Текст книги "Русская невестка"

Автор книги: Левон Адян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

– Видишь ли, Арсен там все эти четыре года не останется. Ну, побудет два, от силы три года… Я уверен, тебя никто не осудит, если ты на это время поедешь к своим, там отдохнешь, придешь в себя…

– Мне об этом сегодня сказал Арсен. Когда мы прощались, – перебила его Елена.

– Догадываюсь, – сказал директор, – иначе не затеял бы этого разговора. Арсен мог сказать это из естественного чувства благородства, что ли, порядочности. Сказать, а в душе бояться, что ты так и поступишь…

Директор умолк, чувствуя, что сам запутывается. Он решил больше не возобновлять этого разговора, неожиданно оказавшегося трудным. Он пристально смотрел на дорогу, хотя она была совершенно свободна на целых два километра вперед, и думал о том, что, в сущности, он уже сказал то, что хотел сказать, и Елена его поняла.

Когда вдали появились первые дома, прилипшие к склону горы, директор все же не выдержал – чуть скосив глаза, коротко взглянул на Елену так, чтобы она этого не заметила, и удивился.

Елена едва заметно, лишь уголками губ, улыбалась, глядя на приближающееся село. И неожиданно покачала головой из стороны в сторону, как бы отрицая что-то. Жест этот был непроизвольным, не предназначенным для постороннего взгляда. Может быть, именно поэтому он оказался более чем красноречивым. Елена и не подозревала о своем жесте, оттого и не знала, что директор заметил его. Но, вспомнив, что не ответила Балаяну, а тот, наверное, ждет, сказала:

– Но ведь я сама выбрала себе эту долю. Мне и идти свой путь под тяжестью креста.

Директор молча положил ладонь на ее руку и слегка прижал.

А доля вышла и впрямь нелегкая. И не в том дело, что мужнина родня после пережитого несчастья стала хуже относиться к Елене; вроде бы даже отец Арсена стал поглядывать на нее холодно, и Елена уже не могла, в случае необходимости, обратиться к нему за помощью. Пару раз она все же пыталась это сделать, но старик досадливо от нее отмахнулся. Или так показалось. Все в ней было не так, все было плохо: и одевалась она не так, и говорила не так, и смеялась не так, и молчала не так, и стирала, и гладила, и подметала, и готовила – все было не так, чтобы было по душе родне Арсена. Причиной несчастья, случившегося в тот дождливый день, теперь готовы были признать ее не только родные мужа, но и многие сельчане, поскольку все уже знали, что мальчик был очень привязан к Елене и в тот день шел к ней. С легкой руки Ануш по селу пошло гулять жестокое слово «приворожила».

Вообще-то, к этому слову многие сельчане относились с оттенком иронии, но тут был особый случай. Тут ворожба была явная, иначе зачем бы мальчику в такую ужасную погоду пускаться в путь только для того, как уверяют, чтобы заниматься русским языком (иным детям в тот дождливый день не довелось даже в школу пойти). И дураку понятно, что тут без ворожбы или какой-то другой чертовщины не обошлось. Тетка Ануш, умная все-таки женщина, что ни говори, когда еще предупреждала, что эта приезжая синеглазка накличет беду на голову мальчика. Вспоминали и про град, побивший подворье сельчан, но не тронувший совхозные угодья (даже противоградные установки перестали действовать). Вспомнили и о том, что самые злые собаки загадочным образом при виде Елены становятся смирными. Ставший всем известный случай с волкодавом, укрощенным Еленой во дворе Мисака, и слова о том, что ее все кошки да собаки любят потому, что она ведьма, теперь обрели особое, весьма определенное содержание, надежно подпитываемое к тому же присутствием логики, хотя здравый смысл начисто разбивал видимость логики, как сухой ком глины о бетонную стену. Логика эта была до ужаса проста: жили четыре уважаемых человека, жили дружной семьей, никого не обижали, и никто их не обижал. Но вот вошел в эту семью новый человек – и все в ней пошло шиворот-навыворот, обрушились на этих четверых беда за бедой, горе за горем, скандалы, крики, брань… Не станем грешить, говоря, что Елена плохой человек, может быть, даже очень хороший, но ведь именно с ее приходом, с первого же дня ее появления здесь, в этой дружной семье, все пошло прахом. Чужая семья – такие же потемки, как и чужая душа, что на поверхности лежит, о том и говорим, а что внутри делается – никто не знает, не разглядишь ведь…

Вот так и получилось, что Елена оказалась в самом центре пристального внимания сотен людей, живших вокруг нее. И каждый ее шаг, каждый поступок, даже жест подвергались строгой оценке, разумеется, чаще всего – пристрастной, то есть толковалось как угодно – и вкривь, и вкось. К примеру, чему она только что смеялась? Мужа осудили на четыре года, а ей – ничего, даже весело! Или как она посмела улыбнуться вон тому парню? Неспроста ведь! А вчера поздно домой вернулась! Почему? А позавчера на машине того-то поехала в райцентр, а дорога длинная – сорок пять верст туда, сорок пять обратно, и все по лесу, вдоль реки, много всяких там завлекательных родников и тенистых чащ, скрывающих от посторонних глаз… Долго ли молоденькой, смазливой, всем улыбающейся («знаем мы эти улыбочки…»). На лице всякая там пудра-краска («знаем мы, кто и для чего ими пользуется»), муж далеко, детей нет, а родители на том конце земли, им оттуда не видно, что тут их дочка вытворяет, а ей это и надо, потому как – свобода! Теперь понятно, почему она отказалась уезжать к своим…

О, они знали все, эти люди! И ссылались при этом на свои годы, седину и прочие неопровержимые доказательства, против которых не попрешь.

И выходило: уехать к своим – плохо, не уехать – еще хуже. И Елена ломала себе голову, не зная, как себя вести, чтобы не давать повода для сплетен, как шагнуть, как повернуться, как слово сказать, чтоб его невозможно было истолковать по-дурному? Надеть на себя траур по живому мужу и не выходить из дому? Но ведь это значило бы есть хлеб, тобой не заработанный. Нет, крестьянский хлеб – горький хлеб, полит потом и кровью, он застрянет в горле, если не приложить к нему руку.

И она продолжала работать в детском саду.

Но, как говорится, беда приходит не одна, вскоре ей пришлось оставить работу.

Был пасмурный день начала весны, темные, набухшие влагой тучи висели над селом. Побоявшись, что в любую минуту может пойти дождь, Елена в этот день не повела детей на прогулку. Пока они гуляли во дворе, Елена помогала тетке Лусик управиться с обедом: чистила картошку, резала лук, капусту, время от времени выходя во двор, чтобы взглянуть на детей.

Выйдя во двор в очередной раз, Елена заметила, как одна из девочек – Света, единственная блондиночка во всем селе, – привалившись боком к стене, как-то странно, судорожно дергала плечами и головой. Елена сперва подумала, что кто-то из детей обидел ее и теперь та плачет. Но девочка не плакала, ее рвало. Елена испугалась, решив, что девочка чем-то отравилась. Подняла ее на руки и внесла в дом, села, положив ребенка на колени.

– Света! Светочка, миленькая, что с тобой?! Тетя Лусик, у нас есть простокваша? – Но, сообразив, что старуха не поняла ее, уточнила: – Ну, мацун, мацун есть? Мацун!

– Мацун есть. Сейчас!

Девочка все еще лежала на коленях Елены, которой до слез было больно смотреть, как это маленькое прелестное тельце судорожно дергалось в ее руках. Девочка закатывала глаза, смотрела на Елену со страхом, силясь что-то сказать. Мелкие бисеринки пота выступили на ее бледном личике.

Тетя Лусик вернулась с мацуном, Елена взяла стакан, стала поить девочку, но та, сделав два глотка, опять забилась в очередном приступе рвоты.

– Дохтур надо, – сказала тетя Лусик.

Елена отнесла девочку в соседнюю комнату, уложила на кроватку. Ее почему-то больше всего пугало то, что девочка не плакала. Она была уверена, что при отравлении бывают сильные рези в животе, это очень болезненно, ребенок должен плакать. Но девочка не плакала, а только закатывала глаза и бессмысленно смотрела куда-то на потолок, словно знала, что сейчас наступит очередной приступ тошноты, и осмысленно ждала его. Это сбивало Елену с толку.

– Вы побудьте с ней, а я сбегаю в медпункт, – сказала Елена и, накинув платок, выбежала на улицу.

Врача в селе не было, был только фельдшер, но его в медпункте не оказалось – как потом выяснилось, в тот день он поехал в райцентр по каким-то своим фельдшерским делам. Да и что он мог сделать?! Елена побежала к директору, сама не зная зачем. Но и директора на месте тоже не оказалось, уехал на свиноферму. Елена в отчаянии бросилась в бухгалтерию и столкнулась, с выходившим оттуда бригадиром Рубеном Григоряном.

– Елена, что случилось? На вас лица нет!

Елена молитвенно прижала обе руки к груди:

– Рубен, умоляю вас, придумайте что-нибудь, заболела дочка Вардуи, не знаю, где врача взять!

Рубен нахмурившись, проворчал:

– Везет же вам…

– Да, как утопленнику… Ну что же делать, а?

– Доктор Шахгельдян только что уехал… Постой-ка, я сейчас. – Он вошел в бухгалтерию, но тут же вернулся. – В соседнее село поехал. Вы ступайте к ребенку, Елена, а я сейчас перехвачу его, он не мог отъехать далеко.

Он пошел к своему мотоциклу, с одного толчка завел его и в следующее мгновение исчез в клубах поднятой пыли. Несколько успокоившись, Елена побежала к своим детям.

– Ну как, ей не лучше? – спросила, запыхавшись от бега. Тетка Лусик развела руками, будто говоря: «Сама видишь…» Девочка по-прежнему лежала на спине, лицом к потолку, странно, по-взрослому отрешенно, закрыв глаза.

– Света, Светочка, миленькая! Что же с тобой, а? Болит где-нибудь? Господи, хоть бы слово сказала!

– Молчит… – вздохнула тетка Лусик.

Минут через двадцать на улице остановился старенький «Запорожец», на него чуть не наехал мотоцикл Рубена. Из машины, пригнувшись, вышел высокий, сутулый, но еще бодрый старик, а за ним, из задней двери, мать девочки – доярка Вардуи, ее прихватили по дороге, заехав на ферму. Это была плечистая, несколько мужеподобная женщина лет тридцати пяти. Мрачно взглянув на растерянную Елену, она подошла к кроватке дочери, склонилась над нею.

– Света, ай, Света…

Девочка, однако, не откликнулась на голос матери. Подошел доктор Есай Асриевич Шахгельдян, молча отодвинул женщину рукой, опустился на стул, подставленный тетей Лусик. Поднеся руку к глазам девочки, снова убрал – очевидно, проверял зрачки. Потом сказал сердито:

– Попрошу всех выйти, кроме матери.

Голос у него был сухой и какой-то бесцветный.

– Он хороший врач? – спросила Елена, когда они вышли.

– Он очень хороший врач, – успокоил ее Рубен.

Доктор Шахгельдян действительно был неплохим врачом. И несмотря на то что молодые считали его архаиком (очевидно, потому, что старик крайне редко, лишь в исключительных случаях, выписывал больным современные медикаменты, предпочитая им народные, выдержавшие многовековое испытание), все же при необходимости не стеснялись обращаться к нему за советом или помощью. Старик жил километрах в десяти отсюда, в большом селе Атерк, где был его дом и где он принимал больных. Он один обслуживал несколько деревень, это был его участок, и люди настолько привыкли к нему, что обращались даже в самых безнадежных случаях, а потом говорили: «Раз уж доктор Есай не смог, чего там говорить…»

Доктор Есай вышел из соседней комнаты:

– Ребенка нужно немедленно уложить в больницу.

– Но что же с ней, доктор?

– Ничего не могу сказать уверенно, но подозреваю, что у девочки менингит.

– Что?!

– Успокойтесь, милая, успокойтесь, – поднял седые брови доктор Шахгельдян. – Подозрение – это еще не факт, я ведь не пророк, могу и ошибаться.

Увы, он не ошибся, через два дня в районной больнице диагноз подтвердился. К счастью, ребенок выжил, но к тому времени Елена вынуждена была оставить детский сад, потому что на следующий же день после того, как девочку увезли в больницу, матери побоялись отдавать детей на попечение Елены. Их уговаривали, стыдили, но ничего не помогло. В души этих женщин отверткой предрассудков ввинчивались словосочетания: «дурной глаз», «тяжелая нога» и прочие, над которыми сами же и посмеивались, но которые сейчас обрели до ужаса грозный смысл. Эти словосочетания оказывались сильнее здравого смысла, потому что за ними вырисовывалось все, что было со дня приезда Елены. Это парализовало матерей. На следующий день Елена обегала несколько домов, чтоб узнать, почему не приводят детей. В одних бормотали что-то нечленораздельное, в других отказывались вообще с ней говорить, из третьих просто выпроваживали, и это было почти в грубой форме, бесцеремонно. Встречаясь с ней, женщины делали вид, что не замечают ее. Или просто так переходили на другую сторону улицы.

«Меня остерегаются… – с ужасом думала Елена. – Остерегаются и ненавидят. Это же страшно! Что мне делать, как их убедить?» Арсен когда-то сказал ей: «Село есть село, у него свои законы – добрые и злые, умные и глупые. Оно разнолико, и на каждый его лик веками наслаивалось много такого, чего не следовало; да снять нелегко, снимешь один слой, а под ним оказывается другой, потом третий. Много времени надо и труда, чтобы добраться до его истинного лика». Но Елена тогда не поняла глубокого смысла этих слов. Теперь же начинала понимать.

Елена, вся в слезах, пришла за советом к директору совхоза: как ей быть? Тот уже знал о случившемся.

– Черт с ними, не хотят, не надо, – в сердцах сказал он.

– Но надо же им объяснить?! Детей ведь жалко…

– Ничего не надо объяснять. Сами прибегут просить, как почувствуют, что глупость сотворили. Это Ануш их уговорила.

– Но что же мне-то делать? Должна я чем-то заниматься?!

– К сожалению, в школе тоже мест нет, на одном окладе сидят четверо, – сказал директор, побарабанив пальцами по столу. – Но без дела не останешься. Пойдешь работать на виноградники?

– Господи! Куда угодно!

– Вот и хорошо. Прямо с утра и иди. Я предупрежу Рубена.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Вот так и получилось, что она оставила своих, как она говорила, детей и пошла работать на виноградники. Работала наравне со всеми, старалась не отставать от других. На первых порах было, конечно, трудно, но постепенно вошла во вкус – в этом помогли несколько женщин, с которыми она сблизилась так, что работать на виноградниках ей стало нравиться. Иногда она оставалась там допоздна и приходила домой, когда на дворе было уже темно, молча поднималась к себе, без сил падала на кровать и мгновенно засыпала. Жила одна своей обособленной жизнью, старалась не вмешиваться в дела семьи, которая, по сути дела, отторгла ее. Никто в доме не заговаривал с ней, никто не спрашивал, как ей живется, о чем она думает, где бывает, что делает. В мужнином доме она стала кем-то вроде жилички, которую хозяева терпят скрипя сердце. Елена даже вещи свои перенесла в спальню, освободив другую комнату, и теперь та пустовала. Так она жила, отвергнутая близкими ей людьми, нелюбимая ими, борясь в одиночку с неласковой своей судьбой…

Письма Арсена, конечно, были бы хорошим подспорьем для сохранения душевного равновесия, но писем почему-то не было. «Может, дома получают, а тебе не говорят?» – подала ей мысль Евгине. Елена покачала головой, она не верила, что родные Арсена могли пойти на такую подлость. И была права. Однажды свекровь поднялась к ней и спросила: нет ли писем?

– Если бы были, разве я не показала бы? – отозвалась Елена.

Мать Арсена Марьям скорбно закивала и, утирая глаза уголком головного платка, вышла. Может, письма застревают где-то по дороге? Или просто не дают ей? И зачастила Елена в сельское почтовое отделение. Работники почты уже привыкли к ее приходам, жалостливо вздыхали:

– Нету, дочка, к сожалению… Ты не беспокойся, как только придет, мы сразу же, без задержки…

День с утра был пасмурный. Хоть и был конец марта, но весна не чувствовалась. Небо, затянутое плотными тучами, тяжело зависло над селом, над виноградниками, временами разряжаясь нудной, затяжной моросью, которую и дождем-то нельзя было назвать, но от нее все сырело, набухало влагой: и земля, и деревья, и одежда, и волосы женщин, и сам воздух. Промозглая холодная сырость сводила руки так, что пальцы не чувствовали садовых ножниц; проникала под одежду, вызывая мелкую дрожь во всем теле; на ноги налипали тяжелые липкие комья грязи, мешая двигаться. И непонятно было – продолжать работу или идти под навес полевого стана, где уютно потрескивала железная печка и было сухо и тепло.

– Да куда же запропал этот Рубен? – в сердцах сказала черноглазая шумная старуха Ашхен, орудовавшая ножницами недалеко от Елены. – Мы тут все перемерзли, как щенята! Ты тоже, как дура, надела этот жакет, как будто август.

– Но в нем тепло, – соврала Елена. – Мне совсем не холодно.

Так уж получилось, что подруги по работе говорили с ней по-армянски, она же с ними – по-русски. И они неплохо понимали друг друга, а если какое-то слово оказывалось неясным, его уточняли сообща, на обоих языках.

– Слушай, зачем обманываешь? – кипятилась Ашхен. – Тебе не холодно разве? Посмотри на свои губы. – Тут она, для большей наглядности, шлепнула по собственным губам. – Как у покойника.

– А они у меня всегда синие, – улыбалась Елена.

– Слушай, ты это кому обманываешь? Ты это мне обманываешь? Разве утром у тебя были такие губы?

– Утром я их подкрасила, честное слово! – смеялась Елена.

Тут откликнулась Анна, работавшая за другим шпалерным рядом.

– Один раз надо всей бригадой пойти к ней домой и содрать волосы с головы ее свекрови, чтобы не жалела для снохи хотя бы старого ватника.

– А что, это хорошая мысль, – поддержала ее другая женщина сквозь общий смех.

– Верно, сегодня же пойдем к тетке Марьям!

На этом участке бригады работали двенадцать женщин. Если все они надумают пойти… Елена представила себе, что станет со свекровью, которая на самом деле не отказывала ей в теплой одежде – Елена сама не просила. Да, у нее были свитер и старая куртка Арсена, но она не стала их надевать, решив, что как-никак весна.

– Ой, что вы, девушки, мне же никто не отказывает! – испуганно сказала Елена. – Завтра же надену свитер.

Женщины весело посмеялись над ее страхами.

Так, в заботах и безысходной тоске, прошло еще полгода. Елена, немного оживавшая на работе, дома приходила в отчаяние. Отчуждение с родными Арсена нарастало, в то время как от него самого известий не было почти год. Весну сменило лето, а лету на смену вновь торопилась осень. Работы на винограднике не прекращались даже в ненастную погоду. И в тот день с утра зарядил нудный дождь, то морося, то усиливаясь. Девушки, еле передвигая ноги из-за налипшей грязи, роптали вполголоса. А потом Евгине скомандовала:

– Ну, хватит нам мокнуть под дождем. Директор за это премии не даст. В такую погоду пусть Рубен сам работает. Пошли под навес!

– А вон он едет! – сказала Елена.

– Кто, директор?

– Нет, Рубен.

– Вот и хорошо, мы сейчас с него штаны снимем…

– Как бы он с тебя не снял, – отозвалась одна из женщин.

Евгине притворно вздохнула:

– Где уж нам такое счастье? Этот дурак кроме своей плоскозадой Гоарик никого не видит. Просто удивительно, как это он при таком здоровом теле одной Гоарик довольствуется? Не иначе, она его плохо кормит.

– Мне кажется, он на нашу Елену заглядывается, – заметила Марго. – Смотри, Лена, будь осторожна с ним.

– А разве кто-нибудь может устоять перед ней? – добавил кто-то с задних рядов.

Елена растерялась, покраснела и пролепетала, чуть не плача:

– Что вы, девочки, не надо так.

Евгине, взявшая над Еленой молчаливое шефство, набросилась на Марго:

– Слушай, Марго, ты что, совсем рехнулась, да? Бедняжка и так не знает, как шагнуть, чтобы на нее пальцем не показывали.

– Да, ни к чему болтать всякое, – дружно поддержали ее остальные. – Забыли, до чего довели сплетни матери Манвела, говорившей сыну, что двое из четырех его сыновей похожи на каменщика Бахши? Этот дурной берет ружье, идет стреляет в бедного Бахши, ведет в лес жену, двоих детей, которые якобы не похожи на него, там их убивает, после чего идет в милицию сдаваться, а теперь гниет в бакинских тюрьмах. Да вы все это сами знаете. Не приведи Господь, дома услышат! Со свету сживут, они, наверное, только и ждут случая…

Марго уже и сама пожалела о сказанном.

– Да что вы, я же пошутила!

– И шутить надо уметь, – раздраженно заключила Евгине. – У девчонки и так сердце кровью обливается. Ни к чему это.

Рубен остановил мотоцикл неподалеку от Елены и Евгине.

– Слушай, бригадир наш дорогой, – подступилась к нему Евгине, воинственно уткнув руки в толстые бока, – это как же, значит, получается? Ты себе где-то раскатываешь на мотоцикле, а мы здесь топчемся под дождем. Все промокли, аж до пупка.

– Зачем же мокнуть? – примирительно сказал бригадир. – От такой работы мало проку. Пошли бы под навес.

– А кто нам разрешал под навес?

– А вы что, сами не сообразили? Ладно, ступайте под навес. Живо, живо, а то, не дай Бог, захвораете, потом мне же придется отвечать перед вашими мужьями.

– А у кого нет мужа? – оскалилась Евгине. – Вот у меня, например, нету его, сукиного сына. Околевать мне, что ли?

– С чего бы тебе околевать? Ты баба здоровая. Кровь с молоком, никакая болезнь не возьмет! Ну, хватит зубы скалить, ступайте под навес!

Женщины шумной гурьбой ворвались под навес, фыркая и отряхиваясь, словно только что вылезли из проруби.

– Что, замерзли? – ухмыльнулся сторож полевого стана, одноглазый Теван, сидя перед раскрытой дверцей печки и вороша в ней угли обгорелой палкой. – Я же сказал: идите, будет дождь.

– Когда это ты сказал? – удивилась Евгине.

– Ну, хотел сказать… – поправился старик.

Рубен тоже въехал под навес, прямо на своем мотоцикле, и остановился, уткнувшись передним колесом в дверь картофелехранилища, находившегося тут же, у виноградников. Слез с сиденья и, повернувшись к женщинам, сказал будничным голосом:

– Елена, я сейчас был на почте, там тебе письмо от Арсена…

– От Арсена? Где? Вы не взяли?

– Как не взял? Вот оно! – Он достал из кармана гимнастерки смятое письмо.

Елена схватила письмо, поглядела на него сверху, снизу, потом, улыбнувшись, смахнула слезы, отошла в дальний угол навеса и стала непослушными пальцами надрывать конверт. Женщины невольно притихли, даже Евгине шепотом укорила Рубена:

– Не сердце у тебя, а камень необтесанный! Такое письмо в кармане держишь и молчишь.

– Что же, по-твоему, я должен был под дождем отдавать? Да и задержал-то не больше минуты, – оправдывался бригадир.

А Елена тем временем читала и перечитывала листок из ученической тетрадки, исписанный карандашом, то улыбаясь, то снова утирая слезы, не видя вокруг себя никого и ничего, даже того, что некоторые из женщин, сами того не замечая, тоже вместе с нею то улыбались, то утирали слезы. Марго подошла к Рубену и так, чтобы Елена не услышала, сказала вполголоса:

– Слушай, Рубен, ты отпусти ее домой, пусть своих порадует, а? А мы за нее отработаем.

Рубен усмехнулся.

– Без тебя я, наверное, не додумался до этого, да? – Он посмотрел на плотные свинцовые тучи, обложившие небо. – Этот дождь, кажется, зарядил на всю неделю. По-моему, вам всем надо расходиться по домам. Только на чем ехать?

Евгине, услышавшая их перешептывание, тоже подошла.

– А ты сперва отвези ее в село и, если встретится какой-нибудь грузовик, пришли его за нами. А не встретится, тоже не беда, пешком пойдем, нам не привыкать.

Рубен задумчиво поглядел на Евгине и улыбнулся.

– Ей-богу, Евгине, ты иногда умные слова говоришь.

Елена, наконец оторвавшись от письма, устало опустилась на скамейку, недоуменно уставилась в пространство, но на ее губах блуждала едва заметная улыбка. Женщины обступили ее:

– Ну как, Лена, как он там, наш Арсен?

– Где он? В каком городе?

– Ну не томи же, по глазам видим – письмо хорошее.

Елена прижала письмо к груди и закрыла глаза.

– Ой, девушки, миленькие, родненькие, он же совсем рядом, рукой подать!

– Как рядом?

– Где рядом? А сказали, что увезли куда-то далеко!

Елена вдруг раскрыла глаза, одарив всех ослепительным сиянием озерной синевы.

– Он в Баку!.. Понимаете, в Баку. Был в Закатале, не знаю, где это, а теперь он в Баку, в тамошней колонии.

Девушки переглянулись между собой, одни с недоумением, другие разочарованно: Баку – это без малого пятьсот километров туда и столько же обратно. Непохоже, чтобы «рукой подать»…

– Девочки, она хочет поехать! – воскликнула Евгине. – Клянусь Богом, она хочет поехать к мужу!

Елена радостно запрокинула голову и рассмеялась:

– Ну конечно, поеду, девочки, милые, хорошие! Это же совсем близко, и он ждет меня, я должна ехать!

– Он пишет, что ждет? – спросил Рубен.

– Нет, Рубен, он этого не пишет, но я же знаю, я по себе знаю!

– Вот так и скажи, – вставил охранник Теван, – так и скажи, что ты сама хочешь поехать к нему.

– Сама, сама, сама, Господи, конечно, сама! – смеялась Елена радостно, раскованно, как уже давно не смеялась.

Охранник выпрямился, захлопнул дверцу печки и, вытирая слезящиеся – наверное, от дыма – глаза, сказал:

– Езжай, дочка, ты правильно говоришь, он там тебя непременно ждет. Ты слушай свое сердце, оно не обманет. Да хранит тебя Бог!

Слова старика прозвучали, может быть, излишне торжественно, но почему-то никто из женщин не засмеялся, хотя в другой раз ни одна из них не упустила бы столь подходящего случая позубоскалить вволю.

Рубен молча развернул мотоцикл.

– Садитесь, Елена, отвезу вас домой.

– Как? Сейчас?

– А что? Разве не хотите?

– Как не хочу? Но я же на работе.

Тут Евгине, напустив на себя сердитость, прикрикнула на нее:

– Ненормальная, что ли?! Тебе говорят – садись, значит, садись и поменьше разговаривай! Что надо, мы без тебя сделаем.

– А сегодня тем более делать нечего, – наперебой заговорили остальные, да так энергично, что сторож Теван заткнул себе пальцами уши и заорал:

– Тише вы! По одной не можете говорить, что ли?

– Не можем, – откликнулись женщины.

– Тьфу ты, – с досадой плюнул сторож, – глотки у вас луженые, вот что! Драть вас некому!

– Ну так как, Елена, едете или нет? – прервал всех Рубен.

– Ой, ну конечно, еду! Надо же родным сообщить, обрадовать…

– У-ух! чтоб им эта радость поперек горла встала, – высказала свое искреннее желание Евгине.

– Не надо, девочки, жалко их, сколько горя повидали.

– А ты мало повидала, да? – подключилась Марго. – А насчет работы не беспокойся, все за тебя сделаем.

– Сделаем, сделаем, так не оставим, ты поезжай, – вразнобой подтвердили остальные. – Оставайся там сколько надо.

– Спасибо, девочки, славные вы мои, не знаю, что бы я без вас делала… – растроганно прошептала Елена.

Рубен отстегнул кожаный чехол на коляске и, когда Елена уселась, закрыл ей ноги, Марго накинула ей на голову и плечи непромокаемый плащ и закутала так, что Елена стала похожа на матрешку.

– Вы меня как будто на Крайний Север провожаете, – рассмеялась она, покорно отдавая себя в заботливые руки.

– Ну все, хватит! – Рубен нажал на стартер, под навесом оглушительно загрохотало.

Минут через десять, когда въезжали в село, Рубен наклонился к ней и громко, чтобы перекрыть рев мотора, сказал:

– Елена, если решите ехать в Баку, то днем раньше скажите мне, я найду машину. А если меня не будет, обратитесь прямо к директору, он все сделает ради Арсена.

– Спасибо, Рубен, – прокричала Елена снизу вверх. – Только мне не хочется вас беспокоить. Я как-нибудь на попутных до райцентра, ведь недалеко.

Рубен невольно нахмурился.

– Значит, вы всех нас обидите, не смейте делать этого, поняли?

– Поняла, спасибо вам! – благодарно улыбнулась Лена.

В полусотне шагов от дома она попросила остановить мотоцикл.

– Дальше я сама пойду… – сказала она, мучительно краснея и стараясь не глядеть на Рубена.

Рубен, однако, даже скорости не сбавил, словно и не слышал Елениной просьбы. Но когда остановились у ворот дома, он сказал, деловито отстегивая кожаный чехол:

– Елена, послушайте, что я вам скажу, но прошу… Прошу простить меня за эти слова… Вы мне нравитесь, очень, и я не скрываю этого. С того дня, когда в первый раз увидел вас с Арсеном, растерявшись, я даже не рискнул пожать вашу руку. Того, кто западает в душу, потом невозможно забыть ни через день, ни через месяц, ни через год. Что бы ни было, что бы ни случилось, для этого человека навсегда предназначено место в твоем сердце… Но вы жена моего друга. Если бы это было не так, если бы у меня не было жены и троих детей, я бы остановил мотоцикл подальше от вашего дома. Вот такой получается фокус, Елена джан.

Елена поняла: он знает о том, что произошло в тот день, когда она в первый раз села на его мотоцикл.

– Не сердитесь на меня… пожалуйста… – чуть слышно пролепетала она, краснея.

– Не говорите глупостей, Елена, вы здесь ни при чем… Ладно, входите вы первая, обрадуйте стариков. Идем.

Елена облегченно улыбнулась и толкнула дверную калитку. Под навесом дома на тахте лежал Мисак. В дождь у него обычно начинала «болеть» ампутированная рука, и он никак не мог привыкнуть к тому, что при этом особенно сильно «болят» несуществующие пальцы да локтевой сустав.

– Айрик, – сказала Елена, – а где мама?

Увидев приближающегося Рубена, дед Мисак спустил ноги с тахты, поднялся, сел, потирая больное плечо.

– Лена, что-нибудь случилось? – забеспокоился старик.

– Ничего, айрик, все хорошо, – сказала Елена. – Арсен прислал письмо.

– Письмо? Ну слава Богу!.. А я, по правде, испугался. Ну, где он, что пишет?

– Пишет, что все хорошо. Сейчас он в Баку, айрик! Жив, здоров… А где же мама? Ее нет дома?

– Почему нет, она дома. Наверное, занята.

В этот момент из дома вышла бледная от страха мать Арсена:

– Что такое? Что случилось?

Елена бросилась к ней, обхватила за плечи:

– От Арсена письмо, мама! Он здоров, сейчас в Баку. Рубен был на почте, а там письмо… – Елена торопливо достала из-за пазухи смятый конверт. – Вот оно!

Но тетка Марьям уже не слушала, высвободившись из ее объятий, она бессильно опустилась рядом с мужем. И заплакала:

– А я уж подумала… Хорошее в голову не приходит… Только плохое…

В этом доме уже перестали ждать добрых вестей, только дурных. Елена на радостях забыла о неприязни, которую питала свекровь к Рубену с того самого памятного дня, и принялась накрывать к чаю, но бригадир, посмотрев на часы, от чая отказался.

– Мне надо найти машину для моих женщин. – Он кивком головы указал на двор, дождь заметно усиливался. – Этот дождь не скоро кончится.

После его ухода под навесом воцарилось напряженное молчание. Уже по тому, с какой неприкрытой злобой смотрела свекровь на высокую статную фигуру идущего по двору Рубена Григоряна, Елена поняла: не миновать очередной грозы. Вспомнилось, что никто слова не сказал бригадиру, даже стула не предложили.

– Это он тебя привез? – спросила Марьям. – Опять!

Елена чувствовала, как все внутри ее сжалось в твердый ком.

– Ну что вы… – проговорила она, не в силах сдерживаться, слишком уж разителен был контраст между тем, что происходит сейчас, и тем, что было полчаса назад на полевом стане. – Ну почему так… В такой радостный день… Я же… я же рвалась к вам, чтобы обрадовать!