Текст книги "Русская невестка"

Автор книги: Левон Адян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Елена оттолкнула от себя подальше, на середину стола, привезенные продукты и на высвободившемся уголке, сложив руки крендельками, прижавшись к ним лицом, мгновенно заснула тяжелым, тревожным сном. Но это длилось всего несколько минут. Или просто так ей показалось. В этой гнетущей тишине она невольно вспомнила тот день, когда поехала к нему, к Арсену, в Ленинград. Этот день сейчас ей казался очень далеким, будто из другой жизни. Он тогда закончил свой институт, и они долго гуляли под могучими лиственницами на Елагином острове. Елена живет тем прекрасным летним днем, сама не понимая, почему именно этот день так ее радует и что в этом дне было особенного, что запомнилось навсегда. Этот день она может воссоздать почти по минутам: проснулась, когда часы показывали только пять утра, нужно было успеть на ранний автобус. А там еще три с половиной часа в дороге. Ее огромным желанием было быстрее встретиться с Арсеном и как можно дольше побыть вместе, потому что вечером ей нужно было возвращаться обратно домой, а он через несколько дней навсегда уезжал к себе домой. Им обоим не было известно, когда они встретятся вновь и встретятся ли вообще?

У нее с Арсеном никогда не было встреч так далеко от ее родного дома. Это было впервые, когда он позвал к себе. Она была в растерянности оттого, что не успеет ему сказать многого. Она всегда писала ему и говорила по телефону, что ей не хватает того времени, которое нужно, чтобы все сказать: время летит безудержно. Ей постоянно хотелось чувствовать его рядом с собой, хотелось держать его за руку… Но в жизни не всегда может быть все так, как хочется, и она это понимала.

Накануне вечером Елена долго думала, что одеть, чтобы быть еще привлекательнее для него. Она хотела быть как никогда красивой и остановилась на необыкновенном серо-голубом летнем платье. Оно было длинное в пол, а ткань приятно облегала фигуру и, обнажая плечи, придавала ей какой-то особый шарм. К этому наряду подходила цепочка с красивой вязью, имевшая особенное значение для Елены, потому что куплена именно Арсеном; она ее никогда не снимала.

Елена все четко помнит: выйдя из метро, она глазами искала его в толпе, горя желанием как можно быстрее обнять, поцеловать, почувствовать то родное тепло, которого ей постоянно не хватало…

Красивый, смуглый, высокий – Арсен стоял на другой стороне улицы. Елена издалека увидела его и почти бежала навстречу, не обращая ни на кого внимания, и вновь, как при первой их встрече в Волхове, он сказал: «Какая ты нежная и красивая». Она знала: это так, потому что всегда ловила взгляды мужчин на себе, но с того дня, как впервые увидела его, в сердце был только он – Арсен. Он ей говорил там: «Я тебя люблю». Елена шутливо парировала: «Докажи». «Как?» – спросил Арсен. Елена рассмеялась: «Крикни, что любишь, чтобы во всем мире услышали». Арсен обнял ее, тихо шепнул на ушко: «Я люблю тебя». От этих слов сердце у нее замерло от радости. Улыбаясь, она спросила: «Почему так тихо и почему на ушко?» Он ответил: «Потому что весь мир для меня – это ты». И еще добавил: «У тебя очень красивые глаза, очаровательная улыбка и заразительный смех… Ты очаровательна, ты немного похожа на древнегреческую богиню, и твои родители заслуживают за тебя медаль». Потом сказал, что он никогда не был так счастлив, как при общении с ней. Вот почему этот день на Елагином острове так ей запомнился. Елена с Арсеном чувствовала себя спокойно и уверенно, с ним ей всегда легко, уютно. Она смеялась и радовалась, не было усталости от долгой дороги, все перекрывала радость встречи. Она чувствовала себя счастливой, что у нее есть он и что она может делать его счастливым.

Этот день выдался солнечным и теплым. Людей в парке было много; все радовались солнечному дню, и даже белка, которая выбежала им навстречу из зарослей, казалось, радовалась солнцу и просила чего-то вкусненького, нисколько не боясь. Потом они сидели в летнем кафе, и Арсен сразу же начал кормить ее клубникой. Елена знала, что Арсену нравятся ее губы. Она чувствовала, как он сходит с ума, когда смотрит на ее губы, поэтому никогда не позволял ей самой брать ягоду, это должен делать только он, наслаждаясь, наблюдая за ее губами.

В тот день они говорили обо всем и ни о чем. Они смеялись и шутили, целовались. Им было просто хорошо, и Елене не хотелось даже думать о том, что через несколько часов нужно будет уезжать обратно… Она хотела слушать Арсена, ей было ужасно приятно слушать его. Он говорил: «У тебя ослепительная улыбка, Ленуль, твое обаяние сногсшибательно, ты такая красивая и стройная, у тебя соблазнительные губы, я люблю тебя, потому что не любить тебя невозможно…» Елене хотелось, чтобы этот день длился дольше. Она слушала пение птиц, смотрела на голубое небо, радовалась той чистоте чувств и той большой любви к нему, которая поселилась в ее сердце…

Оглушительно загремел дверной засов. Елена испуганно выпрямилась, с сильно бьющимся сердцем, еще не сообразив, где она и откуда этот грохот. Потом вспомнила и посмотрела в сторону прохода. К ее удивлению, дверь не так сильно гремела, как послышалось сквозь дремоту и воспоминания. В коридоре раздались тяжелые шаги, в дверном проеме показался Арсен. Елена не сразу его узнала. Он был не в полосатой одежде, как ожидала она, а в черной робе из какого-то грубого материала, похожего на брезент, и в таких же брюках, для него коротковатых. Волосы у него были острижены под машинку, и надо лбом, между залысинами, странно и незнакомо белел старый, видимо, полученный еще в детстве, шрам. Его она на суде у него не заметила. Арсен стоял в проеме и смотрел на Елену удивленно и растерянно, на его смуглом осунувшемся лице застыла улыбка, напоминающая гримасу от сдерживаемой нестерпимой боли. Лена смотрела на Арсена, узнавая и не узнавая его, не в силах подняться и подойти. Сердце ее билось спокойно, ровно, и она боялась этого спокойствия, потому что знала, что так не бывает, в такие минуты люди плачут, обливаются слезами, замирают в объятиях друг друга. Арсен же стоял в дверях и смотрел на нее, словно не решаясь шагнуть внутрь, а за его спиной виднелся усатый солдат с автоматом за плечами и равнодушно глядел то на Арсена, то на Елену. Потом все же сказал:

– Проходи.

Как бы очнувшись, Арсен вздрогнул, обернулся к нему, потом, тяжело шаркая ботинками, пошел к Елене, все еще сидевшей с опущенными руками, обхватил ее за плечи, поднял с табуретки и стал целовать ее руки, лицо, волосы, шепча как заведенный:

– Ну что ты, Леночка, зачем ты?.. Ну что ты?

А Елена исступленно билась в его объятиях, всхлипывая без слез, тоже шепча:

– Ничего, я сейчас… я сейчас…

Железом громыхнула закрывшаяся дверь. Это привело их в чувство. Они обернулись назад – солдата там уже не было.

– Ну вот и хорошо, – сказал Арсен, выпуская ее из объятий. Елена вдруг засуетилась, стала перебирать принесенную ею снедь.

– Это тебе… курица… апельсины… чай индийский… вот сигареты, десять пачек…

Арсен смотрел на нее с недоумением.

– Да погоди ты с этим, Лен, – он взял ее за руки и усадил на табуретку, сам сел рядом, на другую. – Успеется, я тут с голоду не умираю.

– Да, конечно, потом, успеется, – согласилась Елена. – Я сейчас отнесу все на кухню…

– Не надо, оставь. Расскажи лучше, как ты сюда попала.

– А просто получила твое письмо, села в поезд и приехала…

Арсен усмехнулся.

– Действительно просто, села и приехала… Как дома?

– Дома все хорошо. И папа, и мама, и тетя – все поклон тебе передают.

– А остальные? – настороженно спросил Арсен, невольно понизив голос. – Ну, Мушег… – Назвать сестру он не решился.

Елена, успевшая прийти в себя, уловила в его голосе непривычную робость.

– Перед отъездом я была у них, Мушега дома не было, его по работе послали куда-то. А Арфик была дома.

– Как она?

– Хорошо. Поплакали вместе, потом она меня поцеловала, велела передать тебе, чтобы ты здесь ни о чем не беспокоился и не болел…

– Ты правду говоришь?

– Правду! – твердо ответила Елена, глядя ему в глаза.

Хотя все было иначе. Накануне отъезда она действительно пошла к Арфик, но та не захотела даже разговаривать с ней, лишь произнесла жестокие слова: «Ты в этот дом не приходи…» После гибели сына горе только сейчас начало ее ожесточать. Прежде было не горе: прежде было потрясение от случившегося. Горе приходит потом, а с ним и ожесточение, не без помощи тетки Ануш и свекрови – так думала Елена. Золовка тоже считала ее косвенной причиной случившегося. Доказывать обратное и взывать к здравому смыслу было делом безнадежным. «Но, может, что-то передать Арсену? Он же ваш брат, – пролепетала Елена, делая над собой неимоверное усилие, чтобы не расплакаться. – Ладно, я вам чужая, но он – ваш родной брат!» – «У меня нет брата, – обрезала Арфик, – был брат, теперь его нет. Так и передай ему!» Елена вздохнула и сказала: «Арфик, я ему этого не передам, вы это сказали сгоряча». И ушла, а отойдя от дома, горько заплакала. А здесь неуместно было рассказывать об этом Арсену, да и ни к чему…

Ее скованность окончательно прошла. Она встала, сняла с себя плащ, бросила на подоконник, потом деловито собрала со стола привезенные продукты и унесла на кухню.

Кухня была небольшая, двоим негде развернуться. Тут стояла новенькая газовая плита, но газ к ней подведен не был. Поэтому на плите стояла другая – старая, изъеденная ржавчиной электрическая плитка. Елена включила ее и поднесла ладонь к спирали. От плитки повеяло теплом.

– Исправная?

Елена вздрогнула от неожиданности, Арсен вошел в кухню бесшумно.

– О, еще как! – сказала Елена, грея озябшие руки.

– Здесь холодно, не топится, – Арсен робко положил ладони на ее плечи. – Кто же тебе помог пройти ко мне?

– Габриел Арутюнович. – Она коротко рассказала о том, как ехала с ним до областного центра. – Сперва, когда я сказала, что уезжаю, он даже в лице изменился, решил, что я уезжаю к своим. Но потом ничего…

– И тебе не страшно было входить сюда?

– Было немного, – призналась Елена, – особенно когда меня вели по двору…

– Здесь он называется «зоной», – усмехнулся Арсен. – Тут свой язык, свой современный сленг, на котором общаются в тюрьмах и лагерях. Главное на зоне – это вор в законе, идеал преступного мира, а мужик – опора вора в законе. В воровском мире каждый должен соответствовать своему образу жизни… Короче, этот двор называется «зоной».

Елена провела рукой по его небритой щеке.

– Ничего, зона так зона, как-нибудь перетерпим, правда?

Арсен глухо вздохнул и сказал:

– Тебе все-таки надо было уехать.

– Куда уехать? От судьбы не уйдешь, не уедешь. Она всегда с нами.

– Ну какая же я тебе судьба?..

– Дурачок, кто же ты?

Он взял ее руки, стал их нежно целовать.

– Бесстрашная ты моя…

– Я же к любимому мужу ехала, я к тебе ехала, я к тебе ехала бы и до Сибири, как жены декабристов сто пятьдесят лет назад шли за ними, потому что ты мой любимый муж, ты мое сердце и мое счастье. Разве сердце заставишь молчать, разве скажешь ему «довольно», оно будет любить и желать, даже если ему очень больно и очень страшно. – Елена смотрела на его склоненную стриженую голову со шрамом, непривычно белевшим под коротенькими, едва пробившимися волосами, и теплая волна материнской нежности медленно ее обволакивала. В эту минуту она чувствовала себя намного старше него. И, возможно, поэтому подумала о том, что ее появление здесь Арсен, похоже, возводит в ранг подвига. Это и смешило, и немного умиляло.

– Время – удивительная штука, – прошептала она. – Его так мало, когда опаздываешь, и так много, когда ждешь… Скорей бы ты освободился…

Арсен поднял голову и посмотрел на нее: ее сочные губы улыбались, но в синих глазах стояли слезы.

– Сколько тебе еще осталось? Три года и шесть месяцев…

– Меньше, Леночка.

– Как меньше?

– По закону, осужденный за преступления средней тяжести и легкие должен отсидеть не менее трети срока. Кроме этого, я тут, кажется, на хорошем счету, если так пойдет и дальше, меня могут выпустить на год или полтора раньше.

Она смотрела на него с нежностью и немного удивленно: в самом деле ему казалось, что три года – это не так много, или он неумело утешал ее? По сравнению с четырьмя годами, пожалуй…

– Как тебе тут живется, милый?

Арсен отвел взгляд.

– Тюрьма, Леночка… – начал он уклончиво, но, заметив, что она ждет более полного рассказа, добавил неохотно: – Кушаем, работаем, даже зарплату дают… и библиотека есть… кино показывают…

Он хотел на этом закончить, но не получилось. Елена ждала.

– Не то что на воле, конечно. – Он улыбнулся и сказал, глядя на раскаленную спираль электроплитки: – По трем вещам очень тоскую – по тебе, по родителям и по моим виноградникам.

– Мне разрешили с тобой остаться на целых три дня, – сказала Елена.

– Знаю, – кивнул Арсен и, выпустив ее плечи, прошелся по кухоньке, взял со стола яблоко, понюхал, опять положил на место. – Только ты… ты здесь не останешься.

Елена изумленно вытаращила глаза:

– Как это не останусь? Мне же разрешили!

– Тебе здесь не место, – упрямо произнес Арсен, болезненно морщась.

Елена обвела взглядом кухню:

– Почему это не место? – удивилась она. – Я уже здесь! Буду я здесь два часа или три дня, какая разница?! Подумать только, разве тебе будет плохо – прожить эти три дня в человеческих условиях? Вон сколько здесь еды, на целых три дня нам хватит, и даже останется. Это все Габриел Арутюнович. Я тебя как следует накормлю, и ты снова будешь нормальной упитанности. Разве ты не хочешь быть нормально упитанным? – И не дождавшись ответа, сама ответила: – Хочешь! Я же знаю, что ты хочешь!

Незаметно она переходила на шутливый тон, понимая, что лобовая атака ни к чему не приведет, как понимала и то, почему Арсен не хочет, чтоб она оставалась здесь на трое суток. В сущности, он уже ясно сказал: «Здесь не место для тебя». Елена догадывалась, что он чувствует себя не в праве оставлять ее здесь. Тюрьма есть тюрьма, и, с какой стороны ни смотри, ничего не изменится. Но ведь ему просто необходимо, чтобы она осталась, чтобы он хотя бы на три дня отключился от этой тюремной атмосферы, чувствовал ее рядом с собой, дышал одним с ней воздухом, это придаст ему силы и будет душевным подспорьем.

– Нет! – упрямо твердил Арсен.

Елена, пропустив это восклицание мимо ушей, продолжала в том же шутливом тоне, интуитивно чувствуя, что этот тон сейчас наиболее подходящий, поскольку подчеркивает естественное, обыденное ее желание остаться здесь, и в этом нет никакого подвижничества или самопожертвования.

– Я тебе тут такой уют устрою, что охранникам завидно станет, сами прибегут на огонек. Занавесочки на окна повешу… А ты не смейся, я тебе правду говорю!

Арсен и вправду не выдержал и тихо засмеялся, услышав про занавески. Он живо представил себе цветные занавесочки на окнах камеры свиданий и удивленно вытянутые лица надзирателей, когда они среди ночи нагрянут с проверкой. Нет ли нарушителей распорядка…

– Не дури, Лен…

– А я не дурю. Я серьезно говорю! Я как раз прихватила с собой мамин старый платок. Думала, если свидание не разрешат, то в этом платочке передачу тебе передам. Этот платок разорву надвое, пропущу по краешку нитку – нитка у меня тоже есть… Вот и выйдет занавеска. Вот я сейчас… – Она уже деловито принялась за дело, но Арсен помешал ей.

– Не положено, Леночка.

– Не положено? Занавески не положено? Это еще почему?

– Тут много чего не положено. Ты забываешь, что это тюрьма, а не санаторий. Ничего не получится, девочка моя, мы сейчас поговорим немного, перекусим, а потом ты отправишься домой.

– Как домой? – возмутилась Елена. – На эти три дня мой дом здесь! И никуда я не уйду, пока меня не прогонят силком!

Просмеявшись, Арсен сказал, что это произойдет очень скоро.

– Как только появится конвой, я скажу, чтоб тебя выпроводили отсюда.

– Не имеешь права! – вскрикнула Елена, сама еле сдерживаясь, чтоб не рассмеяться, не столько над своим наигранно-сварливым тоном, сколько над тем, что сейчас скажет. – Я твоя законная жена и приехала сюда на законном основании, мне начальство разрешило! И я имею полное право требовать, чтобы ты выполнил свои супружеские обязанности. За супружескую пассивность, я сама читала, английские женщины в суд подают на своих мужей!..

Вдруг она запнулась, с опозданием заметив, как улыбка гаснет на лице Арсена, сменяясь страдальческим выражением, и весь ее задор, все ее милое лукавство мгновенно улетучились, исчезли, словно их ветром сдуло. И осталось лишь то, что она чувствовала реально, если отбросить все наигранное, предназначенное для Арсена. Остались только усталость, тоска, боль от того, что все у них складывалось не так, как могло бы, и ее шутливый тон ни в чем не убедил Арсена, не обманул, он не подыграл ей, не помог, и вот она совсем выдохлась, у нее нет сил доиграть до конца.

Елена бессильно опустилась на табуретку, снизу вверх посмотрела на Арсена и, с трудом выдавливая из себя улыбку, сказала:

– Ну вот и вся я… Кончилась… Хотела как лучше, да, видно, не умею я как лучше… извини, мой хороший…

Арсен порывисто опустился на пол, уткнулся ей в колени, переполненный чувствами, обдавая ее ноги теплом своего дыхания.

– Прости, Леночка, ради Бога, прости…

Она приподняла его голову, прижала к груди и сама, приникнув губами к теплой жесткой щетине, стала гладить его лицо.

– Ну что ты, милый, за что же тебя простить?..

– Извел, измучил я тебя.

– Ты не меня, себя измучил, родной. С меня-то как с гуся вода, ничего со мной… – Она снова почувствовала себя намного старше него и сильнее. Опять эта материнская нежность теплой волной прошлась по всему ее телу. И именно это чувство, внезапное осознание своего глубокого внутреннего душевного превосходства в эту самую минуту, придало ей новую силу и мужество, чтобы сделать то, чего бы она никогда не решилась сделать, по крайней мере, при таких обстоятельствах. Обеими руками она приподняла его заплаканное лицо:

– Ну что ты, не надо, родной, ведь мы с тобой сильные мальчики, правда?

Она потянулась к нему, прижалась губами к его полуоткрытым сочным губам долгим и жестким поцелуем – действительно ли страстным или имитирующим страсть (она, вероятно, и сама этого не знала), это для нее уже было не главным, ибо главное было в другом: чтобы он не просто сознанием (это он и так знал), а каждой клеточкой своего существа, всеми своими чувствами – сколько их там, пять, шесть, десять, двадцать? – понял, что он не одинок в своем несчастье, что это несчастье разделяет с ним она, его Елена, даже если ее нет рядом. Настороженно выжидая, она вдруг с облегчением и чисто женским тщеславием ощутила, как рука Арсена неуверенно, почти со страхом, заскользила вверх по ее бедру.

– Об одном сейчас жалею… – произнес он тихо.

– О чем? О чем жалеешь? – быстрым шепотом спросила она, боясь, что к нему сейчас опять вернется ненужная, трижды проклятая трезвость. – О чем жалеешь, милый, любимый мой? Говори!.. – шептала она, на этот раз сознательно имитируя плотскую страсть.

– О том, что я не грубый, неотесанный дикарь, которому все равно…

– А ты на время стань дикарем! Грубым, неотесанным дикарем… Дикарям, наверное, легче живется, и тебе будет легко… Будь же дикарем! Обними меня, ласкай, как ты умеешь, я стосковалась по твоим ласкам, я их так люблю… – причитала Елена, закрыв глаза и чувствуя, как по телу пробегает легкая дрожь. Она уже почти не разыгрывала страсть, в ней медленно, очень трудно эта страсть рождалась. – Возьми меня на руки, милый. Помнишь, как ты это делал дома?

– Лена, Леночка, Ленуля, милая моя, Ленулик, сладкая, родная, – прерывистым от страсти голосом, задыхаясь от волнения, шептал Арсен, – я люблю тебя, я схожу по тебе с ума. Люблю, люблю и вожделею. Ты мое счастье, моя жизнь…

Обнимая и прижимая к себе тонкое, хрупкое тело Елены, он нетерпеливо ласкал руками ее плечи, спускаясь вниз по спине и ощущая еле заметную ложбинку меж лопаток, манящую трепетным естеством. Пылкие губы Арсена осыпали Елену нежными поцелуями, тело горело от возбуждения, а дыхание словно обжигало. А когда рука Арсена застыла на ее бедре, она вдруг сжалась от нахлынувшего страха, перемешанного с жаждой близости.

– Возьми меня на руки и ничего не говори…

Арсен выпрямился, легко поднял ее на руки и перенес на одну из кроватей, снял с нее туфли, торопливо, дрожащими пальцами стал расстегивать кофточку, лихорадочно целуя ее шею и плечи, радуясь, что сумел-таки вырваться из своей каменной скованности, и боясь, что в любую минуту его может вновь отбросить туда же. Нет, забыться, забыть, хоть на день, хоть на час – забыть, где ты, зачем ты здесь, погрузиться в сладостный омут нежданного, негаданного счастья…

Проклинаемая ими трезвость вернулась внезапно и грубо, с хамским смешком отбросив их за черту, через которую они с тяжким трудом пробивались. Громыхнула открывающаяся дверь. Елена быстро соскочила с кровати, одной рукой приглаживая волосы, другой придерживая на груди расстегнутую кофточку, руки же тряслись и не слушались ее. В дверях стоял какой-то немолодой уже солдат и, молодцевато поглаживая бритую верхнюю губу, беззлобно усмехался, глядя то на Арсена, то на Елену. Лена испуганно схватила за руку Арсена и стала незаметно, как ей казалось, разжимать его пальцы, непроизвольно сомкнутые в кулак.

– Без глупостей, – спокойно и, пожалуй, доброжелательно сказал солдат, заметивший этот кулак. – У вас все в порядке?

Пальцы Арсена спокойно разжались. Они с Еленой торопливо закивали в ответ.

– Если твоей жене захочется что-нибудь купить, лавка тут недалеко, во второй зоне.

– Спасибо, – сказала Лена, опять кивнув головой.

– Спасибо, гражданин начальник, – сказал Арсен.

Надзиратель повернулся, чтобы выйти, но у самой двери остановился и сказал:

– Сперва одеяло снимите с кровати… Не положено…

И вышел.

Кровь хлынула Елене в лицо. Она опустилась на краешек постели, прижала руки к щекам, полыхавшим, как в огне.

– Боже, стыд-то какой…

Морщась, Арсен неуклюже переминался с ноги на ногу, похрустывал суставами пальцев, не решаясь что-то сказать. Он чувствовал себя оплеванным. И осознавал свою вину перед Еленой за то, что поддался минутной слабости, так жестоко обернувшейся самым тяжким оскорблением, которое можно только придумать для женщины, тем более молодой и неискушенной в такого рода житейских сложностях.

Потоптавшись немного, он неуверенно, словно боясь спугнуть, провел ладонью по ее голове, тихо окликнул:

– Лен…

– Почему ты не запер дверь? – резко спросила она.

– Не на что запирать, Леночка.

– Как не на что – крючок, замок?

– Нету ни крючка, ни замка. Изнутри никак не запирается.

– Почему?

– Не положено, здесь тюрьма, Леночка, а не гостиница. Ты все время забываешь об этом. Ты и меня заставила забыть. Этого я себе никогда не прощу…

– Прости меня, родной. Я, наверное, последняя идиотка. Но я так люблю тебя! Кажется, вот сейчас распорола бы себе грудь, вложила бы тебя туда и увезла бы с собой далеко-далеко отсюда…

Арсен посмотрел в окно:

– Темнеет, Леночка, тебе надо идти.

– Да, мне пора… – деревянным, бесцветным голосом отозвалась Елена.

Внутри у Арсена все сжалось от боли. Лена уходила, сломленная духом, униженная. Но менять что-либо было уже поздно.

– Ты сказала, что у тебя есть телефон сестры Габриела Арутюновича?

– Да… – подавленно прошептала Елена, словно теперь только осознав, что уходит.

– В воротах спроси, откуда можно позвонить, пусть сразу же приедет.

Он поднял ее за плечи, помог надеть плащ.

– Не горюй, Ленуля моя, – сказал Арсен, целуя ее, – может, даже хорошо, что мы и через это прошли.

– Да, может, и хорошо… – тихо повторила Елена.

– Никто ведь ничего не знает.

– Да, никто не знает, – сказала Лена, застегиваясь на все пуговицы. Взглянула на Арсена внезапно сухими впавшими глазами. – Ну, вот… и встретились… А так хотелось побыть с тобой три дня… Не успела даже о твоих виноградниках рассказать…

– Там, наверное, Рубен Григорян меня заменяет?

– Тебя никто не заменяет, это он сам сказал. Он по-прежнему бригадир. Вот и все.

– Ты больше не приезжай, Леночка, пока я не отсижу свое. Я буду тебе часто писать.

Елена положила руки ему на плечи.

– Хорошо, мой родной, ненаглядный. Я больше не приеду. – Слезы текли безудержно, но она и не думала их утирать.

– Иди. Наверное, там, в зоне, встретишь того пожилого надзирателя, что привел меня сюда, вот у него и спроси, откуда позвонить, он скажет.

– Хорошо. Ты меня проводишь?

– Нет, Леночка. – Арсен заставил себя улыбнуться.

У Елены дрогнули губы.

– А-а-а… – понимающе протянула она.

Осмотрелась: ничего не оставила? Потерла лоб, силясь что-то вспомнить.

– Да, а что делать с едой? – она кивнула в сторону кухни.

– Не волнуйся, не пропадет, я все возьму к себе.

– Куда к себе?

– Туда, где я живу, – ответил Арсен, в последнее мгновение не сказав «в камеру». – Нас там пять гавриков, мигом слопаем.

– А они за что сидят?

– За дело, Лена. Одни от своей глупости, другие от ума.

– Как от ума?

– Один старик внес какое-то новшество в строительство туннелей, случилась авария, двое погибли, а его посадили. Причины всякие.

– Ага… Ну, я пойду…

Она порывисто обхватила его голову, поцеловала, потом прижалась лицом к его груди, замерла на несколько мгновений, закрыв глаза, затем быстро оттолкнула его и бросилась к двери.

Арсен обессиленно опустился на табуретку и сжал руками голову.

Эдуард приехал минут через сорок после звонка. Елена ждала его на автобусной остановке. Было холодно. Сырой пронизывающий ветер гнал тучи в сторону моря. Его резкие порывы сметали мелкий песок на пустыре за автобусной остановкой и несли на Елену, она отворачивалась, чтобы увернуться от колючих ударов. Леденящий холод проникал под одежду, и по телу Елены пробегала дрожь. Она инстинктивно расслабила мышцы, стараясь этим унять дрожь, однако через минуту все начиналось сначала.

Эдуард сразу заметил ее состояние, поэтому ни о чем не стал расспрашивать. Сказал только:

– Вам холодно?

– Да, – ответила Елена, не глядя на него.

Эдуард включил отопление, через несколько минут в машине стало тепло, но Елена по-прежнему, не вытаскивая из карманов рук, стискивала зубы, чтобы они не стучали. Холод тут был ни при чем.

До самого дома они ехали молча. Пожалуй, Елена немного оживилась, когда въехали в город. Заметив, что она проявляет некоторый интерес к вечерним улицам, Эдуард нарочно проехал по самым освещенным и многолюдным из них.

Когда они поднялись в дом, ужин уже стоял на столе, а электрический самовар исходил паром. Незаметно обменявшись с мужем коротким взглядом, Римма тоже ни о чем не стала расспрашивать Елену. Сказала, как ни в чем не бывало:

– Замерзли, Еленочка? На улице собачий холод.

– Холод у меня внутри. Я изнутри замерзаю.

– Я понимаю. Раздевайся. Я тебя сейчас горячим чаем напою.

Елена принялась было трясущимися пальцами расстегивать плащ, но внезапно сказала, словно сама только что удивилась произошедшему:

– Он не захотел, чтоб я там осталась!

– Он правильно сделал, Леночка, – сказала Римма, помогая ей справиться с плащом. – Он у тебя хороший человек и по-настоящему тебя любит.

– Я хотела, чтобы ему было хорошо…

– Лена, я уверена, он это и понял. Просто он не хотел, чтобы тебе было плохо.

Минут через десять они сидели за столом. Эдуард, наспех выпив стакан чаю, ушел по каким-то своим делам. Женщины остались одни. Убирая после ужина посуду со стола, они легко беседовали. Собственно, говорила только Елена – о себе, о своем родном городке, об Арсене, о Тонашене, в котором сейчас живет, о своем одиночестве с тех пор, как Арсена осудили: говорила взахлеб, боясь чего-то недосказать. Ей впервые приходилось изливать душу перед почти незнакомым человеком, и она чувствовала какое-то странное облегчение от того, что выговорилась, но не могла понять, откуда у нее взялась такая потребность: делиться с чужим человеком тем, что долго и медленно копилось в душе. Она не знала, что Римма обладала редким для женщин даром – умением слушать, а тут еще и поняла, что Елене нужно непременно выговориться, что не может это хрупкое существо, полуженщина-полуподросток, принявшая на себя столь тяжкую ношу, жить дальше без чьей-то если не помощи, то хотя бы сочувствия, которое в иные минуты становится душевной опорой, иначе может произойти непоправимое… И она, незаметно для Елены, с удивительным умением и тактом заставила ее заговорить. И это было самое важное, самое необходимое, что она могла сделать, чтобы хоть немного облегчить участь молодой женщины.

Поздно вечером, когда Эдуард вернулся домой, Елена уже могла улыбаться.

Вечером следующего дня Елена уехала, зная, что на вокзале ее встретит Габриел Арутюнович, и уже не чувствуя себя одинокой.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

С чемоданом и кошелкой в руках Елена вошла во двор, остановилась, осмотрелась так, словно ее не было здесь по меньшей мере полгода, хотя уехала всего третьего дня. Впервые с удивлением заметила, что деревья облетели и стоят обнаженные, их ветки тоскливо и глухо постукивают друг от друга, раскачиваемые ветром с Мрава-сар. Удивилась также, что пышной зелени огорода давно уже нет, из-за угла дома виднеется темно-серая сухая земля, с сиротливо торчащими жердями, которых она раньше здесь не замечала, потому что они были обвиты зелеными цепкими стеблями лоби с большими клейкими листьями. Голые сплетения винограда на голом же навесе перед верандой дома казались изъеденными пожаром, обуглившимися. Некому было даже огород перекопать… Заросли ежевики, огораживающие двор, совсем недавно радовавшие глаз черными красивыми гроздьями, теперь выглядели мертвыми и наводили тоску… У Елены больно сжалось сердце – на всем, что ее окружало, лежала печать неотвратимо надвигающихся запустения и упадка…

А может быть, было больно еще и от того, что никто здесь не встретил ее, не сказал доброго слова, не спросил, как положено в такие минуты: «Как ты доехала, как съездила?..»

Елена пересекла двор, поднялась к себе, толкнула никогда не запирающуюся на ключ дверь своей комнаты и ошеломленно замерла у порога, широко раскрыв большие озерно-синие глаза, в которых одновременно отразились и радость, и тревога, и еще что-то, чего она не успела ни понять, ни почувствовать до конца. Только и смогла выдохнуть:

– Дима?!

– Он самый, Ленуль!

– Ой, Димка, милый, приехал! – Елена порывисто бросилась брату на шею, как раз вставшему с постели, чтобы принять ее в объятия. – Даже глазам своим не верю, – лепетала она, тычась носом ему в шею, целуя его колючую щеку. – Когда же ты приехал?

– Да вот, третьего дня и приехал.

– Как третьего дня?

– Ровно через два часа после того, как ты уехала, уехала в Баку, в общем…