатой. Простенькая недорогая мебель была расставлена так, что не создавала тесноты в небольших комнатах, поэтому широкая софа, пожалуй, единственная в доме более или менее дорогая вещь, на первый взгляд, казалась здесь, в гостиной, совершенно неуместной. Но она тут, похоже, была необходима, так как маленькая комната, обычно отводимая под супружескую спальню, полностью была отдана ребенку. Там стояла его кровать, возле окна небольшой письменный столик, имелись самодельная шведская стенка, две полки с книжками и школьными принадлежностями, возле них, на самодельной же подставке, лежали две пары детских гантелей, эспандер с двумя пружинками, чтобы им было под силу пользоваться восьмилетнему мальчику, на стене между двумя небольшими картинами в простеньких самодельных рамках (мальчик, видно, бредил морем), висела в чехле маленькая то ли скрипка, то ли гитара.

Арсену вдруг захотелось уйти из этого дома. Но странное ватное оцепенение приковало его к софе, он не мог пересилить себя, чтобы встать.

В комнату вошла Сима в кремовом длинном пеньюаре, в котором она казалась больше голой, чем если бы была совсем не одета. Она несла в руках поднос с небольшой баночкой черной икры, початой бутылкой дорогого коньяка, тарелкой с маленькими ломтиками хлеба, пачкой сигарет «Кэмэл» и изящной японской зажигалкой.

– Ну вот и я! – оживленно сообщила Сима. Она поставила поднос на небольшой столик, придвинула его к Арсену, затем забралась с ногами на софу и села, привалившись к нему плечом. От нее, едва уловимо, исходил тонкий аромат духов, временами перебиваемый запахом женского тела, возбужденного горячим душем и наэлектризованного присутствием молодого мужчины.

– Разлей коньяк, – прощебетала Сима, – сегодня я хочу пить, хотя, правда, толком не умею. Я быстро пьянею. А ты?

Оцепенение Арсена прошло. Он встал и, чувствуя, что делает нечто такое, что со стороны может выглядеть смешным или глупым, прикрыл дверь в комнату мальчика.

– Зачем? Там же никого нет, – удивленно спросила Сима.

Арсен вернулся, сел, разлил коньяк по рюмкам.

– Что ж, пить так пить!..

Одним глотком выпив свой коньяк и не дав Симе дотронуться до своей рюмки, он деловито обнял ее и, чувствуя внутри странный, непривычный холод, запрокинув ей голову, прижался к губам.

Потом он лежал под прохладной чистой простыней и курил.

Она же, в пеньюаре, накинутом на плечи и только символически прикрывающем ее наготу, от которой она, впрочем, не чувствовала неловкости, сидела, прислонившись спиной к коврику на стене, подобрав ноги под себя, и мелкими глотками, смакуя, попивала коньяк.

– Ты чем-то недоволен? – спросила Сима после очередного глотка. – У тебя мрачный вид.

Он не ответил. И ее поза, и этот коньяк мелкими глотками, и сам вопрос показались Арсену знакомыми, где-то уже увиденными им. «В кино, что ли?» – вяло поворошил он память, но не вспомнил.

– Дай мне тоже сигарету.

Арсен не любил, когда женщина курила, но тут ему было все равно. Он достал из пачки сигарету.

– Прикури от своей, – почти приказала Сима.

Он прикурил и небрежно сунул ей в рот.

– Ты не хочешь мне отвечать?

– Что отвечать?

– Отчего ты вдруг помрачнел? Может, я что-то не то сделала? Тебе со мной было плохо? – допытывалась она, стряхивая пепел в пустую рюмку (это тоже показалось Арсену уже где-то виденным).

– Нет, обыкновенно.

– Хм… Ты и жене так отвечаешь?

– Ты мне не жена.

– Ты не любишь, когда другие говорят про твою жену?

– Нет.

– Черт возьми, везет же некоторым! – рассмеялась Сима. – Кстати, ты бы хотел, чтоб я была твоей женой?

– Нет.

– Почему?

– Ты слишком… – Арсен заколебался, подбирая слово побезобиднее, – искушенная…

– Скажи уж прямо – порочная.

Арсен промолчал. Сима обидчиво хмыкнула.

– Просто удивительно, до чего все мужчины одинаковы! Получаете свое, а потом нас в чем-то вините… Мой муж после каждой ночи вспоминает свою первую жену: такая чистая, такая скромная, такая стыдливая… А ведь сам жаловался, когда мы познакомились, – мол, до смерти постная, это нельзя, то неприлично, это стыдно, и каждую ласку воспринимает как отклонение, не женщина, а яловая корова, одна тоска с ней!

Она перевела дух и добавила уже менее сердито:

– Ты, кажется, ничем не лучше него – порочная, непорочная! Будто только вчера из деревни!

Арсен невольно улыбнулся.

– Это ты точно заметила. Я на самом деле из деревни.

– Что? Ты что, серьезно?

– И, между прочим, люди там не хуже вашего знают, что такое любовь.

– Вот как! Просвети, пожалуйста.

Он злился и на себя, и на нее, знал, что несправедлив к ней, чувствовал, что сейчас скажет несусветный вздор, и все равно не удержался.

– Вы превратили любовь в игру и перестали ей доверять. Поэтому она вас не удовлетворяет до конца. Чтобы скрыть от себя же ее ущербность, вы обставляете ее вот такими побрякушками. – Он показал на коньяк и сигареты. – А это уже косметика для любви, ей-то вы больше доверяете.

– А в деревне все иначе? – спросила Сима, насмешливо скривив губы.

– Там есть заботы поважнее: то град, то засуха, то заморозки не ко времени или еще какая напасть… – Арсен умолк и с любопытством взглянул на Симу. Она схватила со стола фарфоровую пепельницу в форме персидского чарыха и замахнулась на него:

– Чертов моралист! Я тебе башку разобью!

Арсен рассмеялся.

– Ты скорее чужое добро разобьешь, лучше возьми бутылку.

Сима положила пепельницу и тихо заплакала.

– За что ты со мной так?

Арсен привлек ее к себе.

– Я ведь неотесанный деревенщина, так что ты на меня не очень обижайся.

Она перестала плакать, утерла слезы и внимательно посмотрела на него.

– Ты в самом деле из деревни или шутишь?

– Деревенщина чистой воды, без примеси – как раз то, что вы тут называете «дярёвней».

– Чем же ты занимался в своей деревне?

– Был агрономом, выращивал виноград. – Арсен пощелкал ногтем по бутылке. – Очень возможно, что вот этот коньяк изготовлен из моего винограда.

Сима скосила глаза на бутылку.

– Ты окончил институт?

– Да, конечно.

– Почему же ты сейчас в городе?

– После тюрьмы… – немного помешкав, ответил он.

– После чего?.. – Сима медленно натянула на себя пеньюар, кое-как прикрывая свою наготу. – Ты сидел в тюрьме?

– Было дело, – усмехнулся Арсен.

Сима недоуменно покачала головой.

– Черт побери, у меня, оказывается, роман с начинкой! – заметила она с несколько наигранным смехом. – Любовник из сельских проповедников нравственности, с высшим образованием и уголовным прошлым. Горчичка что надо!

– Не обольщайся, – вздохнул Арсен. – На служебной машине я наехал на мальчика, моего же племянника.

Она была заметно разочарована. Но все же склонилась над ним и поцеловала угол рта.

– Бедненький… Ты, наверное, сильно переживал, да? Ведь ты у нас такой сентиментальный, такой чувствительный… даже дверь в детскую закрываешь перед тем, как прийти ко мне…

Она расхохоталась и, легким движением сбросив с плеч пеньюар, обняла Арсена.

Всякий раз, уходя от нее, Арсен невольно морщился, недоумевал, вспоминая постыдную, с долей бравады, изощренность Симы, при этом чувствуя себя и душевно, и физически опустошенным. А приближаясь к дому, он почти с отвращением думал больше не об этой Симе, а о себе, об отвращении к самому себе. С людьми, наделенными болезненной совестью, как у него, бывает и не такое.

Шум воды в ванной прекратился. Сима появилась в длинном шелковом халате. Голова ее была обмотана полотенцем, как чалмой, а в руках она держала электрический фен.

– Тебя не будет раздражать, если я тут займусь марафетом?

– Занимайся, я сейчас уйду.

– Уходишь? Куда?

– Как куда? Домой.

– А откуда ты идешь?

– Из дому.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось.

Сима с легкой досадой повела плечом. Она сняла полотенце, мокрые волосы неопрятными сосульками повисли вокруг ее головы. Арсен отвел взгляд. Потом встал и вышел на балкон – и сама Сима, и гудение фена начали раздражать его. «На кой черт я приперся сюда?» – с тоской повторял он, глядя в темноту ночи. А там Елена с матерью… А что, если она сумеет уговорить дочь? От возможности такого ему стало не по себе. Мысль о том, что он может навсегда потерять Елену, никогда раньше и не приходила ему в голову, об этом как-то не думалось, не было повода. Но теперь, когда перед ним стояла такая угроза, вполне реальная, он испугался. И его неожиданная связь с Симой, женщиной, что называется, по всем параметрам чуждой ему, – связь, начавшаяся как легкий флирт от скуки и с каждым днем все больше засасывавшая его, – сейчас показалась такой мелкой, постыдной и ненужной, что он растерялся, поняв, что связь эта, несмотря на ее кажущуюся поверхностность, настолько сковала его волю, что он не счел себя вправе хоть как-то оправдаться или отразить нападки Екатерины Васильевны, во многом несправедливые, высказанные ею в запальчивости.