Текст книги "Русская невестка"

Автор книги: Левон Адян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Она выбежала с веранды, быстро поднялась к себе.

Ей ничего не было нужно, ничто не привлекало внимания. Хотелось только одного: молча сидеть, слегка грустить об ушедшем безвозвратно времени и думать. Думать постоянно, отыскивая выход из вроде бы безвыходного положения. А за окном ветер раскручивал пружинки веток, гонял опавшую желтую листву, проскальзывал меж стволами деревьев, окутывая их ноябрьским хладом.

Потом была ночь, но Елене не спалось. Лежа на большой постели, убранной шелками цвета осени, она думала об Арсене, таком близком и далеком, таком нежном, заботливом и внимательном… Он вошел в ее жизнь волей случая. Казалось, эта встреча была шуткой судьбы.

Может, и так… Только эта шутка обернулась огромным, искренним чувством, со всеми сопутствующими атрибутами: негой, жаждой единения, ожиданиями и страданиями. И чем дальше бежит узкая тропинка их непростых отношений, тем глубже она прорастает им, тем больше боится нарушить случайным словом, действием хрупкую гармонию их сердец. Страх заставлял трепетать душу, как лань. Она страшилась сплетен, которые преследовали ее и могли оттолкнуть Арсена, если он поверит в них. Ведь он не знает о ее скрытых терзаниях и недомолвках, ради сохранения мира в большой семье, живущей старыми устоями.

«Если бы ты знал, как я тебя люблю, – мысленно говорила ему Елена. – О, если бы ты мог почувствовать, как рвется мое сердце от безысходности, как плачет душа от разлуки, как стонет плоть от одиночества… Любовь – это воистину добровольное помешательство». Она не понимала, радоваться или печалиться своей великой любви, из-за которой столько страданий. По всей вероятности, Елена решила, что Богу угодно испытывать ее вновь и вновь, чтобы убить или сделать ее дух в десятки раз сильнее прежнего. И она, готовая на самопожертвование, просила Бога: «Милосердный! Дай моему любимому здоровья, сил, чтобы он смог выдержать там и выжить, чтобы одним из его желаний было желание вернуться ко мне и радовать своим присутствием, без которого я чахну придорожным цветком, в пыли забот, надуманных хлопот и тягостных сомнений…»

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Грузовик легонько скрипнул тормозами и остановился у двери сельского буфета. Директорский «уазик» стоял неподалеку. Анушеван, водитель грузовика, открыл дверцу.

– Я только на минутку, – сказал он, – возьму пачку сигарет, а то мои кончились… Тебе что-нибудь надо? Ну, лимонад, булку…

– Нет, ничего не надо, спасибо.

Анушеван спрыгнул вниз и скрылся в буфете. Елена зевнула, потом взглянула на часы – свадебный подарок Арсена, был девятый час утра. Как это бывает с людьми, не привыкшими к частым поездкам, Елена в эту ночь извелась от бессонницы, и теперь ее безудержно тянуло ко сну. Она хотела закрыть глаза, чтобы хоть на минутку забыться, но в этот момент увидела Габриела Арутюновича, он вышел из двери буфета, остановился, закурил сигарету и направился к «уазику».

– Габриел Арутюнович, – окликнула его Елена, высунув голову из кабины грузовика.

Директор удивленно вскинул брови и, прихрамывая, подошел к ней. Елена вышла из машины и, шагнув навстречу, пожала его протянутую руку.

– Ты куда это в такую рань, Елена? – спросил Балаян, косясь на раскрытую кабину грузовика: там стоял чемодан Елены. – Уезжаешь, что ли?

Елена поняла, что поездку на грузовике организовал Рубен, судя по тому, что директор об этом ничего не знал.

– Ага, – кивнула Елена, – уезжаю.

– Понятно. – Габриел Арутюнович отчего-то зябко поежился и машинально повторил: – Понятно… Ну что же, как говорится, счастливого тебе пути… А почему на грузовике? Разве другой машины не было? А впрочем, какая разница, верно?..

– Что с вами, Габриел Арутюнович? Что-нибудь случилось? Ну говорите же!

– Нет, нет… У меня все в порядке… Просто все как-то неожиданно, понимаешь.

– Что неожиданно?

– Не знаю, Елена… Ну ладно, мне пора. Прощай.

Елена вдруг поняла.

– Постойте, куда же вы?

Директор остановился.

– Что еще, Елена? Я же сказал: счастливого пути.

– Ой, да вы что, Габриел Арутюнович, милый! Я же к Арсену еду. Позавчера получила от него письмо, он сейчас в Баку, в шестой колонии. Я к нему еду.

Габриел Арутюнович несколько мгновений тупо смотрел на нее, как бы с трудом осмысливая услышанное, потом его лицо заметно смягчилось, взгляд потеплел. Он недовольно покачал головой.

– Старею я, Елена, в голову всякий вздор лезет… – смущенно проговорил он.

Елена поняла: этот не простил бы ей, потому что каждому человеческому поступку у него есть точное название. Предательство он не станет называть просто слабостью.

– Ну зачем вы так? – сказала Елена. – Почему?

– Говорю же тебе: старею, вот и все. Снисхождение к старости надо иметь, или не надо, черт возьми… – проворчал Балаян, стараясь на нее не глядеть.

– Хорош старик, нечего сказать… – хмыкнула Елена.

– Побойся Бога, Елена!

Из столовой вышел Анушеван, засовывая в карман две пачки «Авроры».

– Ну, поехали?

– Ага, едем! – Елена повернулась к Габриелу Арутюновичу. – До свидания, пожелайте мне удачи. – Она протянула руку.

– Елена, совесть надо иметь. Вспомни хотя бы вашу поговорку насчет повинной головы.

– Нет, правда, я без обиды. Ну, дайте же вашу руку!

– Не кричи, пожалуйста, я неплохо слышу. – Он повернулся к Анушевану, дожидавшемуся в кабине своего грузовика. – Послушай, Анушеван, ты прямо в Степанакерт едешь?

– Нет, до райцентра. А что?

– Тогда принеси-ка сюда этот чемодан.

Елена в недоумении посмотрела на Балаяна.

– Зачем это, Габриел Арутюнович?

– Понимаешь, дочка, я только что вспомнил, что мне срочно надо в Степанакерт съездить. Вот и подумал: почему бы заодно и хорошего человека не прихватить?

– Ведь неправда же!

– Правда, Елена, я там, понимаешь, должен договориться по одному делу… Кроме этого, у меня дела и в облисполкоме.

Елена укоризненно покачала головой.

– Ну и мастер же вы сочинять!

– Ну вот, в этом мире и правды сказать нельзя, – улыбнулся директор, проследив взглядом за тем, как Анушеван несет чемодан к «уазику». – Не надо в багажник, Анушеван, поставь прямо на заднее сиденье. Пойдем, Елена.

Он сел за руль. Елена устроилась рядом с ним, она любила смотреть на несущуюся навстречу дорогу.

Габриел Арутюнович вырулил на широкую дорогу, и через минуту машина уже бодро катилась вдоль реки, вырвавшись за пределы села.

– А мы не опоздаем? – спросила Елена, устраиваясь поудобнее.

– Поезд будет в половине двенадцатого, мы успеем пару раз съездить туда и обратно. У тебя есть такое желание?

Елена засмеялась и сказала, что такого желания у нее нет, потому что ей хочется спать.

– А ты перейди на заднее сиденье, свернись там калачиком и спи, – предложил Балаян.

– Но мне и смотреть хочется!

– Нет уж, тебе придется выбрать что-нибудь одно.

Дорога свернула в лес. По обе ее стороны тянулись деревья. Голые ветки вяло шевелились от несильного дуновения холодного ветерка. Все было не так, как прошлым летом, когда она в первый раз проезжала по этим местам.

– Что-то ты приумолкла, Еленочка, – сказал Габриел Арутюнович. – Ты хоть завтракала?

– Да. Утром поела.

Габриел Арутюнович взглянул на нее.

– А я еще нет.

– Вы же только что из буфета! – удивилась Елена.

– А я там был по делу. У тебя ничего нет пожевать?

– Есть! Хлеб, сыр…

– Сыр мне нельзя, врачи запретили. А другого ничего нет?

– Я… – смутилась Елена, – я рассчитывала что-нибудь по дороге купить.

– Понятно. Ну ладно, потерпим. На голодный желудок ездить даже полезно. Кстати, а как у тебя с деньгами?

– Деньги у меня есть! – поспешно отозвалась Елена. – У меня много денег.

– Ну сколько, например?

– А зачем вам это? – спросила Елена, начиная догадываться, к чему он клонит.

– Хочу выяснить, имеет ли смысл тебя грабить.

– Имеет, у меня целых двести рублей.

– В лотерею выиграла, что ли? Открыла бы секрет, как это делается.

– Нам же на свадьбе дарили деньги, вот оттуда. Я поняла… Вы хотите узнать, как родители отнеслись к моей поездке.

– Черт возьми, ну и женщины пошли в наше время.

– Когда я им сказала, что хочу поехать к Арсену, они обрадовались. И эти двести рублей дали они.

– А если… – Габриел Арутюнович переключил скорость, начинался подъем. – А если я сейчас остановлю машину и буду смотреть на тебя взглядом многоопытного сыщика Шерлока Холмса?

Елена улыбнулась.

– Я вас представила в роли Эркюля Пуаро. Он тоже классный сыщик. Ну ладно, сто рублей, – с досадой, но еще улыбаясь, сказала Елена. – А остальные сто были у меня.

Когда приехали в Мардакерт, Габриел Арутюнович остановил машину возле районного отделения милиции, вылез и, поскрипывая протезом, вошел в здание, велев Елене поскучать минут двадцать.

– А что случилось?

– Пустяки. Небольшое дельце, я скоро вернусь.

Он действительно вернулся минут через двадцать.

– Ну вот и все, теперь можно ехать дальше, – сказал он, снова садясь за руль. – Сильно скучала?

– Нет, но все время боялась, что кто-нибудь меня узнает.

– А вот этого бояться не надо, Елена. Договорились?

Елена согласно кивнула:

– Договорились.

– Я вижу, ты очень умная девушка, – удовлетворенно сказал Балаян. Он взялся было за ключ зажигания, но, вспомнив что-то, достал из кармана какую-то бумажку и протянул Елене. – Держи. Завтра, когда ты прибудешь в колонию, надо будет это письмо отдать начальнику колонии. Григорян его фамилия, имя – Гурген. Он из наших мест, хороший мужик, приятель Павлика Багунца. Павлик написал ему письмо. Ты его знаешь, в тот злополучный день он был у нас в селе. Кстати, его жена тоже русская, в здешней школе преподает. Словом, он тут просит сделать все возможное, чтобы ты поскорее встретилась с Арсеном. Ты не стесняйся, прямо иди к нему и отдай письмо. И помни всегда, что кроме писаных есть и неписаные законы жизни. Один из этих законов гласит: как только закрывается одна дверь, непременно открывается другая, но все беды в том, что мы смотрим на запертую дверь, не думая обращать внимание на открывающуюся… И чтобы ты была спокойна, знай: здесь все по закону, просят только ускорить. Вот и все. Ясно?

Елена приняла письмо и посмотрела на Габриела Арутюновича долгим признательным взглядом, но тот, словно уже забыв о ней, выруливал машину на середину улицы. Через несколько минут райцентр остался позади, по обе стороны асфальта раскинулись поля, распаханные под озимые, да плантации с хлопчатником, не убранным до конца; и там, и там неспешно двигались сельскохозяйственные машины.

Елена сидела рядом с Балаяном, искоса, стараясь делать это незаметно, смотрела на его профиль и снова представляла себе, что бы он подумал о ней, если бы она действительно уехала к себе, в свой родной городок Волхов.

– Ты бы рассказала о чем-нибудь, Елена, – сказал Балаян. – А то разглядываешь меня так, будто хочешь загипнотизировать. Так я, пожалуй, заснуть могу.

Застигнутая врасплох, Елена растерялась.

– Откуда вы знаете, что я вас разглядываю?..

Директор показал на зеркальце:

– Я тебя тут вижу. Ну-ка, признайся, о чем ты сейчас думала?

Елена, немного поколебавшись, неожиданно произнесла:

– А вы не будете смеяться?

– Ну, если что-нибудь смешное.

– Я подумала… а правда, что бы вы подумали обо мне, если бы я в самом деле уехала к себе домой?

Балаян ответил не сразу. Сперва переключил скорость, обогнав идущий впереди грузовик, и лишь после этого ответил:

– Да ничего, Елена. Просто промолчал бы.

– То есть как промолчали бы?

– Не сказал бы того, что у меня вертится на языке с тех пор, как ты там, около буфета, пересела ко мне. Видишь ли, Елена, о таком «парне», как ты, в старые добрые времена бывалые солдаты говорили: «С ним бы я в разведку пошел…» Вот этих слов я бы тебе не сказал.

Елена покраснела и, отворачиваясь от него, тихо проговорила:

– Спасибо, Габриел Арутюнович…

Через полчаса прибыли на знакомую Елене станцию. Балаян остановил машину у края привокзальной площади.

– Если хочешь, выйди, разомни ноги, – предложил он.

– А где тут касса?

– Найдем, Еленочка, найдем эту самую кассу. Ты тут немного присмотри за моей родимой, а я поищу. Скоро вернусь.

Елена стала прохаживаться по тротуару, не спуская глаз с «уазика». Было довольно холодно, народу на площади было мало, но, судя по голосам, доносившимся из дверей, когда они открывались, в зале ожидания людей скопилось достаточно. Из открытых форточек верхнего этажа едва слышно доносилась музыка, тянуло дразнящим запахом еды. Елена невольно раздула ноздри, почувствовав, как засосало у нее под ложечкой. Она с вожделением взглянула на «уазик», где в кошелке лежал свежеиспеченный хлеб с сыром. Ей хотелось наброситься на этот хлеб, благо дверца не заперта, но боялась, как бы Балаян не застал ее за этим занятием… Что-то он задерживается. Елена с тревогой взглянула на часы. А ну как все билеты распроданы? Забыв про еду, она решительно направилась было на поиски билетной кассы, но тут же с досадой вспомнила «родимую», оставленную на ее попечение. Но вот наконец Габриел Арутюнович! Медленно, не спеша спускался он по широким, без перил, каменным ступенькам.

– Ну что, Елена, наверное, замерзла и теперь меня ругаешь? – сказал Габриел Арутюнович. – Билет же взял, – добавил он, деловито запирая на ключ дверцу машины. – А сейчас пойдем.

– Куда еще пойдем?

– Я же тебе сказал, что голоден, пойдем немного перекусим.

– Вы голодны, вы и идите, а я сыта!

– Я тебе не предлагаю поесть, я знаю, что ты сыта, но неудобно же, если я один пойду.

Елена ужаснулась:

– Я?! В ресторан?! Да я там в жизни не была!

– И правильно делала, что не была, там женщинам не место, – смиренно согласился Габриел Арутюнович, стараясь скрыть невольную улыбку. – Но один раз, я думаю, можно рискнуть, в порядке помощи бедному ветерану славной Советской армии.

Как ни старалась Елена сохранить сердитый тон, ничего у нее не вышло – упоминание о «бедном ветеране славной Советской армии» перечеркнуло ее усилия. Она прыснула, потом озадаченно покачала головой.

– Ну и ну! Первый раз вижу такого мастера заговаривать зубы! Ладно, идемте! Только имейте в виду: назло вам я буду есть все, что там подадут!

– Надеюсь, хоть кусочек черствого хлеба мне оставишь.

Пообедав, они спустились на улицу. Габриел Арутюнович достал из машины Еленины вещи: чемодан и узелок, поставил на тротуар, взглянул на часы.

Из здания вокзала вышел длинноволосый официант, который их обслуживал, прижимая к груди большой бумажный кулек, набитый чем-то доверху. Балаян принял кулек и передал оторопевшей Елене.

– Что это? – мысленно взвешивая довольно тяжелый пакет, спросила она.

– Это ты отвезешь Арсену.

Елена смотрела на него так, будто впервые видела.

– Габриел Арутюнович, родной, сколько же хлопот я вам доставила.

Балаян, словно не слушая ее, продолжил:

– Твое место на нижней полке.

– Но билет же…

– Не ворчи, вот твой билет, и пусть кто-нибудь посмеет высадить тебя из поезда, мигом в газете пропишем. У нас свой сельский корреспондент есть – Сантрик Симонян. Даже два корреспондента: Сантрик да Сергей Варунц. Скажем – напишут. Ты чего…

– Я не смеюсь…

– А почему не смеешься?

– Я смеюсь!

– Вот и хорошо, знай: Бог хочет сделать тебя счастливой, поэтому он ведет тебя самой трудной дорогой, потому что легких путей к счастью не бывает. Так что настоящий смех – это солнечный свет в доме. Всегда нужно смеяться, в любых переделках.

– Я так и делаю.

– Правильно делаешь. – Он протянул руку. – Ну а теперь давай прощаться, счастливого тебе пути, дочка, и счастливого возвращения.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Утром, когда поезд остановился и пассажиры засуетились, торопясь к выходу со своими чемоданами, рядом с собой Елена услышала мужской голос:

– Здравствуйте. Вы Елена?

Она быстро повернулась, испуганно взглянув на незнакомца.

Невысокого роста, лет под пятьдесят, с покатыми, как у штангиста, плечами; широкие, с легкой проседью усы, свисающие вниз по обеим сторонам толстогубого рта; из-под мохнатых бровей смотрели неожиданно лучистые, смеющиеся глаза.

– Да. А вы кто будете?

– Я – Эдуард Аркадьевич Георгиян, для вас просто Эдуард. Мне позвонил Габриел Арутюнович и просил вас встретить.

– А он мне ничего не говорил, – растерянно отозвалась Елена.

– Он у нас такой, – рассмеялся Эдуард. – Так что можете рассчитывать на мою помощь. Где ваши вещи? Вот эти? – Он взял чемодан, казавшийся в его руке невесомым (да он и был невесом: несколько пар белья да теплые вещи для Арсена, и еще бумажный кулек, который вчера вынес официант). – Ну, двинули!

Они вышли на привокзальную площадь, напоминающую, несмотря на ранний час, большой муравейник: во всех направлениях ее пересекали автобусы, автомобили разных марок и расцветок, спешащие по своим делам пешеходы, и все куда-то торопились, суетились так, что у Елены с непривычки зарябило в глазах. Вокруг площади стояло десятка два легковых автомобилей. Эдуард достал из кармана ключ, открыл дверцу красного «Москвича», поставил в багажник Еленины вещи.

– Садитесь. Хотите – на заднее сиденье, хотите – возле меня.

– Нет, я хочу рядом с вами, хочу посмотреть город. Я ведь никогда не была в Баку!

– Тогда мы сделаем так: сперва мы поедем по центральным улицам.

– Нет, нет, – прервала Елена. – Прямо в колонию! А город я еще успею посмотреть на обратном пути.

– Но вам надо отдохнуть с дороги…

– Господи, да что я такое делала, чтоб еще и отдыхать. Вместо меня все делали другие, даже билеты не покупала, на всем готовом ехала.

Эдуард невольно улыбнулся ее горячности.

– Что же, будь по-вашему. В колонию так в колонию.

Минут сорок он вел машину по центральной части города – непривычно шумной, несмотря на ранний час, полной грохота трамваев, грузовиков, забитой толпами людей. Раздавался монотонный голос муэдзина, призывающего правоверных к намазу. В глазах Елены зарябило от многоцветья красочных реклам, витрин магазинов, вывесок, блеска стекол домов. Елена смотрела на все завороженно, сама не зная, восхищает ее этот громадный, шумный, многолюдный город или пугает. Ей до этого никогда не доводилось бывать в больших городах, кроме Ленинграда, и то мельком (была, правда, мечта съездить в Москву и Киев, но так и осталась мечтой). Родилась она и выросла и тихом районном городке, затем переехала в тихое горное село. Поэтому шум большого города в первые минуты ошеломил ее, она растерянно вертела головой, пытаясь увидеть, охватить взглядом все, что проплывало мимо, мелькало, проносилось, но ей это не удавалось, и вскоре Елена почувствовала, что у нее начала болеть голова.

– Когда же город кончится? – нетерпеливо спросила она. – Неужели он такой большой?

– С пригородами вместе очень большой, конца ему нет, – подтвердил Эдуард.

Елена с недоумением поглядела на него, но произнести ничего не успела: между деревьями, высаженными вдоль улицы, по которой они ехали, сверкнуло море – сине-золотистое, ослепительное. Видны были сверкающие под солнцем прогулочные катера.

– Знаете, я никогда не видела такой красоты, – восторгалась Елена. – Это что-то удивительное, даже глазам своим не верю! А отсюда до колонии далеко?

– М-м-м… – замялся Эдуард, – да как вам сказать? Колония находится за городом, в Бёюкшоре, это в сторону аэропорта Бина. Пока что мы ехали в обратную сторону…

Елена так и ахнула:

– Как в обратную?

– Понимаете, Елена, дело в том, что вашего мужа сейчас там не будет. Их в это время уводят на работу. Я еще вчера наводил справки. Вернутся они только к вечеру. Какой же вам смысл стоять на улице до вечера? Глупо же, правда?

– Значит, мы здесь будем находиться до вечера?!

– Зачем же здесь? Мы сейчас поедем к нам домой, вы там попьете чаю, отдохнете, приведете себя в порядок, а часа в четыре мы поедем в колонию.

– В четыре? – Она взглянула на часы, было только начало десятого. – Боже мой, целых шесть часов ждать, когда он тут, совсем рядом. Да я с ума сойду!

– Не сойдете, раз до сих пор не сошли, – успокоил ее Эдуард. – Идем, мы тут недалеко живем.

Елена заколебалась. Она, разумеется, понимала, что Эдуард прав, ждать до вечера на улице глупо. Но внутренне не была готова к столь неожиданному повороту. Она представляла себе иначе: вот подойдет к окошечку, скажет, кто она и к кому пришла, ее проведут в большую пустую комнату, велят сесть на табуретку и ждать, потом войдет Арсен, одетый в полосатую куртку и брюки, с бритой головой и заложив руки спину, в сопровождении строгого надзирателя, и всякое такое, как в кино. Но все получилось совсем по-другому. Оказывается, Арсен не сидит в темной камере, а ушел на работу. Это у нее плохо вязалось со словами «тюрьма», «заключение». Но делать было нечего.

– Ну, идем, раз так… – вздохнула Елена.

Эдуард жил недалеко от Приморского бульвара, на третьем этаже большого, старинной постройки дома. Дверь им открыла женщина лет сорока, смуглолицая, с бровями, которых, по всему видно, ни разу не коснулся пинцет.

– Здравствуйте, – сказала она, широко и приветливо улыбаясь. – Вы Елена!

Елена робко протянула руку, та пожала крепко, по-мужски, при этом назвав себя: «Римма». Елена слегка опешила – она уже где-то встречала эту женщину… Чуть позже, немного попривыкнув, она все же спросила, где же могла ее видеть? В ответ Римма только засмеялась:

– Ты не меня видела, Леночка, ты Габриела видела, мы очень похожи, ведь он же мой брат. Он разве не говорил об этом?

– Да он ничего не говорил! – Елена сразу почувствовала себя легко в этом доме.

– Он оригинал, – улыбнулся Эдуард.

– И вы тоже хороши, два часа возили меня по городу и хоть бы раз сказали!

– Да вы же меня не спрашивали, я думал, вы знаете.

– Леночка, – включилась в разговор Римма, накрывая стол скатертью, – с мужчинами мне вообще не повезло, они у меня неудачные, что Габриел, что Эдуард, так что с ними не спорь. Лучше иди в ванную и помойся с дороги, а потом будем завтракать.

– Ага, сейчас, – ответила Елена, вышла в прихожую, где лежали ее вещи, и вернулась с большим кульком.

– Что это?

– Ой, знали бы, чего только не напихал сюда Габриел Арутюнович! – Она выложила на стол палку копченой колбасы, трех жареных кур, бережно завернутых в целлофан, с десяток апельсинов, столько же яблок, большой кусок сыра, банки со шпротами…

Эдуард и Римма с улыбкой наблюдали за ней, их забавляла ее детская деловитость.

– Вот… – облегченно вздохнула Елена, начисто выпотрошив кулек.

– А для чего ты все это вытащила? – спросила Римма.

– Как для чего? Будем завтракать!

– Для завтрака мы найдем кое-что другое, а это отнесешь Арсену, вместе покушаете.

– Нам, наверное, не позволят быть вместе, до еды ли будет!

– Вы ошибаетесь, Еленочка, – вставил Эдуард. – Вы пробудете вместе дня три, вот и припас Габриел вам на все эти три дня…

Елена даже побледнела.

– Три дня?.. Целых три?.. Но ведь…

– А что, Габриел не сказал тебе об этом? – спросила Римма. – Ну вот, я же говорю тебе, что мужчины у меня неудачные…

– Но… но где же мы будем все эти три дня?

– Там есть специальное помещение для тех, кто приезжает издалека. Не все же могут устроиться в гостинице.

Елена, ошарашенная, некоторое время смотрела на хозяев дома так, как утопающий смотрел бы на своих спасителей, потом ее озерно-синие глаза медленно налились слезами, а на губах засветилась счастливая улыбка.

– Целых три дня, Господи, я даже думать не смела…

Римма, глядя на нее, рассмеялась, хотя и сама не удержалась от слез:

– Ну все, все! Прочь эмоции, надо подкрепиться! Леночка, помоги все это уместить в холодильник, только побыстрей, мы умираем с голоду.

Елена за столом вдохновенно говорила, рассказывая о том, как ее всю дорогу обманывал Габриел Арутюнович, притворяясь: то ему надо в облисполком, то он страшно голоден… Они слушали и посмеивались.

Впереди Елена увидела высокие стены, оканчивающиеся наверху колючей проволокой, и с неожиданной болью в груди поняла, что это и есть тюрьма.

– Где письмо, о котором вы говорили? – спросил Эдуард.

Елена достала из кармана письмо от начальника ГАИ Мардакерта Павлика Багунца и передала Эдуарду. Рука ее при этом заметно дрожала. Эдуард ободряюще улыбнулся.

– Смелее, Еленочка, вы же сильный человек!

– Я ничего, я бодрая… – пролепетала Елена со смешанным чувством страха и недоумения, глядя на тяжелые железные ворота без калитки, на высокие каменные стены. И странно, у нее просто не укладывалось в голове, что вот за этой глухой, слепой и бесчувственной стеной находится ее Арсен, хотя и знала, что он действительно там. Она отчетливо представила себе каменные корпуса за этой стеной, ряды окон, забранных железными решетками, людей в полосатой одежде, похожей на пижаму, но вот представить Арсена среди этих людей ей не удавалось, как ни старалась. Поэтому предстоящую встречу с мужем она не воспринимала как нечто осязаемое, ощутимо реальное. Мысли путались, но, заглядывая в себя, она ужаснулась тому, что больше всего ее волнуют вот эта глухая стена, и эти ворота без калитки, и этот часовой у двери, в которую вошел Эдуард, и эти люди со своими детьми, авоськами, измученные и усталые (кто знает, сколько времени они ждут, чтобы свидеться со своими близкими, оказавшимися за этой стеной, по своему ли злому умыслу, случайно или по глупости), – все это ее волнует больше, чем сама встреча с мужем. Умом она, конечно, понимала, что эта встреча состоится, может быть, даже через несколько минут, но сердце отказывалось принимать это как реальность.

Вскоре вернулся Эдуард. Елена спросила:

– Ну как?

– Все нормально.

– Вы его видели?

– Кого?

– Ну, Арсена же!

Эдуард растерялся, потом, сообразив в чем дело, рассмеялся:

– Я-то почему? Это вы его увидите.

Елена смотрела на него так, будто впервые узнала, что сможет увидеть мужа.

– Ага… А когда?

– Да ведь я и пришел за вами. – Он достал из машины чемодан и корзинку. – А письмо передал начальнику колонии. Пошли.

– Ага, сейчас, – отозвалась Елена деревянным голосом, но не сдвинулась с места.

– Что с вами, Елена?

– Не знаю… Меня бьет какая-то неприятная дрожь… сама не знаю.

Эдуард понимающе улыбнулся:

– Ничего, это сейчас пройдет.

Они подошли к железной калитке, шагах в двадцати от ворот. Солдат с автоматом наперевес отворил дверь, пропуская их внутрь длинного узкого помещения. Дверь за ними закрылась, металлически звякнула железная задвижка. В помещении стало темно, как в могиле, но уже в следующую минуту на том конце что-то тяжело и гулко заскрежетало, внутрь ворвался свет. Там открылась дверь, выходившая, по-видимому, во двор. Елена инстинктивно взяла Эдуарда за локоть. Они подошли к этой второй двери. По ту сторону дверного проема стояли два автоматчика. Один из них, почти старик, с седыми пышными усами и каменным лицом, коротко, но строго взглянул на Елену, и она, невольно съежившись под этим взглядом, тихо сказала:

– Здрасте…

Усатый, однако, не ответил, и Елена решила, что им не положено разговаривать с посторонними. Он лишь кивком головы велел следовать за ним.

– Наш телефон вы знаете, – сказал Эдуард, – если что, звоните. Даже если придется ночью, поняли?

– Ага… – машинально отозвалась Елена. Забрав у него чемодан и кошелку, шагнула во двор, услышав, как за спиной с железным скрежетом закрылась дверь.

Она шла по двору рядом с этим усатым автоматчиком, и все в ней замирало. Не смея поднять головы, видела только пыльные сапоги, они четко и мерно сменяли друг друга – сперва левый, потом правый, левый… правый… Один только раз она услышала голоса и, подняв голову, увидела, как навстречу им два конвоира ведут какого-то заключенного, который держал руки за спиной. Когда они поравнялись, заключенный, вдруг оскалившись так, что на давно небритом лице сверкнули белые, вперемешку с золотыми зубы, сказал на весь двор:

– Эх, жизня! Сто лет не доводилось красотку такую… – и добавил такую похабщину, что Елену шатнуло в сторону, как от толчка.

Один из конвоиров равнодушно, для порядка прикрикнул на него:

– А ну поговори, поговори у меня!

Елене казалось, что этому пути не будет конца – так долго пришлось идти… Но когда они остановились у какого-то каменного дома и усатый сопровождающий загремел связкой ключей, выбирая нужный, Елена оглянулась назад и увидела, что они всего-то пересекли двор (или, как потом назвал его солдат, «зону»), то есть прошли не больше сотни шагов. Пожилой усач наконец нашел нужный ключ, отпер дверь.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Комната, в которой они оказались, была средних размеров, метров двадцать, но выглядела намного просторнее из-за скудности обстановки: две железные кровати, стол и две табуретки. Единственное окно было забрано железной решеткой, стены побелены известкой, ни платяного шкафа, ни даже вешалки для пальто.

– Там кухня, – сказал солдат, показав на другую дверь в соседнее помещение.

– Ага, спасибо…

Сопровождающий показал на корзину с продуктами.

– Откройте.

– Что открыть? – не поняла Елена.

– Что внутри?

Елена поспешно поставила корзину на стол и принялась вытаскивать содержимое.

Солдат внимательно следил за ее движениями.

– Спиртного нет? Водки, вина…

– Водки? Нет, что вы! И вина нет.

– Лекарства, наркотики?

– Нет, нет! Вот здесь все, что я принесла.

– Ладно, – удовлетворенно кивнул он. – Вы тут устраивайтесь, его сейчас приведут. – Затем, немного помешкав, добавил мягче: – Не положено, знаете… Насчет наркотиков…

– Да, конечно, я понимаю, – закивала Елена.

Солдат вышел, заперев снаружи дверь. Оставшись одна, Елена вдруг почувствовала страшную усталость. Она села на табуретку и отрешенными, невидящими глазами уставилась на закрывшуюся дверь. Каменное оцепенение сковало ее руки, ноги, тело. Все, о чем она думала (если в ней еще сохранилась способность думать о чем-либо), не имело никакого отношения к действительности. Все казалось обыкновенным сном, и, вероятно, Елена не удивилась бы, если бы вдруг стала летать по этой комнате или отворилась бы дверь и сюда вошли мама с папой – то ли еще бывает во сне… Она знала, что сейчас приведут Арсена, одетого во все полосатое, он остановится в дверях и удивится, потом бросится обнимать ее, может быть, даже заплачет, да, определенно, заплачет… и ее это ничуть не волновало, не пугало и не радовало, потому что мало ли, что случается во сне!..

Вдруг Елена поняла, что так нельзя, что должна что-то делать, чем-то заняться, чтобы сбросить с себя это каменное оцепенение, обрести ощущение реальности. Но что же делать?! «Ага, да, убрать все это со стола – кур, апельсины, яблоки… И отнести на кухню. Да, да, это надо сделать непременно…» Обеими руками, по-старушечьи, она уперлась в колени, чтобы помочь себе подняться с табуретки, но руки скользнули по черной шерстяной юбке и она оставила попытку встать. Убрать можно и потом, когда придет Арсен. А сейчас ей страшно хочется спать, просто безумно хочется спать, словно неделю не спала. Только две минуты, всего две минуты подремать – и все, она придет в норму. Елена взглянула на кровать, не с вожделением, как смотрел бы человек, которому до смерти хочется спать, а равнодушно, почти автоматически, зная, что не ляжет туда, потому что еще несколько минут назад, когда она вошла в эту комнату и увидела эти кровати, застеленные, вероятно, чистыми, но пожелтевшими от частой стирки простынями и серыми одеялами, ее передернуло от смутного чувства омерзения, которое не прошло и сейчас. Она не смогла бы, наверное, объяснить, откуда это чувство.