Текст книги "Русская невестка"

Автор книги: Левон Адян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Кого? Зачем он тебе? Если хочешь, я сейчас пойду за ним.

– Нет, сейчас ни к чему, не хочу показываться ему в таком виде.

– Хорошо, Лена. А что ты хочешь ему сказать? Если что-то очень важное, я уже сейчас передам ему.

– Нет, ничего срочного. Просто я хочу его видеть. Он такой сильный и всегда спокойный. И когда он бывает рядом, я чувствую себя увереннее.

– Он очень хороший человек, только дурак, женился не на мне, – вздохнула Евгине.

Утром Елена проснулась рано и, еще боясь открыть глаза, повернулась лицом туда, где, по ее расчетам, должно быть окно. Полежала так немного с трепещущим сердцем и закрытыми глазами. А потом, решившись, сразу и широко раскрыла их. И ничего не увидела: вокруг нее царила та же непроницаемая, без единого просвета, чернота…

На соседней кровати зашевелилась Евгине.

– Лена, ты уже проснулась? – шепотом спросила она на случай, если та еще спит.

Евгине говорила на армянском, Елена уже хорошо понимала.

– Я давно проснулась, – отозвалась Елена. – Уже рассвело?

– Светает. Ты все еще не видишь?

Елена не ответила. Евгине вздохнула и начала одеваться.

– Ты на работу? – спросила Елена.

– Какая работа, пойду позвоню доктору Шахгельдяну.

– Не надо доктора, – резко оборвала Елена.

– Как не надо? Он сам сказал: если что, позвони.

– Это было давно, а сейчас он мне ничем не поможет. Я знаю, что он скажет. Покой, не нервничать, дышать свежим воздухом… Устала я от всего этого. Лучше подойди ко мне. Сядь рядом.

– Что с тобой, Лена?

Евгине, полуодетая, прошлепав босыми ногами по половицам, села на край Елениной кровати. Та на ощупь нашла ее руку и сжала в своих ладонях.

– Я сейчас видела сон.

– Какой сон? – встревожилась Евгине.

– Будто я совсем маленькая, сижу у мамы на руках и почему-то плачу. А она гладит меня по голове и говорит что-то такое утешающее. И голос ее звучит до того ласково, до того нежно… Я проснулась, а у меня глаза мокрые. Наверное, во сне плакала.

– Это бывает, Лена, я тоже часто плачу во сне. Это наша женская беда, чуть что – мы в слезы.

Елена ее не слушала, думала о чем-то своем.

– Евгине…

– Что, моя хорошая?

– Я боюсь… Боюсь, вдруг ослепну… мне страшно.

– Не ослепнешь, не бойся. Я правду говорю, Лена. Я тоже видела сон.

– Какой? Расскажи.

Евгине заколебалась.

– С виду плохой сон, рассказывать не хочется. А так – хороший.

– Не бойся, рассказывай.

Евгине смешливо хмыкнула, должно быть, сон ее действительно только «с виду» был плохой. Но Елена, одолеваемая болезненным любопытством, настояла на своем.

– Хорошо, слушай. Только ты всегда помни, что наяву все бывает наоборот… Господи, даже язык не поворачивается рассказывать! – Евгине помолчала, затем брякнула, как в воду бросилась: – Ну, как будто ты лежала в гробу, а Арсен весело так смеялся. Это к добру, Лена! Это к хорошему, вот увидишь, у тебя сегодня же все пройдет! Вот увидишь!

Елена ничего не сказала, только попросила перенести подушку в другую комнату, она будет лежать на тахте.

Весь день Евгине почти не отходила от ее постели. Лишь под вечер на несколько минут вышла к соседке. Тетка Сиран только что испекла в тонире хлеб и уговорила Евгине зайти, взять горяченького для больной. Сказала: «Вдруг да захочет».

Оставшись одна, Елена сразу почувствовала себя так, как если бы ее положили в могилу. Присутствие Евгине все время отвлекало ее от мрачных мыслей, а теперь, когда она осталась одна, страх, возникший еще на рассвете и несколько подзабытый днем, опять вернулся, с каждым мгновением усиливаясь, нарастая. Она уже хотела встать, держась за стены, выйти и окликнуть Евгине, но в этот момент услышала шум автомашины, въезжающей во двор на малой скорости. Хлопнула дверца, минуту спустя из-за двери донеслись тихие голоса. Потом дверь отворилась, и у порога раздались тяжелые неторопливые шаги со знакомым металлическим позвякиванием.

– Габриел Арутюнович! – радостно воскликнула Елена. – Это вы?

Звук неторопливых шагов приблизился. Елена услышала шорох бумаги о клеенку на столе, потом ровный голос Балаяна:

– Если мне память не изменяет, я когда-то сказал, что тебе надо работать в угрозыске. Там бы тебе цены не было. Говорил?

– Ага, говорили, – пролепетала Елена, чувствуя, как от этого спокойного голоса ей самой становится спокойно, страх проходит. – Я вас по шагам узнаю!

– Вот-вот, я к тому и говорю. Ну здравствуй, молодая, красивая, очаровательная Еленочка.

– Ах, как хорошо, что вы пришли, Габриел Арутюнович. Я уже хотела за вами послать!

– Знаю, мне твоя хозяйка сказала. Ты, наверное, слышала, как мы с нею за дверью судачили.

– Слов не разобрала, – улыбнулась Елена.

Рядом с ее постелью стукнули об пол ножки стула. Зашуршала плотная бумага на столе, Елена почувствовала нежный аромат мандаринов и тихо засмеялась.

– Вы знаете, Габриел Арутюнович, на чем я сейчас поймала себя, когда вы вошли?

– На чем? – спросил Балаян, снимая оранжево-золотистую кожурку с крупного мандарина.

– Даже сказать стыдно! Вы не разлюбите меня?

– Там посмотрим. Говори.

– Я подумала, что вы для меня принесли что-то вкусненькое и неожиданное. Вы меня избаловали, просто совсем испортили!

Балаян тем временем очистил мандарин, разломал на дольки и, раскладывая их на своей широкой ладони аккуратной многоконечной звездочкой, заявил:

– Чтобы твой язычок был занят более существенным делом, я предлагаю кушать мандарины.

– Ах, как хорошо! – прожурчала Елена, блаженно закрывая глаза. – Ни за что не откажусь, мой самый… самый.

Габриел Арутюнович поднес дольки мандарина и недовольно нахмурился: Елена плакала с закрытыми глазами, слезы выкатывались из-под ее сомкнутых век.

Подождав немного, он произнес, разглядывая мандариновую звездочку на своей ладони:

– Я слышал от людей: когда плачешь с закрытыми глазами, то слезы идут внутрь и человек от этого становится косым на оба глаза. Молодым женщинам это, конечно, придает пикантности, но особенно увлекаться этим, по-моему, опасно, пожалей хотя бы мужчин…

Елена перестала плакать, но глаза не открыла, только слезы утерла кончиками пальцев.

– Что мне теперь делать, Габриел Арутюнович? Посоветуйте что-нибудь. Я получила от Арсена письмо.

– Знаю.

Габриел Арутюнович взял со стола фотографию в простенькой деревянной рамочке.

– Любительская? Послушай, Елена, откуда на тебе это платье? По-моему, такие платья носили еще после войны – строгое, с накладными плечиками.

Елена окончательно успокоилась, парировала:

– Это не я, это моя баба Оля. Она меня воспитывала… Что мне делать, Габриел Арутюнович?

– Сходство между вами поразительное. Такой открытый взгляд, светлые волосы. Она сейчас жива?

– Нет, умерла.

– И ты, конечно, плакала.

– Я ее очень любила. Наверное, нехорошо так говорить, но любила больше, чем маму.

– Вот как?!

– Она была удивительной женщиной. Работала сельской учительницей. Когда началась война и школу эвакуировали, осталась в деревне и вела подпольную работу, держала связь с партизанами.

– Вот откуда ты начинаешься, значит.

– Она говорила, что после такой войны люди во многих поколениях будут чище, пламя войны сожгло в них все дурное. Она у меня была такая идеалистка!

– Человек с добрым сердцем, подобен лучику, прокладывающему своим внутренним светом путь во тьме. Повезло тебе.

Елена устало махнула рукой:

– Знаю. Если бы я хоть немного походила на нее… А то размазня какая-то.

Габриел Арутюнович улыбнулся:

– Самокритикнулась?! Что же, и то неплохо, значит, очухалась. Вот теперь я могу, пожалуй, ответить на твой вопрос о том, что тебе делать…

– Говорите же!

– Мой отец не был грамотным. Но человеком был мудрым. Он говорил, что счастье и несчастье – это две собаки, которые бегают друг за другом. Если встретишь одну – знай: другая где-то рядом. Так что верь своему сердцу и делай то самое, что ты и делаешь, – жди.

– Но он не хочет меня видеть!

– Хочет. Жизнь имеет смысл только тогда, когда ты живешь ради кого-то кроме себя. Ты создана для того, чтобы сделать его счастливым. Сейчас он больше всего на свете хочет видеть тебя.

– Откуда вы это знаете?

– Я знаю тебя и знаю Арсена. И еще я знаю, что на словах, под горячую руку, можно отказаться от любимого человека. Но до того трудно бывает это сделать в действительности. Уж ты поверь мне, девочка, и знай, что любовь существует не для того, чтобы делать человека счастливым, она создана, чтобы показать, насколько человек силен в страдании и терпении.

Елена сразу распахнула глаза, хотя вокруг был все еще черный, непроницаемый для нее мир, и, светло улыбнувшись, поделилась:

– В последнее время меня постоянно преследует мысль: допустим, у тебя есть родной человек, очень тебе близкий, без которого прожить не можешь ни одного дня. И вот он уходит из твоей жизни. Временно ли, навсегда ли, не имеет значения. Он уходит и, уходя, забирает с собой часть тебя. От этого ты не умираешь, нет, а просто перестаешь существовать, то есть живешь, но как будто глядишь на все со стороны. Ты уже не тот, прежний, уже другой и по-другому начинаешь думать, смотреть на людей и на их поступки. Даже улыбаешься не так, как раньше. Все по другому… все.

Балаян, посмотрев на нее, покачал головой, но ничего не произнес. А Елена спросила:

– А если бы в жизни были только злые люди и не было бы добрых, что стало бы с миром?

– В жизни есть вещи, которые на первый взгляд, кажутся одинаковыми. На самом же деле это не так. Есть ценности, которые не купить ни за какие деньги, хоть предлагай за них плату в десятикратном размере. Есть люди, которые способны предать в любую минуту, как бы ты не был им предан. Есть моменты, которые никогда не забудутся, сколько бы не прошло времени. Есть потери, которые учат терпению и мгновения, заставляющие идти вперед. Вот ради таких мгновений и стоит жить.

– Спасибо… Но вы не ответили на мой вопрос, Габриел Арутюнович. Что стало бы с миром, если бы в жизни были только злые люди и не было бы добрых?

– Мир бы рухнул, – не задумываясь, ответил Балаян.

– Я счастлива, что в моей жизни есть люди, которые заставляют меня смеяться тогда, когда я не хочу даже улыбаться. Ну а теперь можно есть мандарины, – заключила Елена. – Спасибо вам, Габриел Арутюнович! Мандарины чудесные, просто изумительные! И где вы их достали такие, с бензиновым привкусом?

Евгине принялась хлопотать, накрывая на стол к чаю, но Габриел Арутюнович остановил ее:

– Не надо, я скоро уеду.

– Как уедете? Так скоро? – захныкала Елена.

– Мне в канцелярию надо. Маленькое собрание созвал. – Габриел Арутюнович встал, улыбнулся Елене: – Ну пока, я еще зайду.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Арсен вернулся ветреным холодным вечером конца октября. Он вошел в пустынный двор, остановился, посмотрел на второй этаж дома, хоть и знал, что Елены там нет, однако в самой глубине души надеялся, не признаваясь самому себе, увидеть свет в окне ее комнаты. Света не было. Горели только два нижних окна. Арсен горько усмехнулся и пошел на этот свет с двойственным чувством: ему, конечно, хотелось побыстрее увидеть родных после длительной разлуки, но он также понимал, что сейчас будут не только слезы искренней материнской радости, но и неоднозначные чувства, связанные с гибелью Гришика. Острота боли от пережитого горя со временем чуть-чуть утихла, но не исчезла. А также будут жалобы на Елену, в которых наверняка больше стремления охаять ее, оправдывая себя. Попытка доказать, что Лена никак не годится ему в жены. И ради этого правда будет перемешана с ложью. А Арсену очень не хотелось всего этого слышать, зато все больше увеличивалось желание увидеть Лену, любоваться ее улыбкой, голосом, смехом.

Перед отъездом он не дал телеграммы домой, чтобы родители не устраивали празднества с непременным шашлыком из тут же зарезанного барана, на который соберется полсела. Настроение у него было далеко от «шашлыков», и ему никого не хотелось видеть…

Все трое были дома, смотрели телевизор – показывали какую-то кинокомедию, и старики от души смеялись. Увидев в дверях Арсена, хором вскрикнули, загремели стульями, бросились обнимать. Отец поспешно, с виноватым видом выключил телевизор, мать с теткой Ануш запричитали было, но Арсен неприязненно поморщился и прервал их:

– Не надо. Не надо голосить, я жив, здоров, со мной, как видите, все в порядке, и слезы лить ни к чему. Лучше вон кино смотрите. Зачем выключили?

Обескураженные неожиданным холодом его тона, женщины примолкли, а потом дружно, словно по команде, захлопали дверцами буфета, загремели посудой, но Арсен опять остановил их:

– Не надо, ничего не надо, я недавно поел.

– Как же…

– Я сказал – не надо. Лучше дайте мне стакан горячего чая, а то я весь продрог, от самой асфальтовой дороги шел пешком.

Женщины снова принялись греметь посудой. Арсен прошел в кухню, под умывальником помыл руки, а когда вернулся, чай уже стоял на столе. Он сел, придвинул к себе стакан и, обжигаясь, стал прихлебывать горячий чай, не чувствуя его вкуса, но с каждым глотком ощущая, как по телу разливается хмельное тепло. Отец сидел напротив и молча, сосредоточенно курил сигарету за сигаретой, а мать с теткой украдкой утирали слезы. Арсен делал вид, что ничего этого не замечает, хотя видел все: он с болью подумал о том, что отец совсем постарел, да и мать тоже. А Ануш как была, так и осталась, вроде помолодела даже. Его сердце сжималось от жалости к отцу и к матери.

– Как там Арфик, Мушег? – спросил он наконец. – Приходят сюда?

– Нет, мы к ним ходим, – вздохнула мать.

– Здоровы, не болеют?

– Им ли о здоровье думать после того, что случилось… – запричитала Ануш.

Арсен лишь на миг поднял голову, скосил на нее глаза. Под его взглядом Ануш невольно съежилась и притихла.

– Понятно. Ну а вы тут как жили?

– Ничего, слава Богу… – кашлянув, произнес отец. – Работаем… Неделю назад свинья опоросилась, двенадцать поросят принесла.

– Ну вот и хорошо. А что нового в селе?

– Да новостей вроде никаких нет, летом померла Зарвард, и то сказать – девяносто семь лет прожила, немало…

– Отчего умерла?

– Да кто ее знает. Говорят, что и врачи помогли: поставили неправильный диагноз. Два дня пролежала и умерла.

Опять помолчали. Арсен понимал, что они настороженно ждут, внутренне готовясь к разговору о главном, – это он чувствовал по себе. Но говорить о главном ему не хотелось, он видел по напряженным, окаменевшим лицам матери и тетки, что они готовы сейчас смешать с грязью кого угодно, чтобы убедить его в своей правоте. Однако и молчать нельзя было. Не глядя ни на кого, он спросил, опустив лицо к стакану с недопитым чаем, от которого шло приятное тепло:

– Где Елена? В селе или уехала к себе? – Голос его прозвучал резко, да так, что сам не ожидал.

Женщины переглянулись между собой, безмолвно решая, кому ответить на этот вопрос. Ответила мать:

– Где же ей быть, этой бесстыжей? В селе она, живет у этой потаскухи…

– Все еще у Евгине, значит?

– У кого же еще, – вставила тетка Ануш. – Ничего не скажешь, хорошо друг друга нашли.

– Не уехала, значит… – задумчиво произнес Арсен.

– И не уедет. Как же она после всего этого посмотрит в глаза своим родителям?..

Арсен снова косым взглядом прошелся по ее лицу, сказал хрипло:

– Пора бы и умерить свою злость. Теперь-то вам она ничем не мешает.

Внутри его возникло странное чувство: легкий холодок неожиданно пробежал по всему телу, в этот миг он почти жалел, что вернулся в родные места.

Он встал из-за стола, ногой отодвинув стул, и вышел из комнаты, бросив не оборачиваясь:

– Скоро вернусь.

– Куда ты, сынок, на ночь глядя? – Мать пошла за ним. – Отдохнул бы с дороги!

Ее остановил непривычно сердитый голос мужа:

– Сиди уж! Ему лучше знать, куда идти…

Старик был прав. Арсен знал, куда ему идти.

После яркого электрического света на улице казалось темнее, чем было на самом деле. Арсен остановился на веранде, привыкая к темноте. Во дворе, на фоне черноты в далеких всполохах (где-то в горах бушевала поздняя гроза), медленно обозначились, выплывая из тьмы, очертания огородного плетня, домов, деревьев, дома напротив. Арсен спустился с веранды и, уже не останавливаясь, размашистым шагом направился к калитке.

Двухэтажный, под железной крышей, каменный дом Рубена Григоряна стоял на соседней улице, неподалеку от совхозной канцелярии. Там тоже свет горел только в нижних окнах, но дом, хотя он и был точно такой же, как у Арсена, как многие дома в селе, выглядел вроде веселей. Так, во всяком случае, показалось Арсену – быть может, потому, что верхние окна здесь необязательно должны были светиться, он знал, что верхние комнаты предназначены только для дачников, а в них сейчас никто не гостит. Свет в этих окнах горел лишь в летние месяцы.

Арсен в нерешительности постоял во дворе, почему-то уверенный, что самого Рубена сейчас нет дома. И верно, до него донесся приглушенный расстоянием металлический стук. За домом, в дальнем углу огорода был сарай, где Рубен держал свой мотоцикл. Арсен направился прямо туда. В сущности, это был даже не сарай, а дощатый навес, с потолка которого свисала на шнуре стосвечовая, сильно запыленная лампочка. Под ее довольно ярким светом, опустившись на корточки и смешно высунув от усердия кончик языка, Рубен протирал тряпкой какую-то шестеренку, только что вынутую из тазика с керосином. Рядом на промасленной тряпке были разложены части разобранного двигателя мотоцикла, гаечные ключи, отвертки, кусачки, плоскогубцы и прочие инструменты.

Арсен с минуту молча наблюдал за ним, стоя в темноте и не решаясь шагнуть в широкий квадрат света. Затем легонько кашлянул в кулак. Рубен обернулся, загораживаясь от света замасленной ладонью.

– Кто там? Гоарик, ты?

Арсен вышел из темноты.

– Это я. Рубен… Добрый вечер…

– Арсен? Это ты? Какими судьбами? – Крупное, словно высеченное из камня лицо Рубена мгновенно расплылось в широченной радостной улыбке. Он быстро поднялся во весь рост, растерянно посмотрел на свои запачканные руки, затем схватил тряпку, наспех вытер их и пошел было на Арсена с явным намерением его обнять. Но Арсен лишь протянул руку, и Рубен, несколько обескураженный, неловко пожав ее, машинально осмотрелся, где бы усадить гостя, но под навесом, кроме перевернутой табуретки, ничего не было.

– Освободился, значит… Это хорошо… – Он опять осмотрелся. – Чего мы тут стоим? Пошли в дом. – Он принялся мыть руки в тазике с керосином, но Арсен удержал его.

– Нет, Рубен, в дом не пойду. Я к тебе по делу заглянул, приехал-то час назад.

– Послушай, ну хоть на десять минут ты можешь зайти?

– Нет, поговорим тут.

От этого слова «поговорим», не предвещающего обычно ничего хорошего, Рубен как-то сразу успокоился, его радостную суетливость как ветром сдуло.

– Ну, раз ты не хочешь в дом, я присяду, – сказал Рубен. Опустившись на табуретку, он снизу вверх взглянул на Арсена, с усмешливой выжидательностью. – Что же, Арсен, говори, какое у тебя дело, может, чем и помогу.

Арсен понял, что Рубен уже знает, о чем будет разговор, и внутренне напрягся, как перед прыжком через опасно глубокий ров. Чтобы скрыть свое волнение, Арсен нагнулся, взял с тряпки хорошо промытую шестеренку и стал изучать ее, сам же краем глаза видел, как Рубен, не поворачивая головы, искоса наблюдает за ним.

И тут внезапно возникла мысль, от которой его прошиб холодный пот: «Зачем я здесь? Чего я жду? Что он может мне сказать?» И увидел себя как бы со стороны, представил, как, жадно выдавливая слова и униженную улыбку, выспрашивает у своего товарища, односельчанина: правда ли то, что родители написали про Елену… Представил, как Рубен медленно встает с табуретки во весь свой громадный рост и, глядя на него сверху вниз, с презрительной усмешкой говорит ему, что сказал бы любой на его, Рубена, месте: «Если бы ты приехал из санатория и задал бы мне этот вопрос, я бы вышвырнул тебя отсюда и затоптал бы вон в той луже…»

– Что же ты молчишь, Арсен? Говори же.

Арсен не ответил. Рубен достал из кармана смятую пачку «Авроры», вытянул одну сигарету, потом протянул пачку Арсену. Тот машинально взял. С минуту оба затягивались, словно до этого месяц не курили. Рубен, внимательно наблюдая за тем, как малиновый огонек его сигареты медленно покрывается серым налетом пепла, заговорил ровным, спокойным голосом:

– Ты правильно сделал, Арсен, что не заговорил. Значит, совесть твоя еще при тебе. Не знаю, кто и что тебе написал про Елену, но написал неправду. Понимаешь, Арсен? Женщину, которая не по зубам, едят глазами и сплетнями. Неправду тебе писали. Такие женщины, как она, не так уж часто встречаются нашему брату. Оболгали ее. – Он снова затянулся, потом бросил окурок на земляной пол и придавил ботинком. – Один раз ты уже взял грех на душу, после твоего письма она ослепла.

– Как ослепла? – не понял Арсен, решив, что это какое-то иносказание. – Что значит ослепла?

– Обыкновенно. Перестала видеть. Доктор Шахгельдян сказал, что это от нервного потрясения… Подумал бы, прежде чем написать такое.

– Как она сейчас? – резко спросил Арсен.

– К счастью, через две недели это у нее прошло. Она опять выходит на работу. За это надо Евгине спасибо сказать, ухаживала за ней, как за родным дитятей. – Он опять достал спички. – У тебя сигарета погасла.

Арсен склонился над его могучими ладонями, сложенными ковшом, внутри которого трепетало пламя спички.

– А теперь ступай, Арсен. Иди к ней. Тебе возле меня делать нечего.

– Да, пожалуй… – пробормотал тот, повернулся и вышел из-под навеса.

Открыла ему Евгине и, коротко вскрикнув, попятилась, прижав обе руки к щекам.

– Добрый вечер, Евгине, – произнес Арсен, сам растерявшийся из-за ее реакции, разводя руками и глуповато улыбаясь, боясь спросить о том, ради чего пришел сюда.

Евгине даже не отреагировала на его приветствие, просто не сообразила, что ответить, и, вероятно, даже не слышала его слов. Смотрела на него своими большими округлившимися глазами, словно видела перед собой ожившего покойника.

– А где Елена? Она у тебя?

Евгине наконец обрела дар речи.

– Спит она, только что заснула. – И неожиданно засуетилась: – Господи, чего мы через порог! Входи же!

– Я не сплю! – крикнула Елена из соседней комнаты. Арсен бросился на ее голос, но в этот момент в черном дверном проеме спальни (там был потушен свет), словно привидение, возникла Елена в длинной белой ночнушке.

И не успел Арсен опомниться, как Елена, повиснув на его шее, так и замерла, блаженно закрыв глаза и прижимаясь щекой к его щеке.

А в сторонке Евгине уголком головного платка утирала слезы. И непонятно было, плачет ли она от радости за Елену или от сознания того, что уж теперь-то Елена непременно уйдет от нее и она опять останется одна в этих четырех стенах, одинокая, никому не нужная…

Потом они долго сидели рядом на тахте, боясь прикоснуться друг к другу, и молчали, страдая от того, что после столь долгой разлуки им, оказывается, не о чем поговорить. И не знали они, что ни одного мгновения не молчат, что только тем и заняты, что разговаривают друг с другом, задают бесчисленные вопросы, получают на них ответы; и все это – молча, не произнося слов, потому что инстинктивно боялись произнесенных вслух слов, которые непременно прозвучат совсем не так, как звучат они внутри каждого из них, и, прозвучав вслух, обретут совсем не тот смысл, который несут в себе, когда их произносишь молча, в душе; и ответы эти будут совсем не те, которые слышишь, когда они звучат безмолвно…

В это время Евгине металась из комнаты в кухню и обратно, выставляя на стол все, что можно было выставить к чаю. Поставила и вино, и бутылку тутовой водки, но, поразмыслив, убрала и то и другое. Потом спохватилась: со стороны это, наверное, выглядит смешно – то выставила напитки, то тут же убрала, не дав гостю дотронуться до них. Хотела снова поставить на стол, но, подумав, решила, что так получится еще смешнее. Краем глаза взглянула на Елену и Арсена – смеются или нет, убедившись, что они ничего не заметили, успокоилась и унесла вино и водку.

– Ты уже был дома? – спросила Елена.

Арсен молча кивнул. Подождал, спросит ли еще что-нибудь.

Елена не спросила, но вопрос был на ее лице, и он ответил на него вслух:

– Уедем отсюда, Лена!

«Когда?» – последовал безмолвный вопрос.

– Завтра же уедем.

«А куда?»

– Уедем куда угодно, только бы не оставаться здесь. Мир велик, уж как-нибудь не пропадем…

Елена положила свою теплую ладонь на его руку, лежавшую на столе, и с нежностью погладила ее.

– Делай так, как ты считаешь нужным. А я – с тобой.

Ее ладонь продолжала ласкать руку мужа. Арсен чувствовал шершавое прикосновение ее пальцев, и непонятная боль внезапно сжала его грудь. Он не сразу понял, чем вызвана эта боль. Потом взял руку Елены, осторожно перевернул ладонью вверх. На когда-то розовых и мягких, как у ребенка, подушечках ее пальцев наслоилась жесткая, слегка потемневшая от въевшейся грязи мозолистая кожа.

«Трудно было?» – спросил молча.

Елена посмотрела на Евгине, разливающую чай по стаканам.

«Разве трудность в этом?» – грустно улыбнулась.

Арсен легонько пожал ее руку: «Знаю, Леночка», еще раз пожал чуть посильнее: «Все знаю, милая».

Потом они пили чай с кизиловым вареньем, и неважно заваренный чай казался им бесподобно вкусным, а засахарившееся варенье представлялось пищей богов; они шутили, хотя и понимали, что шутки у них насквозь пропитаны горечью и смех звучит натянуто от первого возбуждения. Каждый из них в глубине души – возможно, сам того не сознавая – думал совсем о другом: Арсен о том, остаться ли ему здесь с Еленой или пойти к себе домой, но захочет ли она пойти с ним? Скорее всего, не захочет. Тогда как же ему быть? Елена думала: отказаться ли ей, если Арсен будет настаивать на том, чтобы пойти домой, а если отказаться, то не обидится ли он, а если обидится, то не станет ли сгоряча искать причину ее отказа в чем-то другом, не в том, что есть в действительности? Да и стоит ли обижать его в первые же минуты встречи после долгой разлуки? Хватит ли у нее духа – обидеть его отказом вернуться в дом, откуда ее выгнали. Она, конечно, будет права, если откажется, и он должен ее понять, но надо ли обрушивать на него сразу так много; не лучше ли самой немного поступиться собственным самолюбием ради спокойствия Арсена?..

Евгине в это время размышляла о том, что, пока Елена жила у нее, ее собственная жизнь была наполнена каким-то смыслом. Она была кому-то нужна, кто-то ждал ее в этом доме, кого-то она сама ждала. И, хотя Елена доставила ей немало хлопот и волнений, а может быть, благодаря этим хлопотам, Елена стала ей очень дорога, как бывает дорог матери ребенок, доставляющий ей больше всего огорчений… Теперь-то, конечно, Елена уйдет от нее и жизнь в одиночестве опять станет постылой, тусклой, лишенной смысла; и она, как прежде, будет приходить в опустевший дом, где никто не будет ждать. Откроет дверь своим ключом, войдет в нетопленую комнату, одна неохотно перекусит тем, что окажется под рукой (для кого готовить горячее?!), ляжет в холодную постель и станет ждать наступления рассвета, чтобы отправиться на работу, к людям, потому что на людях легче заглушить черную тоску одиночества. Все это она познала за свою жизнь, и не раз…

Улучив минуту, когда Евгине вышла из комнаты, чтобы принести еще варенья, Арсен тихо спросил:

– Ну как ты решила, Лена, пойдем домой или хочешь пока остаться здесь?

И Елена сделала то, чего не могла не сделать, – поступилась своим самолюбием ради покоя Арсена. Она прижалась щекой к его руке и прошептала, блаженно закрыв глаза:

– Чтобы рядом – и врозь?.. Нет, родной, пойдем уж вместе.

Арсен взглянул на нее, сердце его учащенно забилось, он встал, легонько дотронувшись до плеча Елены. Прежде чем последовать его примеру, Елена подняла глаза на Евгине и встретилась с ее потухшим взглядом. Евгине тоже встала и, непонятно зачем, стала вытирать о фартук и без того сухие и чистые руки.

Арсен подошел к ней.

– Ну что же, Евгине, сказать тебе: мол, спасибо за все? Это значит ничего не сказать…

– Не надо ничего говорить, – перебила Евгине. – Ничего не надо!

– Ладно, не буду. Но одно все же скажу: это счастье, что на земле живут такие люди, как ты. Побольше бы вас… – Неожиданно он взял ее за голову, притянул к себе и поцеловал в обе щеки. – Прощай, милая, кто знает, когда еще свидимся.

– Ты только Елену береги! А теперь – уходи, мы с ней без тебя попрощаемся. Вон, возьми чемодан, я все туда уложила, пока вы тут разговаривали. – И вдруг закричала: – Уходи же, чудовище!

Арсен взял чемодан и вышел. Остановился под навесом, прислушался к голосам из комнаты – сквозь закрытую дверь прорывались приглушенные причитания. Арсен растроганно чертыхнулся и прошел через двор к калитке, подальше от дома, чтобы не слышать.

Елена вышла через несколько минут. В темноте Арсен не видел ее лица, но по тому, как ее фигурка съежилась и стала маленькой, он понял, что прощание было трудным. Он пошел навстречу, взял под руку, она все еще продолжала всхлипывать. Он не знал, какие тут нужны слова утешения, да и нужны ли, потому и молчал. Выходя из калитки, не сговариваясь, они повернулись и посмотрели на освещенное окно. Евгине стояла посреди комнаты, прислонившись большим животом к столешнице, и, о чем-то задумавшись, держала на весу две пустые чайные чашки, должно быть, собравшись их помыть, но забыв, зачем взяла.

Елена резко повернулась и пошла вперед так быстро, что Арсен невольно выпустил ее руку. И так, врозь, они шли по темным безлюдным улицам. Уже на подходе к дому мужа Елена несколько замедлила шаг. Арсен тоже приостановился и спросил:

– В чем дело, Лена?

– Ты только… ты только не требуй, чтобы я зашла к ним, ладно? Потому что… получается, из-за меня… стыдно мне, я не смогу… – пробормотала Елена, покручивая пуговку его пиджака. – Это потом… Ни я, ни они этого не сможем сделать. Опять выйдет фальшивая игра, а я уже устала от нее.

И больно, и обидно было Арсену слушать это – родители все же, не чужие. Но он не проронил ни звука, понимая, что Елена права. Они молча вошли во двор, посмотрели на окна дома – там горел свет, ждали Арсена.

В дальнем углу двора в темноте стоял отец, курил. Арсен заметил его. Они с Еленой так же молча поднялись наверх, молча же вошли в свою комнату, зажгли свет. В комнате ничего не изменилось: все стояло на своих местах, видимо, сюда входили лишь затем, чтобы прибрать. Меж тем комната показалась им холодной и неуютной, словно они по ошибке попали в нежилое помещение. Елена как была в плаще, так и осталась стоять в нем, растерянная и подавленная. Арсен, искоса посмотрев на нее, кусал губы. На миг его обожгла страшная, Бог весть откуда взявшаяся мысль: «А вправду ли я люблю эту женщину? Или сам себя обманываю?»