Текст книги "Русская невестка"

Автор книги: Левон Адян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Задумавшись, Мисак разглядывал заросшие травой могилы, наполовину зарывшиеся в землю старые надгробия, застывшие в камне бюсты, которые подобно наемным рабочим, напуганным милицией, едва высовывались из-за деревьев да кустарников. Очнувшись от мыслей, старик сказал:

– Смерть сама по себе ужасна. Но смерть совсем молодых людей, смерть ребенка… пламенем выжигает сердца родителей, и от этой боли до конца жизни не избавиться ни наяву, ни во сне. Человек живет и умирает, на памятнике ставится черта между рождением и смертью. А по мне, только эту черту и ставили бы, если действительно имеется в виду прожитая нами жизнь. Ведь большинство покоящихся на этом кладбище ни одного хорошего дня не видели. Раскулачивание пошло нам во вред. Работящих, трудолюбивых людей под видом кулаков переселили в Сибирь, присвоив их жилье, имущество. А те, невинные, затерялись в Сибири; никто из них обратно не вернулся. Война началась – так половина села отправилась на фронт, а вернулись единицы, и то раненые да искалеченные. Думали, закончится война, заживем по-человечески, а там новая напасть: всех тех, кто не по собственной воле в плен попал, но чудом спасся из германских концлагерей, погнали в степи Казахстана, в Сибирь, в наши лагеря, где еще ужаснее, еще жестче. Не знаю, как в России, а у нас те годы были бедственными. Невыносимый голод, люди ели корм животных – жмых, листья деревьев. Одеты были в лохмотья со множеством заплаток. С другой же стороны душил государственный заем. Так вот и было.

Передохнув, он глубоко вздохнул и добавил:

– Арсен рассказывал, что где-то в Африке есть страна, в которой на могиле покойника пишут не даты рождения и смерти, а только число хорошо прожитых дней, месяцев, лет. Кто не видел и дня хорошего, у тех на могиле вместо дат ставят черту. Нашим односельчанам можно ставить только черту, потому что мы, в этой нашей стране, ни одного дня не видели без страданий и мучений, ожидая, что скоро наступят хорошие дни. Но те хорошие дни для нас были подобны горизонту: чем ближе подходишь, тем он больше отдаляется. А ты так и живешь с надеждой на лучший день.

Мисак замолчал и долго смотрел в сторону Мрава-сар. Видимо, в мыслях он был там, в тех давно минувших годах.

– Человеку даны один рот и два уха, чтоб слышали больше, чем говорили, – после небольшой паузы заговорил старик. – Еще даны два глаза выше ушей, чтоб мы видели, а не верили каждому услышанному слову, – продолжил он. – А выше всего этого – мозг. То есть ум человека. Поэтому человек обязан думать, прежде чем говорить… Потому что перед тем, как причинить боль, подумай, вдруг эта боль сломает ему жизнь. Самые горькие слезы льются из глаз человека за те слова, которые он не произносил никогда, за поступки, которые не только не совершал, а даже понятия о них не имел.

Он надолго замолк, будто думал, продолжить мысль или нет. И тем не менее продолжил:

– Есть люди, от воспоминаний о которых сердце сжимается, как колючий ежик, а на глазах появляются слезы и грусть. Думаешь иногда: лучше бы я их не знал. Но это не так, даже наоборот, без них жизнь была бы пустой. Ведь они всегда рядом, сопровождают тебя всю жизнь, и ты этим богат. Много-много лет тому назад, то есть в прошедшие молодые годы, у меня был очень дорогой моему сердцу друг по имени Абгар. Мы работали на животноводческой ферме. Абгар только-только женился, жену его звали Тамар, из нашего села была. Сильно влюбленные, друг от друга они сходили с ума. Но счастье долгим не бывает, началась война, и все перемешалось. Меня на фронт не взяли, была тыловая бронь, а Абгара взяли. Когда вспоминаешь их расставание, волосы дыбом встают. Несколько раз обдавали Тамар водой, чтоб привести ее в чувство…

Глядя на далеко стоящие горы, старик палкой указал в их сторону и, немного подумав, со вздохом сказал:

– Это наши горы. Называются Мрава-сар. Изумрудные альпийские горы. Половина моей жизни прошла в этих горах.

Елена посмотрела на затерявшуюся в снегах высоченную гору Мрава-сар, которая вместе со всей горной грядой сливалась с серым туманным небом.

– Вон там, – не отрывая взгляда от этих гор, мечтательно повествовал Мисак, – ниже альпийских зеленых склонов, окутанных прозрачным туманом, там, где начинаются леса, есть много опустевших армянских деревень с высокими вековыми дубами, родниками, с заброшенными могилами, со старинными церквями, разрушенными во времена Ленк-Тимура, а может, позже. Говорят, из наших мест шах Аббас угнал в Персию триста пятьдесят тысяч армян, столько же увез Надир-шах… Наш Арсен все это знает, я не знаю… Так вот, – после короткой паузы старик продолжил, – в начале лета мы погнали скот на склоны Мрава-сар. Тамар, одетая в одежду мужа, словно не девушка, а парень, с коротко подстриженными волосами, настоящий удалец, пошла с нами, чтобы там, на ферме, заменить ушедшего на фронт мужа. Так и сказала: «Заменю Абгара, пока не закончится война и он снова вернется на ферму». Все вместе под дождем и градом мы пасли стадо, выполняли спущенные планы по сдаче мяса и молока: все для солдат, все для фронта… Потом вокруг Тамар стали ползти сплетни. То якобы она путается с заведующим фермой, то со счетоводом, а она невинна и чиста, как луч света. Наша Ануш в это время была председателем сельсовета. Вот она возьми да и поставь вопрос о поведении этого невинного дитя на собрании; вызвала ее с гор в село на товарищеский суд… Для совершения глупости достаточно одной минуты, а для ее исправления всей жизни не хватит. Тамар в село не спустилась… Помню как сегодня, вижу – сидит Тамар на камне, обхватив голову руками. Бледная, изменившаяся в лице, говорит: «Моя жизнь уже не имеет смысла. Ты – самый близкий друг Абгара, скажи, веришь, что в жизни я могу посмотреть на кого-нибудь, кроме Абгара?» – «Никогда не поверю». – «Благодарю, – откликнулась она, – так и передашь ему. – Помолчав, добавила: – Нет, этого не будет. Когда он услышит, что меня нет, не вернется». Неожиданно, взяв мои руки в свои холодные ладони, она поцеловала мои пальцы. «Что ты делаешь, Тамар?» – удивленно спросил я. Она отошла и, горько улыбнувшись сквозь слезы, сказала: «Когда Абгар уходил в армию, я видела, как он пожал твою руку, я поцеловала след его руки». Я не нашел слов для ответа, а она продолжила: «На этом свете мы никогда с ним больше не увидимся, потому что так было начертано судьбой. И тебя также не увижу, благодарю за доверие. Я устала оправдываться, устала от слез». Потом, сильно подавленная, продолжила: «Уйти, не оглядываясь, покинуть этот мир, уйти туда, где зла и горя нет, закрыть глаза – и больше не проснуться». Я не принял ее слова всерьез, шутил, что обещаю все это рассказать Абгару, как только он вернется с войны. Но ошибался в несерьезности ее слов… А наутро следующего дня она бросилась с высокой скалы вниз.

Мисак немного помолчал, потом долго смотрел в сторону Мрава-сар – видимо, в мыслях он был там, в тех давно минувших годах.

– Айрик, а тот влюбленный парень, ваш друг, вернулся с войны? – нерешительно спросила Елена.

– Нет, – глухо отозвался старик, закуривая следующую сигарету. – Погиб у какого-то белорусского городка.

И, наверное, в дополнение к сказанному, грустно добавил:

– Каким бы ты ни был, как бы ни жил, всегда найдется тот злой язык, который, исходя из собственного интереса или же по какой-либо другой причине, а может, из-за своего характера, захочет причинить тебе боль, даже получая иногда от этого удовольствие. Одним словом, не стоит доверять ушам, пока не видел глазами. Потому что бывает так, что ложь выглядит сильнее, чем сама правда… Я не говорю, что человеку верить нельзя, нужно верить, невозможно жить без веры. Но нужно верить и заодно быть осторожным.

Чуть подождав, добавил:

– Снизу увидел, что одна идешь, места себе не мог найти, пришел…

Опираясь на палку, он поднялся с места, сдавленно произнес:

– Много в нашей жизни зла, которое переворачивает душу… Пошли.

И спотыкающейся старческой походкой пошел впереди.

Елена еще раз с грустью оглянулась на Гришика, улыбающегося ей с серого гранита, и, обходя колючие кусты ежевики, молча поплелась вслед за свекром.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

И вновь, удивительно незаметно для других, но мучительно и трудно проходящих для самой Елены, друг за другом проследовали зима и весна с нежно-розовыми цветками, растущих под окнами персиковых деревьев. Затем промелькнуло беспрерывно жаркое лето и наступили первые осенние дни, солнечные и теплые. Елена по-прежнему работала на виноградниках. И нередко бывало, когда девчата уходили на перерыв, она неторопливо ходила вдоль кустов, увешанных тяжелыми гроздьями янтарных, пронизанных солнцем ягод «баян-ширея», «ркацители», «хндогни» или черных, с белесым дымчатым налетом ягод «тавриза» (научилась различать сорта). Прикасаясь пальцами к их странной упругой прохладе, удивлялась и немного обижалась на них, словно они совершают предательство по отношению к Арсену: его нет, а им хоть бы что, зеленеют себе, цветут, дают плоды… Но потом, вернувшись в стан бригады, прислушивалась к разговору подруг – сейчас, когда до сбора винограда оставалось несколько дней, девчата все больше говорили об урожае и все еще вспоминали Арсена добрым словом. Или директор совхоза, приезжая в бригаду, непременно спрашивал у Елены, нет ли вестей от Арсена, потом, озабоченно покачивая головой, признавался:

– Без него я как без рук, не хватает нам его…

– Вон же какой урожай, – говорила Елена, показывая на кусты.

Директор досадливо морщился и махал рукой:

– Это все еще он. А что дальше будет, не знаю…

И тогда Елену наполняла тихая гордость – нет, неправда, кусты не совершают предательства, просто они не знают, что Арсена нет, и не могут этого знать, потому что каждый из них носит в себе частицу его души, тепла его больших и сильных рук, его любви к ним. «И его любви ко мне, – улыбаясь сама себе, подумала она. – Ведь я люблю его, безумно люблю и он безумно любит меня, и на свете есть только одно счастье – любить его и быть им любимой». Тут же, то ли от нахлынувшей сентиментальности, то ли в душевном порыве, она заговорила о любви с Евгине.

– Я не знаю, что такое любовь, – со вздохом произнесла Евгине. – У меня ее не было.

– Любовь, – мечтательно продолжила Елена, – это внезапно возникший пожар, что сжигает тебя изнутри и потом все время тлеет. Это когда его нет рядом, ты ощущаешь пустоту внутри, а рядом с ним чувствуешь себя живой. Это когда постоянно боишься его потерять. Когда ты начинаешь ощущать каждой клеточкой дуновенье ветерка и трепет первой травинки, тепло первого утреннего лучика и прохладу вечерней росы, боль сорванного вихрем листка и звон весеннего ручейка. Начинаешь больше ценить близость любимого человека, его дыхание и прикосновения. Когда кажется, что ты знаешь каждую черточку на его лице и каждый изгиб его тела, но открываешь раз за разом что-то новое, боишься пропустить что-то очень важное, внимаешь каждому его слову и вздоху, радуешься его хорошему настроению и грустишь, когда он хмурится. А жизнь неумолимо бежит, унося в бездну минуты счастья, счастья быть рядом с тем, кого подарила сама судьба, без которого жизнь не имеет никакого смысла. И все это, Евгине, милая, родная, ты начинаешь понимать почему-то только тогда, когда он от тебя далеко и недоступен.

– Ты так красиво говоришь, джана, но я не все понимаю. Вернее, мало понимаю, но чувствую, что говоришь красивые, добрые слова. Ты такая умная. Откуда ты это все знаешь?

– Я люблю читать и много раньше читала. Волшебную силу имеют книги, Евгине: ты открываешь их, они – тебя. Я почти всю мировую литературу читала. И иностранных, и русских писателей, и писателей наших советских республик. Думбадзе, Друцэ, Айтматова. Айтматов мне очень нравится, он великолепный писатель. Прочитала все его вещи, одна лучше другой. Правда, книг армянских поэтов и прозаиков пока читала немного. Знаю лишь Сильву Капутикян и Асадова.

– А кто это такой?

– Асадов-то?

– Ну да.

– Эдуард Асадов – армянин, талантливейший поэт. Война началась через неделю после выпускного вечера, и он пошел добровольцем на фронт. Там получил тяжелое ранение: из-за осколка снаряда, попавшего в голову, у него было изуродовано лицо. В книжках на фотографиях он везде запечатлен в черной полумаске.

– Я его не знаю, – виновато потупилась Евгине, пожав плечами. – Но ты так красиво говоришь… Потом девчатам расскажу. – И, немного подумав, она добавила: – Если бы я могла так красиво говорить, то Габриел Арутюнович точно на мне бы женился.

– Да он же намного старше тебя, – посмотрев на нее со смущенной улыбкой, заметила Елена.

– А мне все равно, – с грустью отозвалась Евгине.

В десятых числах сентября начался сбор винограда. Елена по прошлому году знала, что это такое, и ждала этих дней, как самого радостного праздника. Это и было праздником. Такое веселое оживление, столько улыбок, смеха, радостных восклицаний наполняли Тонашен только раз в году – в дни уборки урожая. Все, кто мог стоять на ногах и двигать руками, – старые сельчане, дети семи лет и старше, даже женщины на седьмом-восьмом месяце беременности, все бухгалтеры, инженеры, экономисты, многие работники животноводческих ферм, механизаторы, полеводы, учителя обеих школ со своими учениками (занятия в эти дни отменялись) – все вышли на сбор, надо было успеть закончить, пока стояла хорошая погода!

Директор совхоза Габриел Балаян распорядился заколоть быка. В трех местах с утра горели костры, на этих кострах специально выделенные женщины в огромных казанах готовили хашламу^[9] для сборщиков винограда.

Елена, с садовыми ножницами в руках, двигалась на своем участке от одного куста к другому, аккуратно срезая тяжелые литые гроздья и бережно укладывая в большую плетеную корзину, которую двое молодых ребят забирали, как только она наполнялась доверху, а вместо ее ставили новую, пустую.

Умению выбирать кисти и срезать их ее научила Евгине, не отходившая ни на шаг, все время зорко оглядываясь по сторонам – не появится ли, упаси Бог, кто из Арсенова семейства, будучи готовой выцарапать глаза каждому, кто вздумает уговорить Елену вернуться в мужнин дом.

И все же однажды проглядела – когда объявили перерыв и все отправились обедать, а Евгине позвали, чтоб помогла разносить еду (ели, усевшись кто на чем мог, вокруг расстеленных прямо на земле вместо скатертей газет, на которых горками возвышались хлеб, огурцы, помидоры, миски с дымящимся отварным мясом со специями и овощами). Елена, уже сидевшая за столом в одном ряду со своими подругами по бригаде, весело шумевшими и выбирающими куски повкуснее, вдруг прямо перед собой увидела свекра. Тот, ловко орудуя одной рукой, обгладывал говяжью кость и, должно быть, еще не заметил Елену. Собственно, и она его не заметила бы среди множества людей, если бы Марго не шепнула на ухо: «Вон он, твой, радуйся…» Елена не поняла, о ком речь, потом увидела. Хотела незаметно встать и уйти, но испугалась, что это как раз привлечет внимание свекра. И тут Мисак, неожиданно потянувшись то ли за солью, то ли за огурцом, поднял глаза и увидел Елену. Несколько секунд они молчали, оба растерянные, смотрели друг на друга, не зная, как быть. Елена первая нашлась.

– Здравствуйте… – Хотела по привычке добавить «айрик», но не смогла.

Мисак грустно молча кивнул ей. Он был весь обросший и какой-то неухоженный, настолько, что в сердце Елены тихой болью шевельнулась непрошеная жалость к старику.

– От Арсена ничего нет, Лена? – угасающим голосом спросил он.

– Нет. – Елена отрицательно покачала головой. – Как вы живете, айрик? – На этот раз слово как бы выскочило само. Всеобщее радостное возбуждение, передавшееся Елене с самого утра, еще не совсем улетучилось.

Старик лишь устало махнул рукой. И в этом жесте, и во всем его облике было столько горечи, безысходности, что Елена, сама того не ожидая, решила про себя: если скажут «вернись» – вернусь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Елена шла по двору тюрьмы, сопровождаемая женщиной-конвоиром, которой нравилась эта слегка напуганная юная прелестница. Мелкий же страх Елены, рожденный в недрах памяти, заставлял озираться по сторонам, отыскивая чуть сгорбленную фигуру и нагловатое лицо ранее встреченного обитателя этого заведения, отпускавшего в ее адрес нелицеприятные реплики. Но короткий переход от ворот до места назначения в этот раз прошел спокойно, и она, облегченно вздохнув, входя в комнату для свиданий, робко спросила: «А занавески здесь можно повесить?» Женщина, широко улыбнувшись, сказала: «Вешай… и ничего не бойся, сюда никто не войдет, только муж, его сейчас приведут». И, еще раз улыбнувшись, вышла.

В углу стояла казенная койка, застеленная светлым покрывалом. От волнения сердце Елены стало учащенно биться, будто собиралось вырваться из груди. Внезапно решившись, она повернулась лицом к стене и закрыла глаза, в пылком трепетном ожидании почувствовать, прожить, ощутить, запомнить и удержать каждое мгновение со своим единственным, любимым, желанным… В этой звонкой тишине позади себя она услышала его шаги, дух мужского естества заполнил пространство с пола до потолка. Он подошел сзади, положил свои руки ей на талию. Елена замерла. Сильные руки любимого, подняв ее как пушинку, уложили на койку. Елена не открывала глаза, ее неожиданно пленила эта игра. «Милый, родной мой, счастье мое, – шептали ее припухшие сочные губы, – люби меня, любимый мой, единственный…» Желание быть в его власти накатывало волнами, обращая легкий румянец в пурпур стыда и вожделения, заливший ее лицо и шею.

И в ту же минуту Елена ощутила неистовый напор сильных рук. Они почти рывком срывали с нее одежду, а жаркие губы, не давая опомниться, впивались дерзкими поцелуями в ее уста, вызывая стенания сладострастия. Приятная тяжесть мужского тела вдавливала ее хрупкий стан в кровать, которая жалобно поскрипывала от своей участи. Елена же, не помня себя от нахлынувших эмоций, обнимала тугой торс мужа, все больше и больше оголяя его. Он, не произнося ни слова, – видимо, ему тоже нравилась эта выдуманная ею игра, – ласкал груди Елены, отчего соски становились тверже, наливаясь силой плотского желания, а она сама трепетала от возбуждения и волнительного ожидания.

Дыхание Елены то прерывалось, то учащалось, ее бросало то в жар, то в холод, она отчаянно хваталась руками за простыню, когда он покрывал ее плечи, грудь, живот поцелуями. Легкое бесстыдство и страсть, слившись воедино, уносили мысли о нахождении в тюрьме в тартарары, уступая место безумию овладения друг другом. Елена, упиваясь каждым мгновением, повторяла пересохшими губами: «Милый мой, родной… люби меня, люби сильно… ведь я твоя, я вечно твоя. Я так соскучилась по тебе, по твоим рукам, губам, ласкам… Делай со мной что хочешь, я в твоей власти, единственный мой».

В висках стучали серебряные молоточки, зашкаливающий пульс рвал вены, горячее дыхание безмерно любимого мужа, его мягкие губы на коже Елены, его шершавый влажный язык заставляли ее сдавленно стонать от наслаждения и вновь и вновь сливаться в единое целое, прорастая побегами безудержной страсти, соединяющими не только пылкую плоть, но и истосковавшиеся в разлуке сердца. Очередной порыв его причинил Елене острую боль. Она резко открыла глаза и увидела оскаленное лицо того заключенного, встречи с которым боялась еще тогда, во дворе, когда шла на свидание с Арсеном. Она, мгновенно его оттолкнув, попыталась отстраниться от мужчины, овладевавшего ею все жестче и безжалостнее, уже не лаская, а утверждая свою власть над ее разгоряченным телом. В глазах у Елены потемнело от осмысления произошедшего, и громкий утробный крик вырвался из ее груди…

Она металась по постели, извиваясь всем телом, пока теплые, почти материнские руки и вкрадчивый голос Евгине не вернули ее к действительности, растворив блаженство и инстинктивный страх, навеянные сном. Елена, тяжело дыша, села на кровати, озираясь вокруг, будто не до конца понимая, где она находится. Евгине же, подавая ей кружку с водой, спросила: «Что, плохой сон видел, да? Джана, ты испугался, да?»

Дрожащими руками поднеся кружку ко рту и сделав несколько глотков, Елена смогла лишь утвердительно кивнуть головой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Две праздничные, полные веселого возбуждения и радости недели, отпущенные на сбор винограда, пролетели быстро и незаметно. Елена после них сразу оказалась как бы выброшенной из жизни села и теперь чувствовала странную душевную опустошенность. Дни, недели, месяцы, одинаковые в своей безликости и незаполненности, сменяли друг друга, ничего не меняя вокруг. Потому что единственное, что смогло бы изменить унылую монотонность течения времени, ускорить его, наполнить смыслом и содержанием, – это весточка от Арсена. Но ее не было, этой весточки, и неизвестно было, где он сейчас, жив ли, нет…

Так прошла осень и миновала зима – снежная, холодная, трудная и такая непохожая на русскую зиму.

Запахло весной – сперва робко, неуверенно, но с каждым последующим днем она приносила с собой что-то новое, радующее глаз и сердце. Елена выходила на веранду, зябко кутаясь в теплую шаль, – мартовское утро было все еще холодным, с заснеженного Мрава-сар тянуло морозцем и запахом снега. Она часто вглядывалась во двор – появилось ли еще что-то весеннее? И, радуясь, сама того не замечая, улыбалась, увидев как всюду, в разных уголках двора проклевывалась первая травка – еще слабенькая, неокрепшая, бледненькая, но уже одним лишь своим появлением на свет хоть немного менявшая облик земли.

Елена смотрела на старый орешник посреди двора и не могла понять, что же в нем изменилось: то ли на ветках появились первые, совсем крохотные, еще не сформировавшиеся, на первый взгляд, почки, то ли кожица на ветках приобрела первые весенние зеленые прожилки.

И солнце, всю зиму холодное и тусклое, теперь ожило и засияло ослепительно и радостно так, что к полудню земля по всей долине, обласканная его теплыми лучами, оттаивала, разомлевала; от нее медленно поднимался прозрачный пар, к вечеру густеющий настолько, что за ним с трудом проглядывались горы.

И сама Елена явственно ощущала каждой клеточкой: ее тело, долгие месяцы скованное холодом тревоги и отчаяния, теперь медленно наливается трепетной жизнью, напоминающей о себе, сперва робко, неуверенно, как те первые, еще не окрепшие травинки. И с каждым новым днем все сильнее и сильнее бьется в ней безотчетная и тревожная радость, от которой хочется смеяться и плакать, шалить и дурачиться на людях – и в то же время от людей прятаться как можно дальше, забившись в укромный уголочек, чтобы побыть одной… Хотелось обнять и вобрать в себя этот чудесный, солнечный, голубой мир или самой раствориться в нем. И захватывало дух, когда она смотрела на открывавшуюся необъятную даль, на вздыбленные горы с пятнами снега на склонах, изрезанных трещинами, на долину с квадратами черной, только что распаханной земли…

И во всем этом преобладало одно большое, ничем не оправданное чувство, которое вносило смысл в ее существование и придавало прелесть всему тому, что ее окружало и что она видела ежедневно. То было ожидание этого большого и хорошего, которое если не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра, но непременно случится… ну никак невозможно, чтобы не случилось! Она и сама не знала, чего ждала. Просто ждала! Ждала – и все! Ждала, потому что ждалось. С этим чувством она вечером ложилась спать, с этим же чувством начинала новый день.

И дождалась…

Случилось это в начале апреля. В тот день Евгине рано вернулась с фермы. Уже четвертые сутки не прекращающийся дождь превратил в жидкое месиво все улицы, дороги и землю под виноградниками, да так, что к кустам невозможно было подойти, поэтому многих девчат из бригады отправили временно на животноводческие фермы. Бригадир уже второй день освобождал ее от всяких работ.

Почти на подходе к дому Евгине встретила сына сельского почтальона – Мамикона, которого все называли Мамиком. В ненастную погоду, когда у отца разыгрывался ревматизм, Мамикон сам разносил почту.

– Мамик! – окликнула Евгине. – Не от нас ли идешь?

– От вас, – весело отозвался он. – Письмо принес.

– От кого письмо?

– От дяди Арсена!

– Да что ты! – обрадовалась Евгине. – Вот радость-то девочке! Уж так ждала этого письма, бедняжка, так ждала, что и сказать невозможно! Молодец, Мамик. Сколько месяцев не получает писем, истосковалась совсем.

– Ну, я пойду, у меня еще вон сколько почты!

– Иди, Мамик джан, смотри, чтоб дождь тебя не промочил.

– Так ведь дождь уже совсем кончился, – сказал Мамик и побежал дальше по размокшей улице.

Евгине заспешила домой, словно ей самой пришло это долгожданное письмо. Распахнула дверь, уже с порога воскликнула:

– Елена, письмо, да? Ну, поздрав… – и осеклась, не договорив до конца. – Елена, Лена, что так?..

Елена стояла там, где, вероятно, только что читала письмо: письмо лежало на полу. Глаза ее были широко и как-то бессмысленно раскрыты, бескровное лицо не выражало ничего, кроме страха.

– Евгине… Это ты? – произнесла она, глядя мимо Евгине, куда-то поверх ее головы и чуть в сторону.

– Конечно я! Не видишь, что ли? – откликнулась та, бросаясь к ней. – Что с тобой, Лена?

– Кажется, я ослепла… ничего не вижу…

– Что-о? Лена, что ты говоришь! – вскрикнула Евгине, уже догадываясь по ее пустым, ничего не выражающим глазам, что та говорит правду.

Елена вытянула руку, поводила ею по воздуху.

– Ты где? Дай твою руку… Отведи меня к тахте, а то я уже забыла, где стою, боюсь наткнуться на печку. Ты не бойся, это скоро пройдет… Ты только не бойся…

Голос ее звучал отрывисто и пугающе спокойно. Евгине обняла ее за плечи, подвела к тахте, усадила.

– Елена, ты совсем не видишь, да? – Евгине в это не верилось. – Совсем, совсем, да?

– Совсем, Евгине, где окно? На улице светло?

– Слушай, конечно, светло! Еще только три часа дня! – сказала Евгине, размазывая слезы по лицу. – Лена, что же было? Такое с тобой еще было, да?

– Да… Ты не плачь, ты только не плачь, это у меня скоро пройдет… Года четыре назад со мной уже случалось такое. Возле нашего дома машина сбила папу… Я как раз выходила со двора… Думала, папу насмерть… Закричала. А потом в глазах у меня стало темнеть, темнеть… И стало совсем темно. А у папы только плечо вывихнуто было и ушиб ноги от падения… Евгине, ты что, опять плачешь? Не надо, милая, я же сказала, это пройдет. Тогда у меня через два дня прошло…

– Лена, Лена… тогда папа под машин попал, а сейчас кто под машин попал, а? Лена?

Елена смотрела в сторону, поверх ее головы, немигающим, остановившимся взглядом.

– Арсен… – произнесла она тем же отрывистым, пугающе спокойным голосом.

– Что Арсен? Что с Арсеном? Лена…

Но вместо ответа Елена принялась шарить руками по домотканому ковру на тахте.

– Письмо… Где письмо?

– Здесь. – Евгине быстро встала и подняла с пола письмо. – Вот. Это кто писал? Не Арсен?

Елена ответила не сразу.

– Понимаешь, когда я прочитала письмо, мне показалось, кто-то сзади сильно ударил меня по затылку. – Елена поднесла руку к голове. – Вот сюда… Очень больно было… Так больно, что я закричала… Потом… не помню… Кажется, я закрыла глаза. А потом, когда опять открыла, все уже было темно, я ничего не видела… Понимаешь, Евгине, он отказывается от меня… Арсен отказывается от меня. Он говорит, что я… будто я… только, прошу тебя, никому ни слова об этом, ладно? А то ведь стыдно же! – Елена перевела дыхание и коротко пересказала содержание письма, опуская места, касающиеся самой Евгине.

Арсен писал, что знает: Елена ушла из дома с благословения Дмитрия и сейчас живет у Евгине.

«Вот уж не ждал от него такой подлости – мог бы сообразить, что своим уходом ты втаптываешь в грязь не только моих родителей, но и меня. Я вполне допускаю, что тебе у Евгине куда как свободнее живется, не правда ли?.. Но, по мне, уж лучше бы ты вспомнила о простой порядочности и уехала бы в свой Волхов. Все равно ничего хорошего из нашей встречи уже не будет, ты слишком многое себе позволяла…»

Почти не слушая ее, Евгине смотрела на Елену, на ее немигающие, незрячие глаза. Она никогда не видела, чтобы вот так, ни с того ни с сего, человек, только что нормально видевший, вдруг ослеп. Она не верила собственным глазам, но убедилась, что такое возможно.

Но смысл сказанных Еленой слов постепенно дошел до ее сознания.

– Что-о? Арсен отказывается?! Не верь! Лена, не верь! Это они написали ему! – Она опять перешла на русский. – А он, дура такой самаседчий, тебе написал такой ерунда! Я сейчас пойду к ним, я им покажу!

– Нет, нет, что ты, Евгине, пожалуйста, не надо никуда ходить! – испуганно отозвалась Елена, хватая ее за руку. – Это ничего не изменит, я сама напишу ему, объясню… А что я ему объясню, сама не знаю… – Елена безнадежно развела руками, произнеся с недоумением: – Но ведь не может он вот так просто взять да и отречься от меня! Это же слишком жестоко. Ведь он знает, как я его люблю. Боже мой, люблю сильнее всего на свете! За что же он так?

Елена вдруг замерла, словно прислушиваясь к чему-то.

– А как он узнал, что я живу у тебя?

– Не знаю, – растерянно проронила Евгине. – А правда, Лена, как узнал? Значит, это они написали ему, эти старухи!

– Но они же не знают его адреса – с тех пор, как я была у него, он не написал ни одного письма…

– Значит, он написал…

Иного объяснения, собственно, и не было. Арсен написал родителям (или Елене), родители скрыли письмо, а Арсену сообщили, что Елена сейчас живет у Евгине, и уж наверняка кое-что от себя добавили, раз Арсен вспомнил в письме о Рубене Григоряне (в своем пересказе Елена не стала упоминать его имя).

Елена вдруг прижала обе руки ко рту, словно заталкивая назад рвавшийся из горла крик.

– За что так, а? Ведь они же знали, как я ждала его письма!

Евгине схватила ее за плечи и прижала к себе.

– А ты плачи, Лена, плачи, – с глазами, полными слез, говорила Евгине, – плачи, роднинки, обизателно поможет.

– Чему поможет?

– Я разве знаю? – шмыгнула носом Евгине. – Но когда плакаешь, сердца легкий становится.

– Нет, Евгине, у меня уже нет сил на это. И слез нет. Я как будто иссохла вся…

– Что сделать для тебя, Лена джан? – спросила Евгине, снова перейдя на армянский. – Что мне делать, чтоб тебе немного полегчало? Ты только скажи. Лена, я все сделаю! Ты только скажи, я не могу видеть тебя такой!

– Ничего не надо, милая, ты и так намучилась со мной. Я знаю, ты сейчас больше меня страдаешь… Я так жалею, что навязалась тебе…

– Лена, не смей так говорить!

– Нет, правда, лучше бы я тогда уехала с Дмитрием… – Они немного помолчали, прижавшись друг к другу, не зная, о чем говорить и что делать. Потом Елена отчеканила: – Когда мне станет легче, ты передай как-нибудь Габриелу Арутюновичу, что я хочу его увидеть.