Текст книги "Русская невестка"

Автор книги: Левон Адян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Он вошел в комнату, Сима уже выключила фен.

– Ну, я пойду. Пора уже.

– Как пора? – вскинулась Сима. В это время она карандашом подводила брови. – Куда пора? – Она бросила на стол маленькое зеркальце в металлической оправе и подошла к Арсену. – Что-нибудь случилось? Ты пришел не в настроении.

– Нет, ничего.

– Но ты зачем-то пришел ко мне, да еще в такой поздний час. Зачем?

– Понятия не имею. Наверное, просто так, – отчеканил Арсен, глядя на ее лицо так, словно видел впервые. Одна бровь была уже подведена, другая только начата. Разница была в каком-то сантиметре, но из-за этого сантиметра все лицо казалось клоунским. В другое время это, возможно, вызвало бы у Арсена улыбку, но сейчас ему хотелось только одного – уйти отсюда.

– Может, я тебя чем-то обидела? – допытывалась Сима.

– Ничем не обидела. Поправь бровь, а то забудешь.

Сима вздохнула и вернулась к зеркалу.

– А может, останешься? В субботу приезжает мой муж, и мы больше не увидимся.

– Твой муж? – непонимающе спросил Арсен. – Твой?..

– Ты забыл, что у меня есть муж? – раздраженно отозвалась Сима. – Он у меня профессор. В очках.

Арсен потер лоб, как бы силясь вспомнить что-то.

– Ну? – спросила Сима, напряженно глядя на него поверх зеркальца.

– Дай вспомнить… Да, отчего у тебя нет детей? Вообще у тебя когда-нибудь были дети?

– А зачем они мне? – резко ответила Сима, заметно побледнев. – Или у вас в деревнях привыкли, чтобы ваши бабы каждый год ходили с раздутыми животами? Сегодня, когда мы с тобой возвращались с пляжа, я заметила одну такую. Совсем еще молоденькая. Она покупала на улице соленые огурцы прямо из бочки. Так вот, я не хочу покупать соленые огурцы из бочки. Понял?

– Прости, я не знал, что коснусь болячки…

– А ты не лезь в мою душу, понял? Тело свое я еще могу тебе отдать, а душу… – Она отрицательно помотала головой. – Душу оставь в покое, туда я впускаю не каждого. – Зубы ее приоткрылись в насмешливом оскале. – А уж тебя тем более.

– Это почему же для меня такое исключение?

Сима зашлась в тихом, несколько театральном смехе.

– Ну ладно, иди. Действительно, уже поздно.

– Спокойной ночи.

Уже в дверях его опять остановил голос Симы.

– Между прочим, та молодая женщина, что покупала соленые огурцы…

– Ну?..

– Если не ошибаюсь, это была твоя жена. Однажды я тебя видела с ней на улице, вы вышли из магазина. Мне показалось, она слишком молода для тебя. Впрочем, не знаю. Я обратила внимание на ее глаза. Удивительно чистые, как у ребенка. В них, наверное, страшно глядеть. Особенно после того, как солжешь. Ты ничего такого не испытываешь, когда глядишь в них? Говори правду!

– Испытываю, – глухо произнес Арсен, чувствуя в себе стремительно нарастающее бешенство. – С тех пор как тебя встретил.

– И на том спасибо, – отозвалась Сима, через силу улыбаясь. – Спокойной ночи.

Арсен вышел, постоял на лестничной площадке, стараясь успокоиться, потом стал быстро спускаться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Домой он вернулся поздно ночью, в расчете на то, что женщины уже спят и, значит, неприятный разговор не будет продолжен, по крайней мере, сегодня. А завтра… Завтра посмотрим. Арсен, конечно, понимал, что Екатерина Васильевна, хотя и была не сдержанна в словах, по существу, как мать права. Но что же делать? Отправить с ней Елену? Арсен даже остановился, представив себя без Елены. Он мог бы представить это и раньше, во время разговора с тещей. Но мысль о возможности потерять жену была настолько нелепой, что не укладывалась в сознании. Теперь же, оказавшись один на один с этой мыслью, он начал понимать, что такая возможность совсем не исключена, что, пожалуй, единственная помеха – это сама Елена, ее чувство к нему. Но оно у нее слишком уж часто подвергается испытаниям. Надолго ли его хватит, особенно сейчас, под давлением, в общем-то, неоспоримых доводов матери, здравого смысла и конкретных фактов? Что может противопоставить им Елена? Ссылку на любовь? Маловато для паникующей матери…

Сам того не замечая, Арсен ускорил шаг. Елена не спала. Она сидела на лавке у ворот дома, накинув на плечи кофточку.

– Лена?

Она подвинулась, давая ему место на лавке. Он сел, обхватил ее плечи. Елена приникла к нему, блаженно прикрыв глаза.

– Давно ты не обнимал меня…

– Ты почему не спишь?

– Маму уложила, а самой не спится. Где ты был?

– Да так… – отозвался Арсен, стараясь не встречаться с ней взглядом. – Шатался по поселку.

– Приходил в себя?

– Чепуха, не думай об этом.

– Ты на маму не обижайся, ладно?

– За что на нее обижаться? Она – мать и к тому же кругом права. Все у нас с тобой получается не так, как надо.

– Не говори глупости! Слышишь? – Она прижала ладонь к его губам. – Не смей этого делать! – Елена неожиданно улыбнулась в темноте. – Лучше думай о белой полосе.

– О чем?

– Когда мне в детстве бывало плохо, ну, обидит кто или приболею, папа говорил мне, что жизнь – как переход на асфальте, вся в черно-белую полоску. Только полосы у нее пошире, чем на дороге. Когда человек попадает в черную полосу, он должен всегда помнить, что после черной непременно будет белая полоса, тогда легче преодолеть чернушку. Вот ты и думай про белую полосу.

– Что же, дельная мысль, – горько усмехнулся Арсен. – Еще бы только знать, когда она кончится, эта черная полоса, Лена… – Неожиданно он поглядел в сторону. – У нас ничего нет солененького? Хочется чего-нибудь такого…

– Есть! – живо отозвалась Елена. – Огурцы! Прямо из бочки. Я их сегодня купила, а поставить на стол забыла. Принести?

– Нет, потом, когда пойдем домой, – подавленно произнес он. – Скажи лучше, к чему вы пришли с матерью?

Елена потерлась щекой о его грудь.

– Господи, какой ты у меня глупый! Ну куда я от тебя уеду? Разве что сам меня прогонишь. Ты во мне как неизлечимая болезнь! – Она приглушенно засмеялась неожиданному сравнению. Потом, вздохнув, тихо сказала: – Сегодня мне показалось, что я видела тебя с другой. Но это был не ты… Ты никогда этого не сделаешь, правда? Я ведь умру, слышишь, правда не сделаешь?

– Чего не сделаю?

Немного помолчав, Елена понизила голос до шепота:

– Не прогонишь меня.

Арсен повернул голову, чтобы не видеть ее слезы.

– Я где-то читала, что самый большой наркотик в жизни – это любовь к возлюбленному. Когда он уходит, начинается ломка.

Елена плотнее приникла к нему, затем взяла его руку и губами прижалась к жесткой шершавой ладони.

Через три дня Екатерина Васильевна уехала, так и не помирившись с Арсеном. Уехала в слезах, уверенная, что оставляет дочь в беде и безысходности, на словах ругая ее, в душе – жалея и оплакивая ее «горькую» и «безрадостную» долю. Арсен и Елена хотели проводить, но та наотрез отказалась, чтобы они с ней ехали в аэропорт, и молодым нетрудно было понять: отказалась она не потому, что не хотела доставить им лишних хлопот… Получилось довести ее лишь до местной автобусной станции.

Обратно возвращались сильно удрученные, словно после похорон близкого человека, и до самого дома не произнесли ни единого слова. Лишь вечером, за ужином, Арсен, не поднимая головы, сказал, что недавно на улице случайно встретил знакомого парня с каменного карьера.

– И что он? – быстро спросила Елена.

– Уговаривал меня вернуться в карьер.

– Что-о? Я ему покажу карьер! Чего выдумал…

– Сказал, что там не хватает рабочих рук… – продолжал Арсен.

– И ты хочешь вернуться туда, да? Ты согласился?

– Пока нет, хотел сперва с тобой посоветоваться, но тут мама твоя приехала, стало не до этого.

– А теперь?

Арсен пожал плечами.

– Ну подумай сама, Лена. Пару месяцев поработаю. Это уже рублей шестьсот, а то и больше. Нам эти деньги не помешают.

– Нет! В карьер ты не пойдешь! Как ты не хочешь понять – мне же будет страшно, я буду целыми днями думать только о том, что с тобой может случиться то же, что с тем парнем.

Но он все же вернулся на каменный карьер. Елене сказал, что подменяет заболевшего водителя грузовика. Чтобы окончательно успокоить ее, он однажды подкатил к дому на самосвале, груженном камнем-кубиком. В кабине рядом с ним сидел молодой парень, которого он представил Елене как разнорабочего. На самом же деле тот и был водителем. Только после этого Елена примирилась более или менее с произошедшим. Арсен потом долго корил себя за то, что раньше не сообразил прибегнуть к такой нехитрой уловке!

В первый же день он признался, что «наконец-то почувствовал себя человеком». И правда, работалось ему в охотку. Руки, с детства привычные к труду, руки прирожденного крестьянина, тосковали без дела. Работа была такая же, как раньше, тяжелая, изнурительная, отнимающая все силы. Но на этот раз он не так болезненно ощущал ее тяжесть. Уставал, правда, и даже очень, и спину ломило, и руки бывали в ссадинах и волдырях, но чувство удовлетворения брало верх, физические неудобства воспринимались им не очень остро. Просто он снова был в привычной стихии труда.

Как и прежде, он отваливал готовые кубики от камнерезной машины, складывал их в сторонке, а потом грузил на самосвал. Иногда при необходимости садился рядом с водителем и вез камень на дальние строительные объекты. Эти периодические поездки тоже входили в круг его обязанностей. Предназначенный для успокоения Елены трюк с грузовиком оказался в точку! Нередко ему действительно приходилось подменять водителей, по разным причинам не вышедших на работу. Эти подмены вносили некоторое разнообразие в его рабочие будни. В такие дни он непременно заезжал домой, чтобы показаться Елене, порадовать ее.

Возвращаясь домой, Арсен обычно выходил из автобуса возле поселкового Дворца культуры, оттуда до дома было не больше трех минут ходьбы. Прямо у остановки был щит с киноафишами. Арсен машинально пробежал по ним глазами и наткнулся на небольшую, красочно оформленную афишу: «Синьор Робинзон». Недавно на работе кто-то похвалил этот фильм, назвав его «балдежным». Поразмыслив, Арсен прошел к кассе и купил два билета на девятичасовой сеанс. Елена чуть не запрыгала от счастья, когда он показал билеты, давно не была в кино.

До начала фильма оставалось минут пятнадцать, когда они вошли в фойе Дворца. Народу было много, сидели на скамейках, стояли вдоль стены, ходили по кругу, толпились у стойки, где продавали мороженное.

– Мороженое будешь? – спросил Арсен. – Я принесу.

Елена любила мороженое, особенно сливочное, но сейчас она стеснялась показаться людям, поэтому они стояли в укромном уголочке у самого выхода.

– Нет… – неуверенно ответила Елена.

Арсен все же принес мороженое, как раз то, что любила Елена, – сливочное. Она медленно ела, смакуя каждый кусочек.

– Какая стройная женщина, – сказала Елена, показывая глазами на прогуливающихся по кругу в середине фойе. – Вон она идет под ручку с худым, длинным мужчиной в очках.

Арсен давно уже заметил Симу, но не подал виду.

– Женщина как женщина, ничего особенного, – проронил он, подумав о том, что этот очкарик – ее муж. Сима никогда не описывала внешность своего мужа, только как-то сказала, что он «профессор в очках». И больше ничего. А если и случалось о нем упомянуть, то говорила с насмешкой, сдобренной тихим презрением.

– Ты не туда смотришь, – сказала Елена. Она хотела показать, куда ему надо смотреть, но вдруг умолкла, изменившись в лице: она узнала женщину, которая тогда шла с Арсеном… А может, не она? Елена тогда видела ее лицо не больше секунды, и к тому же они были уже далеко. Но эти роскошные каштановые волосы, рассыпанные по спине и плечам…

Не скрывая своего недоумения, Елена взглянула на Арсена, но тот, отвернувшись к стене, внимательно изучал развешанные там щиты с какими-то экономическими показателями…

– Возьми, пожалуйста, креманку.

Арсен нехотя оторвался от щитов.

– Еще будешь мороженое? – Боковым зрением Арсен заметил, как Сима, пройдя полкруга с очкариком, оказалась шагах в пяти от них. Она высвободила руку и слегка замедлила шаг, так что очкарик на какой-то момент оказался на два шага впереди. «Сошла с ума, что ли?» – со страхом подумал Арсен, заметив, что Сима с улыбкой смотрит на него.

– Постой здесь, я верну это.

Он взял у Елены креманку и прошел к стойке, стараясь проскочить перед очкариком раньше, чем приблизится Сима. И тут же услышал очень отчетливое, хотя и негромкое:

– Привет, Арсен…

Арсен на ходу кивнул ей и вошел в толпу перед стойкой. Краем глаза проследил за Симой и, когда она со своим гордым очкариком прошла дальше, вернулся к Елене. Одновременно распахнулись обе двери в зрительный зал.

– Пойдем сядем? – предложил Арсен, мучительно гадая: слышала Елена, когда Сима окликнула его, или не слышала? Узнала Симу или не узнала?

Лицо у Елены было неподвижным, взгляд – напряженным, на губах застыла забытая улыбка… Арсен понял: все знает, все видела, все слышала…

– Да, пойдем, – сказала Елена и первая вошла в зал.

Когда свет погас и на экране пошли титры, Арсен облегченно вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Он, разумеется, понимал, что для спокойствия нет причин, но темнота в зале как бы предохраняла его от новых неожиданностей.

Начались забавные приключения искалеченного цивилизацией человека, попавшего на остров, населенный дикарями. В зале то и дело раздавался неудержимый хохот – комедия была действительно смешной. Но Арсен ничего не замечал. Он с тревогой поглядывал на Елену, и сердце сжималось от боли. Елена ни разу не засмеялась своим звонким, раскованным смехом. Улыбка, застывшая на ее лице еще в фойе, так и не сходила.

– Тебе неинтересно, Лена?

Улыбка наконец исчезла с ее лица. Елена молча закивала головой, не отрывая взгляда от экрана. В этот момент Арсен дорого заплатил бы, чтоб остаться с глазу на глаз с Симой, он только сейчас понял, что это была ее месть – злая, расчетливая, чисто женская.

– Может, пойдем домой?

Елена не удивилась, она словно ждала этих слов. Продолжая смотреть на экран, она молча отрицательно покачала головой.

Внезапно у Арсена стиснуло грудь так, что он чуть не задохнулся: он отчетливо увидел, как по лицу жены потекли слезы, оставляя на щеках влажные борозды, блестевшие в изменчивом свете цветного экрана.

Он достал платок и вытер ей лицо, а когда хотел убрать руку, Елена удержала ее и крепко прижала к груди.

За несколько минут до конца фильма, когда злополучного «Робинзона» выловили рыбацкими сетями и с помощью подъемного крана стали поднимать на палубу судна, служительница кинотеатра открыла выходные двери. Елена, давно ждавшая этого момента, вдруг встала и торопливо вышла на улицу. Арсен бросился за ней, взяв ее за локоть. На улице бушевал внезапно начавшийся холодный штормовой норд, яростно и шумно терзая деревья.

– Что с тобой, Лена, милая? – задыхаясь, спросил Арсен, с ужасом глядя на то, как Елена, обеими руками схватившись за живот, клонится вниз, одновременно пытаясь устоять под бешеным порывом ветра. – Лена!

– Скорей такси, – тихо произнесла Елена, кривя лицо от боли. – Кажется, раньше времени… Ты не бойся…

– Лена, родная, ты что…

– Ради Бога, такси… Пешком не смогу…

– Я сейчас… сейчас… – Ломая кусты желтой акации, росшие перед Дворцом культуры, Арсен рванул на проезжую часть улицы. Остановил какую-то частную «Волгу», повернулся, чтобы пойти за Еленой, но она уже дергала заднюю дверцу машины, пытаясь открыть.

Когда Елена в последний раз оглянулась на него, сопровождаемая пожилой санитаркой, и скрылась за дверью родильного отделения, и когда эта дверь бесшумно закрылась, – латунная скоба на ней сперва опустилась, потом опять поднялась, – Арсена вдруг ударила шальная мысль, что он никогда больше не увидит своей Еленочки. Он затравленно прошелся по пустому приемному покою, потом, вспомнив что-то, подошел к окошку регистратуры.

– Скажите, она больше не выйдет? – спросил он у молодой женщины в белом халате и шапочке.

– Вы о чем?

– Елена, моя жена…

– Нет, конечно, – с недоумением ответила женщина. – Вы что-то хотели ей передать?

– Извините, – сказал Арсен, – а что мне делать? Да, кстати… – Он потер лоб, вспоминая, потом покачал головой и сел на стул, точно зная, что хотел спросить о чем-то очень важном. Опять встал, мучительно вспоминая, что именно хотел спросить.

Дверь родильного отделения снова открылась, появилась та же пожилая санитарка, неся в руке какой-то сверток. Подошла к Арсену.

– А сумки или чего другого у тебя нет?

– Нет, а что?

– Вот, возьми.

– Что это? – с опаской спросил Арсен, отводя руки назад.

– Как что? Ее одежда, домой отнеси.

– А она? Она остается?

Санитарка оторопела.

– Да ты чумной, что ли?

– Понимаете, – вспомнил он наконец-то, – ведь ей еще не время. Всего семь месяцев!

– Ну, это уже не нашего ума дело. Дитё само знает, когда ему родиться. – Санитарка подошла к регистраторше. – Мань, у тебя там не завалялась старая газета? Завернуть бы это.

– Есть половинка.

– Давай половинку. До дому хватит. Мужик – он и есть мужик, ни кошелки, ни сетки, а жену привез, – ворчала санитарка, заворачивая в газету Еленину одежду. – Возьми вот и ступай домой. Тебе тут больше делать нечего. Утром придешь.

– Спасибо, – торопливо закивал Арсен, – большое спасибо… – И вышел, прижимая к себе сверток, пахнущий Еленой.

Выйдя на улицу и пройдя несколько шагов, он оглянулся. На обоих этажах светились окна. За одним из них была его Елена. За каким? Арсен озадаченно покачал головой и побежал по улице, освещенной неоновыми светильниками. На углу его чуть не сбил с ног порыв ветра. Людей на улицах не было, их словно разметало ураганным нордом…

Знакомый пятиэтажный дом… Как он сюда попал? Да это же по пути к больнице! Не раздумывая, сам не зная, зачем он это делает, Арсен взбежал на второй этаж, нажал кнопку звонка и не отнял пальца, пока дверь не открыли. В дверном проеме показался тот самый очкарик. Поправив указательным пальцем дужку массивных модных очков, спросил:

– Вам кого?

Арсен будто теперь только очнулся.

– Не знаю…

– Не понял…

– Простите… мне туда… на третий этаж… – пробормотал Арсен, непроизвольно пряча за спину сверток с одеждой. И стал спускаться, когда услышал за спиной мужчины голос Симы из глубины комнаты:

– Кто это?

– Не знаю, псих какой-то. Ему на третий этаж надо, а он пошел вниз… – Дверь захлопнулась с шумом на все пять этажей.

Вернувшись домой, Арсен долго еще сидел, не включая света. Боялся, что свет обнажит перед ним пустоту комнаты – комнаты, лишенной Елены. А за окном осатанелый ветер ломал и выкручивал ветки деревьев. Сквозь его завывания прорывались глухие раскаты волн штормового моря, разбивающихся о скалы на берегу. Такого урагана Арсен не помнил за восемь месяцев его пребывания в этом городке.

Наконец он встал, включил свет. Нет, было не так страшно, как думалось. На столе стояла фотокарточка Елены. Арсен улыбнулся, глядя на нее, потом взял, прижал к груди и прослезился.

Он лежал поверх одеяла в одежде, подставив под ноги табуретку, и спал, и не спал. В полудреме прислушивался к завыванию ветра, и сквозь это завывание иногда ему слышался голос Елены. Он открывал глаза, напряженно вслушивался в звуки, доносившиеся с улицы. Убедившись, что Елены нет, опять впадал в свинцовую полудрему.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Голос Елены прозвучал настолько ясно, что Арсен вскочил с кровати с бьющимся сердцем и прислушался. В дверь действительно стучались, тихо, едва слышно. Арсен рванулся к двери, распахнул ее. В темноте сразу узнал своего домохозяина – Вагифа Зейналова.

– Вагиф, ты?

– Арсен джан, извини, дорогой, я стучал тихо, не хотел Елену беспокоить.

– Елены нет, она в больнице, – замешкался Арсен, крепко пожимая его руку.

– Ты сказал – Елена в больнице? Зачем в больнице? Заболела?

– Вы, наверное, за ключами? Сейчас принесу, Мехрибан-ханум тоже приехала?

– Послушай, что с Еленой?

– Она в родильном. – Арсен принес ключи от дома, сказал застенчиво: – Ты прости, Вагиф, теща на три дня приезжала, мне пришлось у вас ночевать.

Вагиф возмутился:

– Слушай, ты совсем дурак, да? Я тебе что сказал? Я не сказал – пока мы в деревне, живите у нас? А ты что сделал? В этой конуре беременную жену держал, да? Вах, вах! Вот видишь, она заболела. Это разве правильно? Пойдем домой, там расскажи, что случилось, вах, вах!

Арсен помог Вагифу внести его багаж в дом. Один чемодан был тут же распакован, на столе появились яблоки, груши, виноград, гранаты: комната сразу наполнилась их ароматом.

– Кушай, Арсен джан, это все из нашего сада, мой папа вырастил, – сказала Мехрибан-ханум, придвигая к нему блюдо с плодами. Она выложила на стол глиняную чашу с золотистыми кусками сотового меда, сыр, масло – свежее, еще истекающее пахтой, напомнившее Арсену родную деревню Тонашен, две большие лепешки хлеба, поставила небольшой кувшинчик с вином и «армудки» – грушевидные стаканы для чая.

– Ешьте, сейчас чай закипит.

Арсен взглянул на свои часы.

– Какая еда, пятый час утра, Мехрибан-ханум!

– Какой пятый час, слушай? Рынок уже открыт, иду, а армянин Беник, продавец мяса, веселый парень, уже расхваливает свой товар. Телятина, говорит, только зарезали, ягненок курдючный, чуть ли не только родился, мясо парное. А курица есть, спрашиваю. Конечно, есть, отвечает, только ощипали. Точно, говорю, домашняя? Мамой клянусь, говорит. Деньги дал, купил. Спрашиваю – а варить ее можно? А он мне: твоя курица, что хочешь, то и делай. А ты говоришь – пятый час. Э, Арсен-гардаш^[12], кушать никогда не бывает рано или поздно, – весело заключила женщина.

– Послушай, сам говоришь – утро. Раз утро, значит, это завтрак! – вставил Вагиф, разливая вино по стаканам. – Ну, возьми, дорогой. И давай выпьем за то, чтобы наша Елена благополучно разрешилась и принесла нам хорошего, крепкого мальчика. И не думай, пожалуйста! Так уж природой установлено, чтобы женщины рожали детей, а мы немножко помогали им в этом деле. Ха-ха-ха, – он громко засмеялся. – Будь здоров!

– Да, Арсен джан, ты не беспокойся, что роды преждевременные, – заметила Мехрибан-ханум. – Такое часто бывает. Семимесячные дети крепкими растут! Совсем не надо беспокоиться.

– Спасибо, – вздохнул Арсен, – будем надеяться… – Он залпом выпил кисловатое, но вкусное домашнее вино. Его рука на миг застыла над горкой хлеба. Он вдруг отчетливо представил себе: пока он тут кайфует, Елена корчится в дьявольских муках и, зажав зубами край подушки, пытается унять рвущийся из горла крик, и слезы тихо катятся по щекам, оставляя влажные, блестящие борозды… Поймав на себе сочувственно-недоуменный взгляд хозяев дома, он спохватился и, взяв кусок лепешки, стал медленно жевать.

– Отчего же так неожиданно, Арсен джан? – опять заговорила Мехрибан-ханум. – Может быть, упала или тяжесть какую подняла? Или испугалась чего-то, нервничала? Ты, случайно, не обидел ее?

– Обидел. Сильно обидел… – глухо произнес Арсен, не глядя на нее.

– Ну, не будем об этом говорить! – нарушил Вагиф наступившую неловкую тишину. – Не надо. Это семейное дело, а в семье, сам понимаешь, разные вещи бывают. А ты, жена, особо свой язык не распускай! Обидел, не обидел – это дело молодых!

– Да я что… Я только хотела сказать…

– Ничего не хоти и не говори!

– Ты сперва послушай, а потом кричи! – рассердилась Мехрибан-ханум. – Я хотела сказать: когда Елена выйдет из больницы, вы будете жить в этой комнате, где мы сидим. Вот что я хотела сказать! – с победным видом она взглянула на мужа.

– Клянусь, честное слово, я всегда знал, что ты умная женщина. А твой самый умный шаг, что вышла за меня замуж! – резюмировал Вагиф, не удержавшись от смеха. – И правильно делала, поэтому я с одной и на всю жизнь, вот к чему старался твой Вагиф, а не как бомж – заглядывал в каждую юбку и каждую называл любимой. Арсен джан, клянусь солнцем над нашей головой, не бывает разницы в возрасте, бывает разница в уме, почти каждый день эта женщина удивляет меня своим умом! Вот совсем от нее не ожидаешь, а она удивляет! Скажи, пожалуйста, разве она не права? Зачем вам обратно идти в свою маленькую каморку, а? Вот эта комната и будет ваша! Ясно, да? Честно сказать, Арсен, мы с женой давно не слышали детского голоса в нашем доме. Теперь, слава Аллаху, услышим!

– Спасибо вам, дорогие мои! Вы удивительные люди. Если мы вас не стесним, конечно, Елене с ребенком здесь будет удобно. – Арсен встал. – Ну, я засиделся, а вам с дороги отдохнуть надо.

– А ты куда? – насторожился Вагиф, переглянувшись с женой.

Арсен ответил уклончиво:

– Уже светать начинает…

– Я пойду с тобой! – начал было настаивать Вагиф. Но Мехрибан-ханум спокойно положила руку на его плечо.

– Не надо, Вагиф. Пусть сегодня он пойдет один.

– Да? Хорошо. Пусть будет так, как ты говоришь… Мы с тобой еще успеем пойти, время есть.

Арсен вышел. Вагиф с женой проводили его до ворот.

– Когда ты вез ее в больницу, она очень сильно плакала? – забеспокоилась Мехрибан-ханум. – Молодым женщинам в первый раз страшно бывает, боятся…

– Нет. Она сказала: ты не бойся… Вот так и сказала. – Арсен поднял голову, посмотрел на предрассветное небо. – Ну, я пойду.

– Хорошая она, – заключила Мехрибан-ханум. – И красивая очень, и хорошая очень. И сердечная. Дай Бог ей здоровья. Малышу тоже.

– Мехрибан завтра передачу отнесет, – добавил Вагиф. – Ты не переживай, Арсен, все будет хорошо, потому что она хорошая девочка, душевная. Тот, у кого в душе солнце, будет видеть солнце даже в самый хмурый день. Клянусь, честное слово, всегда надо думать о хорошем, чтобы все было хорошо.

Арсен вышел за ворота. Медленно, нехотя занимался рассвет. Норд бушевал с нарастающей силой, яростно терзал деревья, гонял по холодному асфальту кучи сорванных почерневших листьев. Волны в штормовом Каспии с грохотом разбивались о берег. А в конце улицы гулко катилась гонимая ветром пустая консервная банка.

Двор больницы Красина был окружен высокой каменной оградой. Арсен постучался. Бородатый старик в пиджаке, поверх вышитой косоворотки, выглянул в решетчатую половину калитки.

– Тебе чего?

– Впусти, отец, там у меня жена лежит.

– Никак очумел ты, парень? Еще только шестой час утра! Приди позже.

– Не могу позже, мне на работу надо.

– Вот после работы и приходи. Ишь, приспичило!

– Ну открой же, отец, прошу тебя!

– Не положено, сказано тебе. Придешь в положенное время.

– Да не могу я в положенное время, пойми. Есть же у тебя совесть?

– Совесть? А шут его знает, может, и есть! Только она у меня не безразмерная, на всех не хватает, – отозвался старик и исчез.

Обескураженный ответом старика, Арсен постоял, не зная, как быть, потом сообразил и извлек из кармана трояк.

– Отец, может, по-хорошему откроешь? Вот, возьми.

Бородач опять появился, взглянул на трояк.

– Ты это мне взятку, что ли?

– Почему взятку? От чистого сердца…

– Ну, коли от чистого… Давно бы так. А то – со-овесть… – Лязгнул отодвигаемый засов, калитка отворилась. – Проходи. Только чур я тебя не пускал, сам перелез через ограду. Понял?

– Понял, понял. Возьми деньги.

– Трешка, что ли? Это много… У меня такса, рубель с носа.

– Возьми, возьми, у меня нет рубля. – Арсен торопливо сунул деньги в нагрудный карман его пиджака. – Только ты мне скажи, как пройти в родильное отделение? Вечером нас машина привезла, и я как-то…

– Жена, что ли, рожает? Вон он, родильный корпус. Как завернешь за лечебный, там с торца и вход.

Арсен поспешил по асфальтовой дорожке между деревьями, вбежал на крыльцо и толкнул знакомую дверь. Она оказалась открытой. В приемном покое та же пожилая санитарка сидела на стуле возле регистрации и, насадив на нос очки в металлической оправе, что-то вязала. Тихо, безмятежно позвякивали спицы. На скрип двери она подняла голову и взглянула на Арсена поверх очков.

– Никак обратно ты? – проговорила она, вопреки ожиданию Арсена, не сердито, а скорее сочувственно.

– Ну как там моя жена… Елена? – спросил он, кивнув на дверь родильного отделения.

Санитарка и регистраторша переглянулись между собой.

– Да как тебе сказать, милок… – начала было санитарка.

Ее перебила регистраторша:

– Да вы садитесь, отдохните, чего стоять. Вон стул.

– Ну говорите же… – прохрипел Арсен с мольбой, обессиленно опускаясь на стул. – Что с ней?

– Да не волнуйтесь. Ничего страшного. Роды оказались сложными… Ну, в общем, ей сейчас делают операцию… – сказала регистраторша.

– Какую… операцию?..

– Ну, сечение… кесарево… Вы не беспокойтесь, у нас очень опытный хирург. Все будет хорошо, честное слово! Да и сама операция нисколько не опасная.

– Ага… да, понятно… Давно начали?

– Да уже, наверное, кончили или кончают. Тетя Зина, узнайте, пожалуйста, как там.

– Я мигом. – Санитарка встала и, положив рукоделие на регистрационный стол, засеменила к двери.

Арсен достал сигарету, но регистраторша не дала ему закурить.

– Здесь нельзя. Пожалуйста, выйдите на крылечко и там курите.

– Ага, извините. – Арсен сунул сигарету в карман и посмотрел на дверь.

Прошла целая вечность, пока она вновь отворилась. Вошла санитарка и прямо с порога радостно сообщила:

– Все обошлось, слава Богу!

– Ну что? – спросила регистраторша.

– И сама живая, и дитё! Мальчик у тебя! Сын! Поздравляю!

– А операцию уже закончили? – снова спросила регистраторша.

– Уже! Осталось только зашить рану.

Зашить рану… Зашить рану… Все, что происходило до этой минуты, казалось Арсену чем-то невероятным, как во сне, когда знаешь – стоит только проснуться, все станет на свое место. Но два беспощадных слова в одно мгновение развеяли этот сон и вернули Арсена в действительность. И он с ослепительной отчетливостью увидел перед глазами страшный багровый шрам на нежной, как у младенца, белой коже до боли в висках родного ему тела.

Истерзанного, измученного тела его Елены…

В этот день работать он не смог, отпросился и пошел домой. Но и дома оставаться был не в силах. Как вода деревянную пробку, маленькая, наполненная пустотой комната без Елены вытаскивала его прочь. Он встал и пошел к Зейналовым. Вагифа дома не оказалось, но Мехрибан-ханум почти силком втащила его в комнату и принялась расспрашивать о Елене. И пока он, от волнения через силу выдавливая из себя слова, рассказывал, на столе появились тарелки с едой и знакомый глиняный кувшин с вином.

– Слава Аллаху, что все хорошо кончилось, – сказала женщина, дослушав его рассказ. – Дальше все пойдет совсем хорошо. Но тебе надо кушать, сил собирать. Вот, возьми говурму, огурцы свежие…

– Спасибо, Мехрибан-ханум, я ем.

– Э, нет, ты не так кушаешь, я тебя знаю! Надо уметь хорошо кушать, по-мужски! Вот, выпей вина, вино аппетит откроет.

Арсен выпил чайный стакан вина, потыкал вилкой в кусок холодной баранины.

Немного погодя он сказал:

– Мехрибан-ханум, я к вам по делу.

– Скажи свое дело, не стесняйся. Я не чужая.

– Честно говоря, все произошло так неожиданно, что я совсем растерялся. У нас ведь ничего не готово – ни для Елены, ни для ребенка. Может, вы посоветуете, что надо купить, и всякое такое, в общем.