Текст книги "Двадцатые годы"

Автор книги: Лев Овалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 52 страниц)

49

После смерти Павла Федоровича события в доме Астаховых развивались более чем стремительно.

Утро началось поздно. Дневной свет лениво просачивался в сени, заставленные скамейками и столами. Раньше всех выползла в сени Надежда. Весь дом спал. Убрала со столов, а столы одной не вынести. Сходила, растолкала Федосея. Тот не пил, не охоч был до самогона, но и он опрокинул стакан на помин души хозяина. Вышла в кухню Вера Васильевна, умылась и опять ушла к себе. Что-то изменилось и в ее жизни со смертью Павла Федоровича, а что – она не могла понять. Вышел Слава, брезгливо посмотрел на разгром и ушел из дома.

Наконец, щуря заспанные глаза, вышла Марья Софроновна.

– Надежда!

А чего звать! Надежда стояла у печки, дожевывала объедки.

– Надежда, – приказала Марья Софроновна, – пересчитай все стаканы, все вилки, все ножи, на гостей теперь надежа плохая, может, и унесли чего. – Села на лавку, задумалась, опять вздохнула. – Пожарь яишню, что ли, – приказала Надежде. – Да рассольчику принеси… – И вдруг закричала, никого не стесняясь, ни на кого не обращая внимания: – Костя! Костя! Где ты там? Иди сюда, Константин!

Ей пришлось-таки покричать, покуда в кухне не появился Костя Желонкин.

Высокий молодой парень с русыми кудрявыми волосами, он появился на пороге и несмело остановился, поглядывая на Марью Софроновну. Парень как парень, жил со своей маткой-бобылкой в невзрачной избенке, обрабатывал помаленьку свой надел да плотничал временами у соседей, подрабатывал на табак. Когда и где стакнулась с ним Марья Софроновна, так и осталось тайной, их даже рядом никогда не видали, на поминки пришел вместе с другими гостями, скромно ел, скромно пил, и никто не заметил, как Марья Софроновна оставила его ночевать.

Неловко ему было, замечали все в первые дни, но самой Марье Софроновне на это было ровным счетом начхать.

Костя моложе своей сожительницы лет на десять, но и это ее не смущало, она вела себя так, точно ей все можно и все хорошо.

– Садись завтракать, – приказала она Косте. – Привыкай.

После завтрака двинулась по хозяйству, осмотрела коров, лошадей, свиней, пересчитала птицу, обошла сараи и амбары, пересчитала, тут уж сбиться со счету нельзя, все прикидывала, примеряла.

Послала на хутор Федосея:

– Здесь и без тебя обойдемся, одному Филиппу с молотьбой не управиться.

Обстоятельно проинструктировала Надежду, как и чем кормить живность, сколько кому сена, жмыхов, отрубей.

Косте велела поправить крыльцо, подколотить у свиней корыто, разобрать ненужную конуру.

Дня три все приглядывалась, примеривалась, на что-то нацеливалась. Пошла к Вере Васильевне. Села. Поздоровалась.

Хотя с Верой Васильевной в этот день встречалась уже раза три.

– Как же вы располагаете дальше жить?

– Я не понимаю вас, – отвечала Вера Васильевна.

– Интересуюсь, не надоели ли гостям хозяева? Делать вам в этом доме больше нечего, пора и честь знать.

Вера Васильевна попыталась себя отстоять:

– Извините, но я тоже имею какие-то права. Мой муж – брат вашего мужа, здесь ему тоже что-то принадлежит. Странно лишать меня крыши над головой!

– Ничего вашему мужу здесь не принадлежало, – нахально заявила Марья Софроновна. – Все здесь заработано трудом Павла Федоровича, а я была ему верная помощница, и ежели он вас из сожаления содержал, то я этого делать не намерена.

– Довольно странно… – растерянно сказала Вера Васильевна, она и вправду не знала, что делать.

Зато Марья Софроновна все продумала и знала.

– Судиться вздумаете – вовсе ничего не получите. Мы еще не знаем, по какой причине бежали вы из Москвы, может, вы каких капиталов лишились, что даже вспоминать боитесь!

«Куда же мне идти?» – размышляла Вера Васильевна. Можно попросить Славу поговорить в исполкоме, но ей не хотелось вмешивать в семейные дрязги сына. Он коммунист, ему не пристало встревать в спор об имуществе. Однако надо же где-то жить. Ах, как не хотелось ей ввязываться в дележ астаховского наследства.

Однако она не могла не сказать своей собеседнице:

– Вы действуете совершенно, как леди Макбет, но живем-то мы с вами в советское время?

Но Марью Софроновну ничем нельзя озадачить.

– Не знаю, о ком вы, но Советской властью меня стращать нечего. Я трудящая женщина и знаю свои права, а кто вы, мы это еще посмотрим… – Она приподнялась со стула, уверенная в себе вальяжная женщина, обдернула платье и величественно посмотрела на невестку своего мужа. – Вот что, слушайте, дам я вам сарай, тот, что с сеном, – и все. Хотите, берите по-хорошему. Продадите его или что, а здесь вам делать больше нечего.

Вера Васильевна задумалась.

– Когда же нам уезжать?

– Завтра, – отрезала Марья Софроновна. – Неужели вы думаете, что я буду вас кормить даром? – И проявила великодушие, дала отсрочку: – Через три дня.

И хотя она отказала Вере Васильевне и ее сыновьям в жилье, это не помешало ей часом позже позвать Петю:

– Запряги лошадь и поезжай на хутор, привези мне сюда Филиппыча, скажи, хозяйка велела.

Петя съездил, привез.

Филиппыч удивился, что его отрывают от дела – вместе с Федосеем налаживал молотилку, но подчинился.

– Вот что, Филипп, больше ты мне не нужон, – объявила она. – Даю тебе три дня, собери свои вещички и иди.

– Куда?

– А куда знаешь! Не нуждаюсь я больше в тебе, за хутором у меня Костя приглядывать будет.

– Ты соображаешь, что говоришь? – обиделся Филиппыч. – Весь хутор на мне держится, а ты…

– А теперь не будет держаться, – заявила Марья Софроновна. – Скатертью дорога, можешь на дорогу яблок взять сколько осилишь.

Филиппыч не стал препираться и прямым ходом отправился в исполком.

– Куда ж это годится? Взбесилась баба! Я на Астаховых не один год горб ломаю, а эта… без году неделю в доме и уже гонит из него всех?

Филиппыч не бывал в исполкоме, никого в нем не знал, но Данилочкин встретил его сочувственно. Данилочкин всегда бывал в курсе всех новостей, выслушал Филиппыча и велел возвращаться в Дуровку, никуда не отлучаться и ждать вызова.

Позвал Терешкина, служившего секретарем в земельном отделе, и послал к Марье Софроновне:

– Передай этой помещице, на днях разберем ее дело на земельной комиссии, а до тех пор пусть не самоуправничает.

На заседание вызвали Марью Софроновну, Веру Васильевну и Филиппа Ильича. Все Астаховы и все друг другу не родня.

Не хотелось идти Вере Васильевне, но шутить с Данилочкиным тоже нельзя, он строго-настрого предупредил ее через посыльного, чтобы она не вздумала отсутствовать.

Пошел с матерью и Слава, знал, что мать растеряется, что такие разбирательства ей не по нутру, своим присутствием хотел облегчить ей участие в этой неприятной процедуре.

– Марья Софроновна Астахова? Здесь. Вера Васильевна Астахова? Здесь. Филипп Ильич Астахов? Здесь. Можете садиться. Волостная земельная комиссия приступает к рассмотрению вопроса о разделе имущества, оставшегося после гражданина Астахова Павла Федоровича…

Слава отделился от стены, подошел к столу комиссии.

– Позвольте мне заменить мать, – обратился он с просьбой. – Самой ей не хочется участвовать в этом споре.

Славе тоже не хотелось участвовать в предстоящем споре, но еще больше хотелось избавить мать от возможных оскорблений со стороны Марьи Софроновны.

– Это еще чего? – рассердился Данилочкин. – Товарищ Ознобишин, идите-ка на свое место. Ваша мать не какая-нибудь неграмотная баба, а у-чи-тель-ни-ца! Вам понятно? Может постоять за себя, а вы здесь человек посторонний.

Дмитрий Фомич положил перед Данилочкиным список.

– По описи волземотдела за гражданином Астаховым числятся: дом в селе Успенском, два сарая, два амбара…

Последовало подробное перечисление всех построек и скота в хозяйстве Астаховых.

Данилочкин ткнул пальцем в сторону Марьи Софроновны:

– Какие у вас пожелания, гражданка Астахова?

– Нет у меня никаких пожеланиев, – отвечала та. – Как я есть полноправная жена, прошу охранить меня от этих коршунов… – Бросила злобный взгляд на Филиппыча, на Веру Васильевну. – Я, может, этого дня двадцать лет ждала…

– Не могли вы ждать двадцать лет, – оборвал ее Данилочкин. – Потому как вследствие маловозрастности не могли вы двадцать лет назад быть в каких-нибудь сношениях со своим мужем.

Данилочкин испытующе посмотрел на ответчиков.

– А вы, гражданин Астахов, что скажете?

– А чего говорить? – сказал Филиппыч. – Вот я действительно двадцать лет трублю у Астаховых, гоняли меня и в хвост, и в гриву, хутор-то, почитай, только благодаря мне и сохранился, так как вы полагаете, неужели я за свой труд не заработал избу с коровой?

– Как мы полагаем, мы еще скажем, – ответил Данилочкин. – Но, промежду прочим, отмечу, что каждый участник хозяйства, вложивший в него свой труд, имеет право на свою долю.

Слава вновь отошел от стены, вспомнил вдруг Федосея, уж если кто и вкладывал свой труд…

– Позвольте…

– Ну чего вам еще, товарищ Ознобишин? – с раздражением перебил его Данилочкин. – Негоже вам ввязываться в этот спор!

– Да я не о матери, – с досадою произнес Слава. – У Астаховых в прямом смысле есть батраки, Федосей и Надежда чуть не двадцать лет трудятся в этом хозяйстве, они-то уж действительно вложили в него про рву труда…

– Это вы правильно, – немедля согласился Данилочкин. – Наше упущение, их тоже следует вызвать, как их фамилия?

Слава не знал ни их фамилии, ни отчества, Федосей и Федосей, Надежда и Надежда…

Послали за Федосеем.

Данилочкин только хмыкнул при виде чудища с волосами.

– Вы кто есть?

– Мы – работники.

– У кого работники?

– У покойника.

– Какого еще покойника?

– У покойника Павла Федоровича жили в работниках, а сейчас у ихней супруги.

– Давно?

– Да, почитай, с двадцать годков.

– Так вот, коли ваш бывший хозяин скончался, имеете ли вы какую-нибудь претензию на его имущество?

– Какую ж пре… Хлеб нам еще за этот год должны.

– Вас как зовут?

– Федос.

– А полностью, полностью – имя, фамилия, отчество.

– Федос Сорока.

– А по отчеству?

Федосей ухмыльнулся.

– А по отчеству нас не зовут.

– А все-таки?

Федосей снова ухмыльнулся.

– Прокопьев…

– Так вот, гражданин Сорока Федосей Прокопьевич, ваш бывший хозяин, гражданин Астахов, скончался, имеете ли вы к нему какую-либо претензию?

– Я ж сказал, – сказал Федосей. – Хлеб он еще мне с женой должен.

– Вы должны ему хлеб? – Данилочкин повернулся к Марье Софроновне.

– Ничего я ему не должна, мало ли чего люди выдумают!

– Побойся бога! – Федосей даже руками всплеснул. – Не знаешь – не говори…

– Испугал ты ее богом! – Данилочкин опять хмыкнул и обратился к Филиппычу: – А вы чего просите?

– Ну, хоть амбар какой, сторожку в Дуровке, – попросил Филиппыч. – Куда ж мне деваться? И корову, – добавил он. – Хоть черную. Она хоть и яловая, я возьму.

– Ничего я ему не дам! – закричала Марья Софроновна. – Так любой потребует…

– А вы не кричите, мы не глухие, – оборвал ее Данилочкин и обратился затем к Вере Васильевне: – А вы, гражданка Астахова, что должно прийтись на вашу часть?

Ох как хотелось Славе ответить вместо мамы: да пропади они пропадом, все эти сараи и амбары, ничего нам не нужно, проживем без астаховских хором, заработаем себе на жизнь сами! Понимал, маме трудно спорить, если она и попросит чего, сделает это ради Пети…

– Ничего, – тихо произнесла Вера Васильевна. – Я ни на что не претендую.

– То есть как ничего? – изумился Данилочкин. – У вас законное право, ваш покойный муж такой же совладелец, а младший сын тоже имеет право на долю, он вложил в хозяйство немало труда.

– Я понимаю, – тихо, но настойчиво повторила Вера Васильевна. – Но ни мне, ни моим сыновьям ничего не надо, я – учительница, в хозяйстве я не работала, а сын мой не хотел есть хлеб даром…

– Вы все-таки подумайте, – еще раз сказал Данилочкин, – это называется… Как это называется? – обернулся он к Никитину.

– Широкими жестами, – подсказал тот.

«Сейчас мама сдастся, – подумал Слава, – согласится что-нибудь взять, чтобы обеспечить нас на первое время».

Но Вера Васильевна не сдалась.

– Нет, – сказала она. – Я от всего отказываюсь.

– Вы это заявляете твердо и решительно? – еще раз спросил Данилочкин. – Это называется…

– Твердо и решительно, – повторила Вера Васильевна. – Ни мне, ни моим детям не нужно того, что мы не заработали.

– Пенять потом будете на себя…

Члены комиссии склонились над списком.

– Ну вот что, волостная комиссия… – начал было Данилочкин, но Дмитрий Фомич потянул Данилочкина к себе и зашептал что-то на ухо.

Данилочкин согласно кивнул.

– Решение волостной земельной комиссии будет объявлено завтра, – объявил он. – Кто интересуется, может сюда прийти.

На том судоговорение закончилось, а утром Данилочкин огласил решение: принимая во внимание долголетнюю работу Астахова Филиппа Ильича в хозяйстве, отписать на его имя все постройки на хуторе при деревне Дуровке, одну корову и одну лошадь; сад, имеющий промышленное значение, из частного владения изъять и передать в пользование Дуровскому сельскому Совету; Сороке Федосею Прокопьевичу совместно с женой Надеждой Кузьминичной в возмещение долголетней работы в качестве наемных рабочих выделить из построек, находящихся в селе Успенском, один амбар, расположенный рядом с пасекой, и одну корову; гражданке Астаховой Вере Васильевне, вследствие ее отказа от имущества, ничего не выделять; остальные постройки и скот, находящиеся в селе Успенском, переходят в собственность Астаховой Марьи Софроновны.

– Правильно говорят, что вы грабительская власть, – заявила Марья Софроновна. – Придется вам на том свете горячими угольками подавиться!

– Гражданка Астахова, призываю к порядку! – грозно прикрикнул на нее Данилочкин. – Не забывайтесь!

– С вами забудешься! – продолжала Марья Софроновна. – Испугалась я тебя, старый хрен!

– Вы оштрафованы! – завопил Данилочкин. – Штрафую вас на десять пудов ржи!

Марья Софроновна ничего больше не высказала в исполкоме, а то и вправду оштрафуют на десять пудов, рванула на улицу так, что задрожали двери, а выбежав наружу, запустила такую матерщину, что даже Филиппыч крякнул от удивления.

Но этим ее неприятности не закончились.

– Эй, Машка! – заговорил с ней без обычной почтительности Филиппыч. – Заруби себе на носу: ко мне в Дуровку ни ногой, делать тебе там больше нечего!

Марья Софроновна задохнулась:

– Так это ж моя имения!

– Твоя имения у тебя под подолом, а все остальное – общественная собственность!

Вне себя она бросилась в дом.

– Вы! – объявила она Вере Васильевне, шипя от злости. – Слышали? Вашего тут ничего нет, убирайтесь куда хотите, а не то Коська выкинет!

Слава растерялся – идти просить помощи у Данилочкина?

Но Вера Васильевна сама нашла выход, посоветовалась с Зерновым, зашла к почтмейстерше, у той пустовала комната, и хотя почтмейстерша могла при случае и выгодно продать, и выгодно купить, на этот раз, прослышав о том, что Вера Васильевна вынуждена уйти из дома, сдала комнату за божескую цену.

Сыновья перетащили вещички, перенесли из астаховского дома кровать, диван, несколько стульев, и Марья Софроновна не сказала по поводу вещей ни слова.

Не у дел очутился Петя, не на кого стало работать. Положение спас Филиппыч.

– Одному мне не справиться, пока не женюсь, – сказал он Пете. – Живи пока на хуторе, за работу я расплачусь, обеспечу вас с матерью и яблоками и капустой на всю зиму.

Услышав о переезде, Данилочкин вызвал Славу.

– Передай матери, пусть не волнуется, – сказал он. – Пусть не бросает школу, обеспечим ее дровами.

Но больше всего Славу удивил Федосей.

Когда ему объявили, что исполком присудил Сорокам амбар и корову, он никак не мог сразу взять это в толк. Наконец до него дошло. Два дня он ходил возле выделенного амбара, все что-то вымерял, присматривался. Спросил Марью Софроновну, какую из трех коров она отдает. Марья Софроновна указала на черную, яловую, облюбованную Филиппычем.

Коня, на котором Слава и Петя приехали из Малоархангельска, Федосей держал у соседей и раза по два в день приносил актированному коню свежескошенной травы, а то так и чуток овса, если удавалось отсыпать от хозяйских лошадей.

И вот в ближайшее утро Федосей исчез. Марья Софроновна не нашла на кухне Надежды, а затем не доискалась и Федосея. Вечером были дома, а утром не стало. Вместе с ними исчезли и черная корова, и серый конь. Но самое удивительное заключалось в том, что исчез амбар. На месте амбара зияла черная прогалина.

Когда и как Федосей успел разобрать и вывезти амбар, так и осталось загадкой. Ни с кем не попрощался, никому ничего не сказал, и куда уехал – тоже никто не знал.

Дом Астаховых кончился.

50

– На дворе август, – напомнила Вера Васильевна.

Слава и сам знал, что на дворе август.

– Ты куда собираешься?

А вот этого Слава не знал. На дворе август, а из укомпарта ничего. Слов на ветер Шабунин не бросает, но… Забыл? Дел у него невпроворот, что ему Ознобишин! А напомнить о себе не позволяло самолюбие.

Почта стояла на пересечении дорог, от церкви к реке, от волисполкома к Народному дому, посетители редко заходили в Успенское почтовое отделение. Почтмейстерша копалась в огороде, Петя помогал Филиппычу на хуторе, в доме царила тишина, и ничто не мешало разговорам Веры Васильевны со Славой.

О чем она говорила с сыном? О будущем? Каким-то оно будет?

Одно лето, а как неодинаково шло оно, это лето, даже для одной семьи. Петя весь в круговороте полевых работ, трудится с охотою, особенно после того, как хозяином хутора стал Филиппыч, держится с Петей, как с ровней, да еще обещал осенью, после обмолота, расплатиться полной мерой, по совести, и Петя старается, на один мамин заработок зиму не проживешь, в чем-то Петя старше Славы, на собственном опыте узнал цену тяжелого крестьянского труда. Вера Васильевна тоже готовится к зиме, никаких программ из Наркомпроса не присылают, а Зернов требует от нее «программу занятий», книжек надо достать для чтения в классе, помещичьи библиотеки разошлись по рукам, истреблены по невежеству, но кое-где книги сохранились, и с помощью учеников Вера Васильевна находит в избах томики Малерба, Мольера, Монтескье, хотя один бог ведает, для чего нужен ей Монтескье. Надо подумать и о том, во что одеваться и чем питаться, кое-что перешить, а кое-что и купить, хотя покупательские способности Веры Васильевны весьма ограниченны, надо достать бочку, чтоб наквасить капусты, сварить банку-другую варенья, да мало ли чего еще надо, что поминутно вспоминается и что невозможно запомнить. Покинув астаховский дом, Вера Васильевна повеселела, жить хоть и труднее, но теперь ей уже не приходится смотреть на жизнь из-под чьей-то руки, приходится надеяться лишь на самоё себя, и от этого больше в себе уверенности. Что касается Славы…

Чудное у него лето, из одной колеи выбился, а в другую не попал. Он привык работать для общества, а этим летом приходится работать только на себя.

Вернулся из Малоархангельска и сразу почувствовал себя не в своей тарелке, от него отвыкли в Успенском, Ознобишин в Успенском теперь хоть и не чужой, но и не свой.

А Данилочкин твердит одно:

– Учись, учись.

В Успенское приехал инструктор укомпарта Кислицын, Слава встречался с ним в Малоархангельске. Пожилой и неразговорчивый Кислицын до того, как перейти на партийную работу, служил землемером, в укомпарте занимался вопросами сельского хозяйства.

Как-то вечером, вернувшись домой, Слава увидел Кислицына с почтмейстершей на скамейке у входа на почту.

– Ба, кого я вижу! – воскликнул Кислицын. – Товарищу Ознобишину привет!

– Вы ко мне?

– Нет, нет, приехал по поводу уборочной кампании, а сюда попутно зашел, узнать, как работает почта.

Судя по истомленному виду почтмейстерши, Кислицын замучил ее расспросами.

– А как ты поживаешь, товарищ Ознобишин? – поинтересовался Кислицын и похлопал ладонью по скамейке, приглашая Славу сесть.

Разговорчивостью Кислицын не отличался, а тут вдруг засыпал Славу вопросами: как живет, как относится к нему волкомпарт, не загружают ли поручениями, готовится ли в университет…

Вера Васильевна позвала пить чай, Кислицын отказался:

– Благодарствуйте, пора в исполком, и так задержался, вижу, товарищ Ознобишин идет, ну как не поговорить…

Слава, однако, в случайность встречи не поверил.

– А вам ничего не говорили обо мне в укоме? – спросил Слава. – Относительно путевки там или еще чего?

– Чего не слышал, того не слышал. Просто думаю, что тебе сейчас самое святое дело – учиться.

Кислицын зашагал к волисполкому, а Слава остался сидеть на скамеечке.

Время шло, а Слава все не мог решить, кем ему стать – дипломатом или адвокатом, или же, как советовал, Шабунин, идти во врачи.

Не оставляла его в покое и Вера Васильевна:

– Слава, иди пить чай!

– Ах, мамочка…

Придвигала кружку с молоком.

– Ты же звала пить чай?

– Молоко полезнее.

Слава подчинялся, пил молоко, топтался возле вешалки, потом решительно надевал куртку, ночью бывало прохладно, особенно если они с Марусей проводили ночь на берегу Озерны.

Вера Васильевна обязательно спрашивала:

– Ты к Марусе?

– А куда ж еще, – неизменно отвечал Слава.

– Ах, Слава, – вздыхала Вера Васильевна, – тебе надо готовиться.

 
Попрыгунья Стрекоза
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.
 

– Считаешь меня стрекозой?

– Я беспокоюсь о тебе.

– А ты не беспокойся.

– Надо думать о своем будущем.

– О моем будущем позаботится укомпарт.

– Тебя там забыли…

Мама права, соглашался про себя Слава, и шел к Марусе.

Она его хоть и ждала, но не сидела без дела, когда он приходил, она или доила корову, или вместе с отцом готовила резку для скота, или прибирала в сенях, но приближение Славы угадывала, выбегала навстречу, звала в избу, ставила перед ним крынку с молоком.

– Попей парного.

Слава отказывался, Маруся обижалась:

– Гребуешь?

В угоду Марусе он снова пил молоко.

Потом уходили через конопляник в поле, сидели где-нибудь на меже или спускались к реке, искали место потемнее, прятались в тени ракиты, плеск реки заглушал голоса, и все равно старались говорить шепотом.

Слава несмело целовал Марусю в щеку, в шею, целовал руку, руку она отдергивала, потом сама целовала в губы, у Славы кружилась голова, но Маруся вдруг отстранялась, – только что они гадали, долетят ли когда-нибудь до Луны люди, – и строго спрашивала:

– К экзаменам готовишься?

– Готовлюсь, – сердито отвечал Слава.

– Ты уж постарайся, – повторяла Маруся. – Не то провалишься…

Славе становилось скучно, он сам отодвигался от Маруси – она будет поить его молоком и заставлять учиться.

Становилось прохладно, они снова прижимались друг к другу, на мгновение тьма становилась непроницаемой, и вдруг черное небо делалось серым, по воде ползли беловатые клочья тумана, начинала посвистывать невидимая птица, и Маруся серьезно говорила:

– Пора, скоро корову выгонять, а ты поспи и садись заниматься, на дворе август…

Маруся повторяла Веру Васильевну.

Слава шел домой, сперва вдоль Озерны, потом поверху, – туман рассеивался, все в природе обретало истинный цвет, голубело небо, зеленела трава, сияла киноварью крыша волисполкома.

Вот и почта, временный его дом, дверь в контору заперта двумя болтами, не выломать никому, почтмейстерша блюдет порядок, зато оконные рамы распахнуты, залезай и забирай хоть всю корреспонденцию.

Слава влез в окно и тихо прошел на жилую половину.

В комнате тишина. Петя посапывал на коечке у стены, пришел на ночь домой, и мама тоже как будто спала.

Слава осторожно сел за стол, спать не хотелось, придвинул учебники – надо наверстывать время, потраченное на прогулки при луне, – эх вы, синусы-косинусы…

Но мама, оказывается, не спала.

– Выпей молока, – вполголоса сказала Вера Васильевна. – Поспи и берись за учебники.

«О, господи…» – мысленно простонал Слава.

– Хорошо, – ответил он матери. – Я не хочу молока, я не хочу спать, ты же видишь, я занимаюсь.

Через полчаса он все-таки лег, не слышал, ни как встала Вера Васильевна, ни как уходил на хутор Петя.

Его разбудило постукивание каких-то деревяшек…

Слава прислушался. Постукивал кто-то в конторе. Голосов не слышно, Анна Васильевна копалась в огороде. Слава выглянул за дверь. Григорий.

– Где почтмейстерша? – спросил он. – Да не ищи, не ищи ее, я за тобой, Дмитрий Фомич послал…

– Случилось что?

– Бумага пришла для тебя…

Слава стремглав побежал в исполком через капустное поле.

Дмитрий Фомич со значительным видом вручил Славе пакет:

– Вячеславу Николаевичу Ознобишину из укомпарта!

Нет, не забыли его, Афанасий Петрович хозяин своему слову!

Путевка. Направление в Московский государственный университет.

И записка:

«…задержали путевку в губкоме. Собирайся! Опоздание на несколько дней не имеет значения, место забронировано, ты послан по партийной разверстке. Факультет соответствует особенностям твоего характера. Вспомни наш разговор: политика – коварная профессия… С ком. приветом…»

«Последний привет от Шабунина, – думает Слава. – Теперь он окончательно отпускает меня от себя».

– Вызывают на работу? – поинтересовался Дмитрий Фомич.

– Посылают учиться…

Слава побежал к Вере Васильевне.

– Мама, еду в Москву!

– А куда?

– На медицинский!

– Ты рад?

– Не знаю.

– А я рада. Такая хорошая профессия…

Начались сборы. А какие сборы? Выстирать и погладить две рубашки, начистить сапоги да лепешек на дорогу напечь?

Слава заторопился к Марусе.

– Уезжаю!

Маруся вздрогнула.

– О-ох!…

И больше ничего.

Долго сидели молча. Сказать надо было много, а слов не находилось. Марусе не хотелось оставаться одной, а Слава рвался уже в другой мир.

Вечером об отъезде брата узнал Петя.

– Опять бросаешь нас с мамой? – пошутил он. – Смотри не пропади…

Всю ночь Слава проговорил с матерью. Он возвращался в знакомую Москву и в то же время в Москву, которой не знал, где еще нужно отыскать свое место.

Московский университет. Сколько поколений Ознобишиных вышли из-под его сводов! Как-то встретит он Славу? Где остановиться? Вера Васильевна давно не писала деду, и дед не писал дочери. Жив ли он? Идти за помощью к Арсеньевым не хотелось, да и не пойдет он к ним. Николай Сергеевич Ознобишин не одобрил бы сына, если бы он прибегнул к протекции. А как быть самой Вере Васильевне? Пете тоже надо учиться. Вера Васильевна начала припоминать. Нашелся родственник в Петровской академии. Илья Анатольевич. Профессор. Надо зайти к нему, посоветоваться. Да и самой Вере Васильевне мало смысла оставаться в деревне. Зернов часто дает понять, что иностранные языки крестьянским детям ни к чему, умели бы пахать да косить, французский язык – это язык русских аристократов. Да и невозможно вечно находиться в зависимости от Анны Васильевны. Пусть Слава сходит в школу, где преподавала Вера Васильевна. Частная гимназия Хвостовой. Теперь она, вероятно, тоже называется школой второй ступени. Если ее возьмут обратно, Вера Васильевна вернулась бы…

Порешили на том, что Слава едет к деду, в общежитие проситься не будет, а на будущее лето Вера Васильевна и Петя тоже переберутся в Москву.

Утром надо было идти искать лошадь. Просить Данилочкина? Гужевая повинность отменена, своих лошадей исполком не имеет, только затруднять просьбами. Марью Софроновну просить бесполезно. У Филиппыча обмолот, неудобно…

Слава вспомнил о Денисовых и поймал себя на мысли о том, что в разговорах о Москве Вера Васильевна и сам Слава обошлись в будущей жизни без Маруси.

Неловко стало Славе в душе…

Днем зашел к Марусе.

– У кого бы нанять лошадь?

– Подожди…

Она нашла во дворе отца, поговорила, вернулась.

– Я сама отвезу тебя.

– Ты не обернешься за один день.

– Переночую на станции.

– Может, захватим Петю?

– Нет, я одна. Одна хочу проводить тебя.

Вторую половину дня Слава ходил по знакомым и прощался.

Ничто не изменилось в исполкоме за пять лет, Данилочкин сидит за письменным столом Быстрова, на том же обтянутом черной кожей диване, разве что кожа еще больше пообтрепалась и стерлась, по-прежнему сидит за своим дамским столиком Дмитрий Фомич.

Но душа у волисполкома другая, нет уже сквозняков, окна закрыты, все спокойно, уравновешенно, прочно.

– Улетаешь? – спрашивает Дмитрий Фомич. – Ушел Иван Фомич, улетаешь ты…

– Не тревожься за мать, – утешает Славу Данилочкин. – Поддержим…

На заре к почте подъезжает Маруся. Гнедая денисовская кобылка запряжена в легкие дрожки, Маруся в материнском плисовом жакете, для Славы на случай дождя брезентовый плащ.

Вера Васильевна видит в окне Марусю.

– Уже!

Долгие проводы – лишние слезы. Мама ничего не говорит. Держит себя в руках. Будит младшего сына.

– Петя, Слава уезжает!

Петя вскакивает, он привык рано вставать.

Слава обнимает мать, брата, выходит из дома, секунду колеблется и, хотя мама смотрит в окно, целует Марусю в щеку.

Она вопросительно взглядывает на Славу:

– Поехали?

Мягким движением отдает вожжи Славе и уступает место перед собой.

Ничего не сказано, они даже не думают об этом, но в этом движении исконный уклад деревенской жизни, женщина уступает мужчине первое место: ты хозяин, ты и вези.

Не успевает Слава сесть, как лошадка срывается с места, а он еще подергивает вожжами: скорее, скорее – это он тоже не осознает, спешит оставить Успенское.

Капустное поле, церковь, погост…

Многое он здесь оставляет! Здесь в школе возле церкви впервые увидел Степана Кузьмича, здесь неустрашимый Быстров спас дерзкую бабенку от озверевших мужиков, здесь хоронили Ивана Фомича, здесь, на ступеньках школы, они, первые комсомольцы, мечтали о необыкновенном будущем…

Простите меня!

Побежали орловские золотые поля…

Далеко, в голубой бездне, курчавые облака. Барашки. То несутся, то замедляют бег. Сизые, лиловатые, белые. Собьются в отару, закроют солнце и опять разбегутся.

 
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы…
 

– Не нужно стихов, – говорит Маруся, – своих слов, что ли, у тебя нет?

А ведь такие хорошие стихи, думает Слава. Но Маруся почему-то не в настроении. Впрочем, понятно почему. Но зачем растравлять себе душу?

Кобылка бежит с завидной лихостью. Сыта, ладна, ухожена. Бежит себе, только пыль из-под копыт. По обочинам зеленая травка ковриками скатывается в канавы.

Не так-то уж она гладка, полевая дорога, не так легка, как кажется…

Бежит себе кобылка, бежит, легко у Славы на сердце, мысли спешат все дальше и дальше, он уже видит московские улицы…

Ничего он не видит!

Чертово дерево, откуда оно только взялось? Черное, искореженное, сожженное молнией.

Слава не заметил, как шарахнулась лошаденка, как занесло дрожки, и заднее колесо увязло в канаве.

– Стой!

А кобылка сама остановилась.

Маруся засмеялась:

– Цел?

Соскочили с дрожек, Слава злится, а Маруся смеется:

– Колесо-то цело?

Слава склонился к колесу.

– Посторонись…

Маруся ухватилась за дрожки и вытолкнула на дорогу.

Он кинулся на помощь.

– Да все уж…

– Не заметил даже, как случилось, – виновато пробормотал Слава. – Откуда только эта коряга взялась…