Текст книги "Русская невестка"

Автор книги: Левон Адян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

– Я давно уже не в том возрасте, когда по каждому поводу спрашивают разрешения у старших. Когда слишком часто спрашиваешь, старшие привыкают к этому.

Елена была бы неискренней, если б сказала, что ей не понравились слова мужа (уж слишком часто он не вмешивается во взаимоотношения Елены с домочадцами из боязни обострить их), тем не менее она попыталась образумить Арсена – не столько потому, что он мог навлечь на себя недовольство родных, которых он, к слову, уже приучил к мысли о том, что все делает советуясь с ними, сколько из страха, что такое же «самовольство» ей же и выйдет боком. Мать есть мать, сыну она простит любое самовольство, а вот ей, «соучастнице», а то и «подстрекательнице»…

– Дело не в возрасте, просто могут обидеться.

– Не будет никакой обиды, – заупрямился Арсен. Вчерашняя неприятность с мотоциклом Рубена обидела его сильнее, чем показалось это Елене.

Она все же настояла на своем, заявив, что иначе никуда не пойдет. Арсен досадливо покачал головой и вышел. Минут через десять он вернулся сердитый:

– Пошли.

– Ты им сказал?

– Да, да, сказал, с отцом говорил.

– Он не против?

– Нет, не против, идем!

Елена не стала дальше допытываться, она поняла, что опять что-то получилось не так. Вот тут поистине неизвестно, где найдешь, где потеряешь…

Директор совхоза Габриел Балаян встретил их в своем довольно хорошо обставленном кабинете и с ходу перешел к делу. Он сказал, что, честно говоря, никакого детского сада как такового в селе пока нет. Есть только что-то вроде пункта, куда по утрам родители приводят детей, которых им не на кого оставить.

– А вообще-то, вы когда-нибудь имели дело с детьми? – спросил он неожиданно.

– Никогда, – призналась Елена.

– Значит, поначалу вам придется трудно – они не будут понимать вас, вы – их.

Арсен с горькой усмешкой заметил:

– Наверное, с детьми ей столковаться будет легче, чем со взрослыми…

Директор посмотрел сперва на него, потом на Елену, понимающе усмехнулся и кивнул:

– Возможно, ты прав.

Елена не поняла, зачем надо было Арсену говорить чужому человеку эту двусмысленную фразу, но позднее, когда они возвращались домой, Арсен объяснил ей, что директор тоже в свое время был женат, но с женой ему пришлось расстаться. Потому что она и его родные не смогли «столковаться».

– Она тоже была русская?

– Нет, армянка из Кировабада, они там вместе учились в институте.

– И он до сих пор не женат?

– Женат, конечно, троих детей имеет от второй жены… Девочка в школе учится еще, а мальчики постарше, один в медицинском учится, другой – в юридическом.

Предчувствие не обмануло Елену. Когда примерно через час они вернулись домой, мать подметала веранду.

– Где это вы были? – обратилась она к сыну.

– У директора.

– У директора? – удивилась она. Должно быть, отец ничего ей не сказал. – Зачем?

– По делу, – сказал Арсен. – Аракся ушла в декрет, директор хотел на ее место устроить Елену. Разве отец не сказал тебе?

– Нет, он куда-то ушел.

Они говорили по-армянски, и Елена почти ничего не поняла, но с ужасом прислушивалась к их голосам, которые с каждым словом набирали силу… Беда Елены была в том, что она никак не могла вмешаться в спор, не зная языка. Но когда все-таки попыталась объяснить им кое-что, Арсен прикрикнул уже на нее:

– Ступай в дом! Не твое дело.

Елена обиделась было, но потом поняла, что в таком состоянии любому нагрубишь. Она отправилась наверх, закрыла за собой дверь, но голоса снизу все равно проникали в комнату. Сидя на кровати и прислушиваясь, Елена пытаясь понять: что же все-таки произошло, отчего весь этот сыр-бор? Ведь, когда еще в первые дни после их приезда зашел разговор о ее работе, никто не был против. Правда, говорили: «Еще успеешь!» Но говорилось это в том смысле, что сперва ей нужно привыкнуть к дому, к селу, а потом можно и о работе думать. Но все это уже позади, теперь нужно действительно подумать о работе. Так что возмутило сейчас? Неужели сто рублей в месяц помешают кому-то? Она могла бы еще понять, если б они хотели это сделать из желания удержать ее в материальной зависимости. Или из патриархальных соображений: раз ты сноха, делай то, что тебе велят, – сказано «сиди дома», вот и повинуйся. Но ведь и этого не было. Елена не чувствовала никакого гнета со стороны мужниной родни. В своем родном городке она слышала о гнете куда тяжелее, о котором ей со слезами рассказывали знакомые девчата, вышедшие замуж.

Внезапно Елена услышала шаги за дверью, но это оказался не Арсен, а его отец. Он вошел, поискал, где сесть, Елена подала ему стул.

– Скажи, Елена, – произнес он с трудом, потирая двухдневную щетину на лице с такой силой, что она захрустела, как сено, – почему решила идти на работу?

– Айрик, я должна чем-то заниматься… Я молодая, здоровая. Как можно не работать? Здесь в совхозе даже старухи работают!

– Это верно, Елена, но я говорю о другом. Ты идешь работать, потому что тебе плохо дома, да?

– Плохо? Но почему мне плохо, айрик? О чем вы говорите?

– Вчера ругались, сегодня идешь работать…

– Айрик, это ведь совершенно случайно Аракся именно сейчас пошла в декрет. Если бы она ушла через месяц, я бы тоже подождала месяц.

– Это так, Елена, но я хочу сказать: если идешь на работу из-за обиды, то ты позоришь нашу семью.

– Да нет же, айрик, никакой обиды, честное слово.

– Хорошо, делай как решила. Только об одном хочу сказать: ты красивая и сразу бросаешься в глаза… У нас есть поговорка: в яблоню с красивыми яблоками много кидающих камни. Так что знай: твоя честь – это наша честь, честь нашей семьи. По поводу Ануш… Одиночество – это не то, когда человек теряет близких людей, одиночество – это когда близкие становятся чужими. Ты постарайся оставаться доброй в отношениях с недобрыми людьми. Это трудно, но стараться можно и нужно.

После чего он встал и вышел.

«Господи, что делать? Отказаться от работы? Но что от этого изменится? Не работала ведь все это время, лучше, что ли, было?»

«…А еще я вас предупреждаю, дорогие мои папа, мама, Димочка, что теперь со мной шутить опасно, потому что я уже – начальство, заведую детским садом. У меня зарплата около ста рублей в месяц. Вот так-то! И в моем подчинении целых четыре человека: заведующая и воспитательница, то есть я сама в двух лицах (захочу, сама себе выговор влеплю, но пока не за что), повариха, хозяйка и уборщица – это уже тетя Лусик, она тоже в трех лицах. В садике у меня двадцать пять детей от двух до пяти лет. В шесть – они уже не дети, а помощники в доме, поэтому мне их не отдают. Малыши такие симпатичные: глазастые, а щеки такие красные и тугие, что, кажется, дотронься – и брызнет кровь. А как они едят, любо смотреть! Все, что ни дашь, лопают, да с таким аппетитом, будто неделю не ели. Я разговариваю с ними, конечно, только по-русски. Сперва они меня не понимали, смешно таращили глаза, стесняясь, прятались друг другу за спины, поэтому вначале мне с ними было трудно, часто приходилось звать на помощь тетю Лусик (она, правда, тоже плохо понимает по-русски, но с ней, по крайней мере, можно объясниться жестами), но уже через две недели они меня стали понимать, а сейчас даже слова выговаривают, а то и целые фразы. В жизни не видела таких смышленых детей. Часто ходим гулять за село, там, на опушке леса, мы облюбовали роскошную поляну с маленьким родничком. Сельчане не могут удержаться от смеха при виде того, как дети парами, взявшись за руки, чинно шествуют по улице (раньше их почему-то не водили на прогулку). У детей удивительный нюх на взрослых. Когда они так липнут ко мне, я начинаю верить, что, наверное, я не такой уж плохой человек. Дети привязались ко мне так, что это трогает до слез, и я часто думаю: „А что, если это и есть мое призвание?..“

На днях к нам в садик приходил директор совхоза тов. Балаян. Он послушал детей, как они болтают по-русски, а когда стал прощаться, пожал мне руку и сказал: „Спасибо, вы делаете очень большое дело“. Я воспользовалась этим и упросила отремонтировать садик. Он твердо обещал это сделать и еще обещал со временем построить новое помещение…»

Но вот дома… дома Елене было плохо. Она жила сама по себе, с ней никто не разговаривал, кроме свекра. К нему она еще могла обращаться по-прежнему, но старалась делать это пореже… А когда, случалось, становилось совсем невмоготу, Елена спрашивала мужа: «Как же быть?» Он отвечал: «Никак, перетерпеть, и все! Просто надо привыкнуть». – «К чему привыкнуть?» – «Ты пойми, дурочка моя, даже если в одном селе девушка из своего дома переезжает к мужу – здесь же, по другую сторону плетня, и то без неурядиц не обходится. Люди все же чужие, все у них иначе, чем в ее доме было. А проходит какое-то время – и все налаживается. – И Арсен добавил с улыбкой: – У тебя чуточку потруднее…» Вот это с улыбкой сказанное «чуточку» облегчило Елене жизнь. Одна лишь опора была у нее в доме – любовь к Арсену и любовь Арсена. В ней-то она черпала силу и выдержку, мужество и толику радости и счастья.

Так проходили дни, наполненные радостью вперемешку с горечью. Дни эти складывались в недели, недели – в месяцы. И вот наступил октябрь с его холодами, ветрами, дождями, слякотью, с его поздним утром и ранними долгими вечерами, в которых единственной отрадой Елены было глядеть со стороны, как Арсен, то и дело ероша пятерней волосы, работает над своей диссертацией, вчитывается в какие-то книжки, ворошит свои собственные записи, чтобы найти нужный ему листочек, изучает какие-то справочники…

По субботам с ночевкой приходил Гришик, и Елена занималась с ним русским языком, попутно сама перенимая у него некоторые армянские слова. Ее успехи удивляли Арсена. Елена уже довольно хорошо понимала по-армянски и говорила, можно сказать, сносно. Позанимавшись часа два, Елена и Гришик принимались дурачиться на равных, придумывая всевозможные игры прямо на полу, возле уютно потрескивающей железной печки, и Арсен не мог сдержать улыбку, глядя на то, как они вдруг начинали спорить на разных языках: его жена на русском, мальчик – на армянском.

Но вскоре кончилось и это.

Как-то вечером, в конце ноября, Арсен попросил Елену приготовить что-нибудь из еды, чтобы утром взять с собой.

– Мне надо съездить в Степанакерт, позавтракать не успею, так хоть в дороге перехвачу.

– Если бы не моя работа… – мечтательно начала Елена. – Я с тобой хочу.

Арсен рассмеялся.

– Я тебя все равно не взял бы с собой, Лен. Вон как развезло дороги. Да я там недолго. К вечеру вернусь, ты, наверное, еще на работе будешь. Может, на обратном пути Гришика с собой прихватить? Тебе еще не надоело с ним заниматься?

– Да что ты! Мы так привязались друг к другу. С ним уже договорились, он и так придет ко мне. А зачем ты туда едешь?

– Вызвали в областной агропром, да и других дел накопилось.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Было уже начало четвертого, когда Арсен вышел из здания агропрома. Дождь заметно усилился.

– Как же ты поедешь сквозь эту чертову муть? – сказал один из работников агропрома Ашот, школьный товарищ Арсена, проводив его до машины. – Скоро ливень зарядит.

– Придется, – пожал плечами Арсен. – Не ночевать же здесь.

– А что, негде? Пойдем ко мне.

– Да нет, спасибо, Ашот, завтра погода может быть еще хуже. Осень есть осень. Просто дома ждут. Ладно, поеду, а то уже темнеет.

– У Орлиного Гнезда будь осторожен!

– Там-то как раз легче пройти – каменисто, под шипами не разъезжается.

– В такую погоду везде разъезжается, – сказал Ашот.

Хмурое небо низко висело над серой землей, словно пришитое к ней толстыми серебряными жгутами разыгравшегося ливня. Машина шла, медленно переваливаясь в ямках, наполненных мутной бурой жижей, из-под передних скатов вырывалась прозрачная пленка воды и тут же ложилась на край дороги, словно перебитое ливнем крыло диковинной птицы. Рулевое колесо непроизвольно дергалось под руками, и Арсену приходилось сжимать его так, что болели суставы пальцев. Дворники, хотя и работали с полной нагрузкой, мало помогали – переднее стекло ни на одно мгновение не оставалось чистым, вода стекала по нему десятками по-змеиному извивающихся струй.

«Газик» натужно, словно через силу преодолевая упругое сопротивление, пробивался сквозь эту густую серо-белесую мглу.

– Действительно, не надо было сегодня ехать, – вслух произнес Арсен и не услышал своего голоса. Ливневые струи оглушительно барабанили по натянутому тенту.

Но вот и Орлиное Гнездо. Ашот оказался прав: ливень нанес на каменистую дорогу потоки глинистой грязи со склонов, так что Арсен уже начал всерьез жалеть, что не остался ночевать у приятеля. Машину то и дело заносило к краю дороги, и Арсену больше приходилось действовать рулем и сцеплением, чем тормозами, от которых, хотя они и были в порядке, на такой дороге было мало проку: понадеешься на них – и глядь, как на салазках, соскользнешь к самому краю бездны. Поэтому и сердце не то что замирает, а падает куда-то в ноги и там саднит…

Ничего, слава Богу, обошлось, хотя помучился так, что, проехав этот опасный участок дороги, Арсен остановил машину и несколько минут сидел с закрытыми глазами, приходя в себя.

Когда спустился в долину, сразу полегчало, а ливень как будто ослабел. Арсен почувствовал голод. «Свернуть к шашлычной, что ли, перекусить с дороги?» – подумал он. Нет, уже темнеет. Да и ливень может усилиться, а дорога на подступах к селу еще утром мерзостной от ливня была, а сейчас, наверное, вообще непроезжей стала, можно застрять где-нибудь… сиди, жди трактора. В село надо прибыть засветло. Там, наверное, Лена от страха мечется в полном сумасшествии, ей все время чудится, что он где-то сорвался в пропасть и теперь лежит, насмерть растерзанный, придавленный обломками машины…

Река разлилась так, что, выйдя из берегов, местами заливала дорогу, слизывая с нее глину, нанесенную потоками со склонов. Должно быть, где-то в верховьях дождь опять усилился и, чего доброго, спустится вниз. Мгла значительно рассеялась. Но встречные машины шли с зажженными фарами – значит, и вправду темнеет, а не кажется. Арсен посмотрел на часы – четверть шестого, до темноты успеть можно.

«Газик» вырвался наконец из лесной теснины ущелья и через несколько минут въехал в село. Среди мокрых деревьев на столбах горели тусклые лампочки, пока еще освещавшие самих себя. Он пересек пустынную улицу, в конце которой стоялое белое, под красной черепичной крышей здание клуба. Дорога плавно его огибала.

То, что произошло потом, Арсен впоследствии вспоминал как бессвязные обрывки кошмарного сна… Он уже разворачивался, объезжая столовую, когда внезапно из-за торца здания выкатился заляпанный грязью то ли «Москвич», то ли «Жигули», срезая поворот на большой скорости. Избежав столкновения, правым скатом наезжая на узкую, в полтора метра, пешеходную дорожку, Арсен увидел перед самым радиатором фигуру, закутанную с ног до головы во что-то мокрое (сперва подумал, что старуха в черном кялагае^[8]). Уже зная, что ничего не поможет, надавил на тормоза, рванул руль влево и поехал юзом, продолжая бороздить задними застопоренными скатами обочину дороги. Мотор заглох, но секундой раньше Арсен услышал короткий тонкий вскрик… Выскочил из кабины, метнулся к передним скатам и увидел тело, замотанное в мокрый, запачканный грязью плащ. Трясущимися руками схватил за ноги и потянул на себя. Плащ сполз, открыв лицо. Тонкая струйка крови, вытекая из левого уха, уходила куда-то под затылок… Арсен увидел широко раскрытые, еще сохранившие выражение недоумения, но уже стекленеющие, до боли знакомые глаза.

Он встал, но ноги не держали его. Упав на четвереньки, опять хотел подняться и снова упал. Из клуба высыпало человек десять, игравших там в шахматы, бежали и из канцелярии… Кто-то старался поднять его, наперебой кричали: «Мальчик мертв!», «С горя встать не может, он же племянника своего…», «Как, племянника?!», «А чего он полез на тротуар», «Да не виноват он, хотел от черного „Москвича“ увернуться», «Это был не „Москвич“, а „Жигули“, и не черный, а серый, сам видел!» Пронзительный женский крик взвился над гулом толпы, разорвав его, как бумажную завесу:

– Мальчик мой!

Еле дыша от сильного удара руля в грудь, Арсен рванулся на этот крик.

– Арфик! Не видел я! Не видел!

Он почувствовал, как его предплечье, словно клещами, сдавили чьи-то пальцы.

– Вставай, Арсен…

Мощным рывком Габриел Балаян поднял его, поставил на ноги.

– Идем. Идем отсюда.

Расталкивая толпу, к ним пробирался участковый Гаврош.

– Товарищ Балаян, отведите его ко мне, я тут побуду, скоро приедут из ГАИ, из больницы тоже, я уже позвонил. Пусть он там придет в себя. Вот ключи.

– Пойдем, – сказал Габриел Арутюнович.

Арсен пошел, спотыкаясь и волоча непослушные ноги, как паралитик, тыльной стороной руки размазывая по лицу кровь, вытекающую из рассеченной скулы.

Участковый пункт был недалеко от клуба. Они вошли внутрь полутемного помещения. Габриел Арутюнович подвел его к раковине с краном.

– Умойся, ты весь в крови. Ну что ты стоишь? Возьми себя в руки и хорошенько умойся, потом я рану прижгу йодом. Наверное, ударился. Она у тебя глубокая, кажется.

Арсен тупо смотрел на раковину, не понимая, чего от него хотят. Потом повернулся к директору совхоза и сказал с надеждой:

– А может, все это сон?

Габриел Арутюнович подошел, снял с вешалки полотенце и, намочив его под краном, смыл с лица Арсена грязь и кровь, потом усадил на стул, закурил сигарету и протянул пачку Арсену.

– Выкури одну, это тебя успокоит, а я поищу йод.

Йода нигде не было, он вернулся.

Трясущимися пальцами Арсен вытянул из пачки сигарету, но закурить не успел, в горле у него судорожно заклокотало, а затем он весь затрясся в каком-то странном, лающем рыдании.

– Гришик… мальчик! Что сейчас с Арфик творится… – за последние полчаса Арсен наконец заплакал. Балаян ему не мешал.

Через несколько минут, когда Арсен немного успокоился, Габриел Арутюнович спросил:

– Что это за «Москвич» был?

– Не знаю.

– Номер не заметил?

– Нет, он был заляпан грязью.

– Цвет какой?

– Не знаю, то ли серый, то ли черный. Скорее, серый… Да какая разница, – устало махнул он рукой. – Гришика-то больше нет…

– Его уже не вернешь… подумай о себе.

– Мое дело конченое, нечего думать.

– Не неси вздор, лучше постарайся вспомнить, какого цвета был «Москвич».

Арсен не успел ответить, как распахнулась дверь и вошел Гаврош, а следом за ним трое в милицейской форме и один штатский с фотоаппаратом. Сразу заполнили собой и без того тесное помещение участкового пункта. Шумно, шурша плащами, поздоровались за руку – сперва с Габриелом, потом с Арсеном.

– Ну и погодка! – сказал один из них. – Опять дождь зарядил.

Начальник районной ГАИ Павлик Багунц, плотный, голубоглазый, розовощекий мужчина с капитанскими погонами, пыхтя от одышки и потирая красные руки, опустился на стул, заскрипевший под его тяжестью, и сочувственно посмотрел на Арсена.

– Твой племянник, значит?

– Сын сестры, – вместо Арсена ответил Гаврош.

– М-да, тут, пожалуй, слова не нужны, – вздохнул Багунц. – Что же, вернемся к делу. Тут в толпе говорили о каком-то «Москвиче», но никто толком не может сказать ни номера, ни цвета. Откуда он появился? Я уже отправил двоих ребят по нашим дорогам, посмотрим, что скажут.

– Он выскочил из-за угла клуба, – сказал Арсен, не в силах унять мелкую дрожь во всем теле.

– И чем же он тебе помешал? Пусть бы и проехал.

– Нельзя было, – сказал Арсен. – Он срезал поворот и оказался прямо передо мной. Если бы я не взял вправо, мы бы столкнулись.

– Понятно, ты взял вправо и полез на пешеходную дорожку. А мальчик откуда взялся?

– Он тоже появился из-за угла… Фары у того не горели.

– Значит, если б не было «Москвича», ничего бы не случилось? Ты никаких примет не заметил? Кто был за рулем – молодой, старый?

– Кажется, молодой…

– Кажется или молодой? Ты вспомни, это в твоих интересах.

– Мне сейчас наплевать на мои интересы, – резко, уже справившись с дрожью, прервал Арсен.

Багунц понимающе улыбнулся.

– Поначалу все так говорят. Ладно… об этом потом, а сейчас надо ехать.

Все встали, директор отвел взгляд.

– Я приеду в район, – сказал он.

Арсен не спросил, куда. И без того было ясно, куда… Пожилой усатый сержант открыл перед ним дверь. Усилившийся ливень толстыми жгутами воды хлестал по крыше и по бокам закрытой милицейской машины. Капитан сел рядом с водителем, потянулся было закрыть дверь, но в это время рядом застрекотал и остановился мотоцикл с коляской. Из коляски выскочила Елена и рванулась к машине. Пронзительный крик ворвался в запертую машину, как звук внезапного выстрела.

– Арсе-е-ен!

Все вздрогнули, капитан обернулся, поморщившись, словно от зубной боли.

– Кто это?

– Его жена, – ответил Гаврош, стоявший возле машины.

– А-а-а… – Он повернулся к Арсену. – Выйди, успокой ее. Только не задерживайся.

Арсен, нагнувшись, чтоб не задеть головой металлический верх, шагнул к задней дверце, вышел. Елена с плачем повисла у него на шее, едва не сбив его с ног, залепетала каким-то безумным, лихорадочным голосом:

– Ты ведь не виноват, правда? Ты не виноват… Я знаю, мне сказали… папа с мамой там убиваются. Ты ни в чем не виноват, тебя должны отпустить.

Арсен, скрипнув зубами, с силой оторвал от себя ее руки.

– Что ты мелешь? Виноват, не виноват… Гришика-то нет, я его убил…

– Он же живой, в тяжелом состоянии, но живой, его в больницу отвезли, нам звонили!

– Он умер… вам сказали неправду, он сразу умер…

Елена побелела.

– Как умер?.. Нам же позвонили… – Ноги у нее подкосились, но ее одновременно подхватили Габриел Арутюнович и Рубен Григорян.

– Они что, недавно женаты? – спросил капитан.

– Только четвертый месяц пошел, – ответил Гаврош.

Капитан опять поморщился, как от приступа боли.

– Да, не повезло им, – задумчиво произнес он. – Дорого бы я сейчас заплатил, чтобы встретиться с хозяином того «Москвича»… Если не найдем, парню шесть лет…

– Да и «Москвич» ли это был вообще? – усомнился водитель милицейского автомобиля. – Может, «Волга» или «Жигули». В этой чертовой заварухе нетрудно и спутать.

Капитан посмотрел на часы.

– Ладно, зовите его. Пора ехать. Гаврош, ты пока сиди у телефона, я ребятам дал установку – в случае чего позвонить сюда. Зови парня.

Гаврош подошел к Арсену, тронул его за руку.

– Тебя ждут, Арсен.

– Ага… Ладно, Лена, извини… извини меня….

– Да за что извинить-то, горе ты мое! Любимый, родной!

– Извини, Лена… я пойду…

Арсен повернулся и, сгорбившись, полез в машину. Металлическая дверь за ним захлопнулась, заглушив все внешние звуки. Осталась только гулкая дробь дождя, барабанившего по крыше машины

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Суд состоялся через месяц – искали тот «Москвич» или «Жигули», из-за которого произошло несчастье, но не нашли, он как сквозь землю провалился. В зале было мало народу: десятка два человек, не больше. Арсен просил, чтобы никого из его женщин на суде не было, поэтому Елена, пришедшая вопреки запрету, сидела в средних рядах, чтобы, когда введут Арсена, он не сразу заметил ее, а когда увидит, она сумеет совладать со своим волнением. По правую руку от нее сидел зоотехник совхоза Армен, задумчиво массируя пальцем шрам на лице, дальше – Габриел Балаян и Рубен Григорян вполголоса о чем-то беседовали. Слева от Елены – Мушег и дядя Мисак, оба сильно обросшие в знак траура.

Похоронили Гришика через два дня после несчастного случая. Елены там не было, она боялась, что ее появление опять обернется какой-нибудь сценой, поэтому осталась дома. Но на другой день все же собралась с духом и поехала. Ее встретила Арфик, вся в черном, осунувшаяся, но не потерявшая самообладания. Она произнесла слова, которые потрясли Елену.

– Всякий раз он к тебе шел как на праздник, как же ты могла не прийти и не попрощаться с ним? Он же не увидит тебя больше, а ты не увидишь его…

– Арфик… Арфик… – только и смогла выговорить Елена. Потом они пошли на могилку Гришика и молча посидели, прислушиваясь к тихому шороху осеннего листопада…

Когда Арсена ввели в зал суда и усадили на скамью, отгороженную деревянным барьером, Елена не сразу его узнала. Голова была острижена наголо, и это было для нее так непривычно, что в первую минуту сбило с толку, каким-то образом смягчив остроту драматизма встречи, к которой она готовилась.

Судья Рома Арутюнян, уже пожилой человек с отечным лицом и мягким взглядом карих, слегка навыкате, глаз, повидавший много всякого на своем веку, тихо, с одышкой в голосе, зачитал судебный приговор, затем, как положено, спросил Арсена, признает ли он себя виновным в предъявленном обвинении.

– Да, признаю, – ответил Арсен.

Судья достал из дела листок.

– Здесь ваше заявление о том, что вы отказываетесь от защитника.

Мушег резко взглянул на Елену:

– Он отказался?

– Не знаю… – растерянно проговорила Елена.

– Зачем он это… – скривил лицо Мушег.

Судья пожевал губами и повторил свой вопрос:

– Обвиняемый, объясните, почему вы отказываетесь от защиты?

– Мне она ни к чему, – глухо ответил Арсен.

– Отвечайте, пожалуйста, по существу.

– Я и отвечаю по существу, из-за меня погиб мой родной племянник. После этого я еще должен искать у кого-то защиты? Это было бы противоестественно. Как же мне потом людям в глаза-то смотреть?

Судья посовещался и перешли к делу.

Несмотря на то, что разбирательство опять же уперлось в злополучный «Москвич» (или «Жигули»), возникшие сомнения, связанные с этой машиной, как и положено по закону, были истолкованы в пользу Арсена, и суд приговорил его не к шести и не к семи годам, как ожидали многие, а к четырем, с правом обжалования приговора.

Прежде чем взять под стражу, ему разрешили попрощаться с родными. Времени давалось мало, поэтому Мисак только обнял его, что-то невнятно пробормотал и отошел, прижимая платок к глазам. Мушег, показав на еще не зажившую рану на его щеке, хрипло сказал:

– Это от удара, наверное… – Он в отчаянии махнул рукой. – Ладно, что поделаешь…

Арсен грустно смотрел на него.

– Вот мы и стали с тобой врагами.

Мушег усмехнулся:

– Дурак же ты.

Зоотехник Армен Габриелян и Рубен Григорян ограничились с ним крепким рукопожатием. Сразу ретировались, понимая, что Елена ждет, пока все отойдут, чтобы подольше остаться с мужем наедине, хотя и под присмотром милиционера. Елена подошла, поцеловала его в небритую щеку, сделав над собой усилие улыбнуться, но тут же оставила эту попытку, почувствовав, что вместо улыбки получилась горестная гримаса.

– Куда ты смотришь? – спросил Арсен.

– На твою голову… Я никогда не видела ее такой, без волос.

– Ничего, волосы отрастут… Господи… о чем это мы говорим?!

Арсен разглядывал свои отросшие за эти две недели ногти.

– Ну как ты живешь, Лена?

– Ничего, родной, живу. Хорошо. Как еще я должна жить?

– На похоронах была?

– Да, – ответила она, смело глядя ему в глаза. – И на другой день пошла. Вместе с Арфик ходили на могилку. Я еще пойду.

– Ты у меня молодчина, – сказал Арсен. – Я тебя очень люблю.

– Ага… я тоже…

Арсен продолжал разглядывать свои ногти.

– Все задумки, все планы, все, что сделано, все, что предстояло сделать, – все это…

– Не надо, родной, это ведь не конец.

– Четыре года, – сказал он. – Это ведь много, правда? Не смотри на меня так.

– Я не смотрю, родной.

– Ты не должна здесь оставаться…

– Я сейчас уеду, мы все уедем.

– Нет, я не об этом, Лена… Я о другом.

– О чем? – спросила она, уже догадавшись, о чем он думает. – О чем же?

От неожиданно нахлынувшего чувства ревности и какого-то странного, незнакомого ощущения, задыхаясь от своих же диких мыслей, он еле-еле выговорил:

– Тебе здесь будет трудно. Поезжай к своим, побудь там.

– А дальше что?

– Не смотри на меня так…

– А дальше что? – чуть повысила голос Елена.

– Там тебе будет спокойнее.

– Конечно. Я это знаю. Ну а дальше?

– А потом, когда я освобожусь… приеду, и если… ну, если ничего у тебя не изменится за это время…

– Изменится, – сказала Елена. – Я там сразу выскочу за этого Витю Сафронова… А сейчас… было бы что-то под рукой, запустила бы в тебя…

– Давай, Лена, – сказал Арсен, – прямо при всех. Ты со мной дня хорошего не видела. Ну давай, бросай!

С глазами, полными слез, она произнесла:

– О чем ты, милый… Господи, надо же, чтобы такой дурак был моим мужем!

– Так как же? Мне тогда будет спокойнее.

– Конечно, уеду. У меня уже билет в кармане!

Милиционер подошел, дотронулся до его плеча.

– Пора, Арсен… – как-то виновато произнес он.

У Елены кровь отхлынула от лица.

– Уже?..

– Держись, Лена… – сказал Арсен.

Елена бросилась к нему, обвила его руками, залепетала что-то невнятное, обжигая его шею жаром своего дыхания.

Арсен рывком оторвал ее от себя и направился к боковой двери, бросив милиционеру:

– Пошли!

Елена медленно опустилась на скамейку, подставленную какой-то пожилой женщиной, которая, усадив, побежала звать кого-то из тех, кто ждал ее на улице, но в пустой зал уже входил директор совхоза Габриел Балаян.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Елена не поехала к родным. Она даже не сообщила им об аресте мужа. Знала, что стоит ей одним лишь словом заикнуться о свалившейся на нее беде, как на другой же день прилетят отец, мать, Дима и хоть силком, но увезут отсюда. «Покуда муж отбывает, поживи-ка, дочка, в отчем доме, а там как Бог на душу положит. Благо детей у вас нет, ничто вас не связывает, да и закон на твоей стороне…»

Неслучайно именно эти слова вкладывала Елена в уста матери и отца в воображаемом разговоре с ними. Однажды она уже слышала их – от директора совхоза. Это было ровно два месяца назад, когда они после суда возвращались домой из райцентра. Ехали на директорском «уазике». Елена сидела впереди, рядом с директором, оцепенело глядя на бегущую навстречу дорогу, на обочине которой доживала последние свои дни жухлая трава.

Какой-то грузовик, волоча за собой облако желтой пыли, с грохотом пронесся мимо. Габриел недовольно покачал головой и прибавил скорость, чтобы скорее вырваться из этого облака. Когда пыли стало меньше, опять сбавил скорость, он не любил быстрой езды без особой на то необходимости. Взглянул на Елену – она смотрела на дорогу спокойно и равнодушно, словно отключившись от всего.

– Как думаешь жить дальше, Елена? – спросил он.

Елена медленно повернулась к нему и чуть напряженно свела брови, как бы силясь понять вопрос.

– Родителям написала обо всем?

– Родителям? Нет, не написала. А что?

– Да так, вообще…

– По-вашему, я непременно должна им написать?

Директор ответил не сразу, не спеша переключил скорость, чтобы легче взять крутой подъем, потом для чего-то посмотрел на свои наручные часы в золотом корпусе.

– Понимаешь, Елена, тебе очень трудно со стариками, я это уже заметил. Дальше будет не лучше.

– И что же? Что вы советуете, Габриел Арутюнович?