Текст книги "Двадцатые годы"

Автор книги: Лев Овалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 52 страниц)

Славушка подумал: как же неинтересно – Исус Христос во главе вооруженных солдат? Но спорить не стал. К тому же следовало подумать о себе. Идти в школу неприятно. Так же неприятно, как идти мимо собак. Разница одна, собаки лают, а в школе молчат.

Долго ли будет продолжаться игра в молчанку? Нарочно пошел попозже, позже Веры Васильевны, чтоб прийти к началу занятий, вошел в класс вместе с Никитиным, посторонился, уступая ему дорогу, но тот сам отступил, предлагая пройти Славушке, и с ходу вызвал к доске:

– Ознобишин!

Неужели опять единоборствовать?

– Вы не изменили мнения о своих стихах?

– Нет, Иван Фомич.

– Что ж, ваше право, я держусь более консервативных взглядов, мне ближе муза мести и печали, вам – песен, маршей и революции. На вкус и цвет товарищей нет, оставайтесь при своем мнении, но к следующему уроку попрошу всех – всех! – написать характеристику поэмы, любой по собственному выбору, но обязательно Александра Сергеевича Пушкина. Вы не возражаете?

Иван Фомич улыбается, улыбается Славушка, все обращено в шутку.

– Нет, Иван Фомич, не возражаю.

– Отлично, садитесь. – Затем к классу: – Если у кого возникнут трудности, обратитесь за помощью к Ознобишину, он поможет…

Амнистия! Не просит даже извиниться за «баранов». Поворот на сто восемьдесят градусов. Что за чудо? Все входит в обычную колею.

После уроков Иван Фомич окликает убегающего Славушку.

– Да! – Делает вид, что вспомнил, хотя ничего не забыл и нарочно поджидал Славушку. – Утром заезжал Степан Кузьмич. Просил вас зайти после уроков в исполком.

Теперь все ясно.

Славушка перемахнул Озерну и остановился перед исполкомом. Двум смертям не бывать – вошел в президиум. За большим столом Быстров, сбоку, за дамским письменным столиком, секретарь исполкома Никитин, брат Ивана Фомича, Дмитрий Фомич.

– Заходи, товарищ Ознобишин!

Ого! «Товарищ Ознобишин»… Так к нему еще не обращались!

Должно быть, Быстров только что кричал, губы стиснуты, в глазах молнии.

У стены две невзрачные женщины и поближе Устинов с обиженным выражением на багровом лице.

– А я говорю, будете пахать землю красноармейкам, – продолжает, обращаясь к нему, Быстров. – Не найдешь лошадей, самого в плуг впряжем… – Прервал себя, повернулся к Никитину: – Дмитрий Фомич, покажите-ка Ознобишину бумажку, которую мы разослали по сельсоветам.

Дмитрий Фомич вздохнул: еще одна затея Быстрова, не осуждал, иные затеи приносили пользу, но кто знает…

Славушка взял четвертушку с витиеватой писарской скорописью.

«Циркулярно. Всем сельсоветам… Предлагается с получением сего провести сход всей молодежи обоего пола в возрасте от 13 до 18 лет с целью избрания на таковом двух делегатов; каковым явиться в воскресенье 13 мая 1919 года в помещение Успенской школы 1-й ступ. к 10 час. утра с продуктами лично для себя на весь день…»

Славушка ничего больше не видел и никого не слышал, он чувствовал, что стоит на пороге самого большого события в своей жизни, прав Быстров, мы создадим союз юных коммунистов и еще посмотрим, кто и какие будет чихать стихи…

– Ознобишин… Товарищ Ознобишин! – донеслось откуда-то из-за тридевять земель…

Теперь Быстров кричал на Славушку!

– Ты что, оглох?

Ослеп, оглох, размечтался…

– А нет, так слушай. Прочел? Делал когда-нибудь доклады? Так вот, готовься. Прочти последние газеты, прочти «Коммунистический манифест», я тебе дам. Все будете делать сами. Помни:

 
Никто не даст нам избавленья -
Ни бог, ни царь и ни герой,
Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой.
 

11

Круглые часы за стеной, у Павла Федоровича, пробили одиннадцать, время они отбивали хрипло, с придыханием, точно им тяжко отсчитывать канувшие в вечность события.

Петя давно спит на сундуке, мерное его дыхание не нарушает сгущающейся тишины. Вера Васильевна тоже лежит в постели, хотя долго не засыпает. Славушка сидит на диване и не раздевается.

– Ты скоро ляжешь? – спрашивает Вера Васильевна.

– Лягу, – недружелюбно отвечает Славушка и сердито смотрит на меркнущую коптилку.

В чайном блюдце зеленое конопляное масло, в масле плавает скрученный из ваты фитилек, масло выгорело, фитилек потрескивает, коптит, разгорается, пытается бороться с окружающим мраком, – тени мечутся по стенам, – и опять угасает, темнота становится спокойной, властной, беспросветной.

При таком свете нельзя читать, этот конопляный свет нельзя даже назвать светом, это только намек на то, что люди называют светом.

– Тебе свет не нужен? – строго спрашивает Славушка.

– Гаси, гаси, пожалуйста, – торопливо отвечает мама. – Давно пора.

Задремала Вера Васильевна, должно быть.

Славушка подошел тихонько к окну, рамы прикрыты неплотно, растворил, сел на подоконник.

За окном все тонуло в полном мраке, везде черным-черно, и все же Славушка видел все.

Перекинул ноги через подоконник, прикрыл за собой рамы, тонкие, чуть поблескивающие стекла отгородили его от привычного домашнего мира, и вот он сам точно поплыл в ночном море майской безлунной ночи. Все здесь, в этом ночном палисаднике, знакомо, все известно наизусть, и все казалось необычным, сказочным, удивительным. Вершины кленов тонули в глубине неба, голубоватые звезды, точно капли росы, тускло поблескивали на широких разлапистых листьях. Черная тень летучей мыши тревожно металась из стороны в сторону, стараясь залететь под крышу смутно белеющего дома. Прожужжал в темноте жук, точно чья-то невидимая рука тронула струну контрабаса. Где-то вдалеке лаяла собака, но и ее протяжный лай казался звуком таинственной майской ночи.

Все спит. Славушка один, и можно с полной свободой отдаваться неясным и честолюбивым мечтам… Какой мальчик, начитавшись исторических романов, не мечтает покорить мир?

Сегодня Степан Кузьмич, выйдя под вечер из исполкома, стоял на пороге, ждал, когда приведут лошадь, увидел Славушку, подозвал.

– Готовишь доклад? – поинтересовался он и смерил его испытующим взглядом. – Вот смотрю на тебя, смотрю, и думаю: кем же ты все-таки думаешь быть?

И Славушка ответил честно и прямо:

– Наполеоном.

– Чего-чего? – Быстров даже шагнул на него. – Да ты знаешь, кто был Наполеон? Поработитель народов!

– Добрым Наполеоном.

Что за путаница в голове у мальчишки!

– Человек, подчиняющий себе других людей, не может быть добрым…

Тем временем сторож исполкома Григорий подвел лошадь, Быстров привычно вскочил в седло, но тут же натянул поводья и наклонился к мальчику.

– У тебя, брат, полная неразбериха в мозгах, – не без досады принялся он втолковывать Славушке. – Читаешь много, да не то, что надо. Все романы на уме!… Знаешь, кем надо быть? Ну, не быть, а хоть чуток походить… – Он еще туже натянул поводья, сдерживая пляшущую Маруську. – На Ленина, брат, вот на кого нужно держать равнение! Как бы это тебе объяснить… Все эти герои, всякие там императоры и завоеватели, даже самые выдающиеся, все они, по сути, обманщики. Обманщики человечества. Не они служат народу, а заставляют народы служить себе. А тот, кто добивается власти для самого себе, тот враг людей. А у нас власть принадлежит рабочим, и доверят они ее лишь тому, кто борется за справедливость…

Быстров понимал – с седла лекций не читают, не мог он, сидя верхом на лошади, объяснить все, как надо, но и уехать не мог, не победив в Славушке Наполеона.

– А Ленин не император, не президент, а вождь рабочего класса. Таких еще не было в истории. Он не стремится всех себе подчинить, он народ побуждает, он только направление нам кажет… Как бы это тебе объяснить? Знаешь, что такое аккумулятор? Видел? Вот Ленин и есть как бы аккумулятор нашей энергии…

Быстрову ужасно хотелось разъяснить Славушке свое понимание Ленина, и не удавалось, не находилось нужных слов. Он вдруг рассердился на самого себя, ослабил с досады поводья, Маруська разом рванула и понесла его прочь.

Но даже такие путаные разговоры не проходили для Славушки бесследно.

Он еще не понимал почему, но Ленин и справедливость – это было что-то одно.

Славушка брел в ночи, вглядываясь в бездонное небо, высоко вверху светились тысячи звезд, ноги его тонули в мокрой траве, он шел между брызгающихся росою темных кустов, и обо всем на свете думалось как-то уже иначе, чем накануне.

Где-то вдалеке звякают в поле бубенчики. Пасутся лошади. «Длинь-длинь…» Лениво, не спеша. Впереди еще целая ночь. Поблизости, за стеной соседского хлева, вздыхает и жамкает корова. Всю ночь будет жевать и пережевывать свою жвачку. Лает собака…

Славушка спускается к реке. Темно, и непонятно, откуда высвечивается таинственное голубое сияние. Вода в речке прыгает по камням, играет камешками. Щелкают камешки друг о друга. Плещет вода. Бежит река…

Речку зовут Озерна, стоит на реке Успенское, в этом-то Успенском на Озерне и стряхивает с себя юный коммунист Славушка Ознобишин прах мещанской романтики.

12

Возле сторожки прыгали кролики, то копошились в траве, то ныряли под крыльцо; трое мальчиков-погодков, одинаково курносых и одинаково босых, смотрели на них не отрываясь, серебристо-серые зверьки отсвечивали небесной голубизной.

– Погрызут они… – глубокомысленно заметил один из мальчиков, но так и не договорил…

– Интересно, что с ними делать?

– Исть, – объяснил другой.

– Не исть, а есть, – поправил третий.

– Ну, исть, – согласился первый. – Все одно.

– Их кошки здорово жруть, – пояснил второй.

– С голодухи и люди сожрут, не то что кошки, – сказал третий.

– А я чегой-то брезгаю, – возразил второй…

Кролики равнодушно посматривали на мальчиков блестящими красными глазками, им невдомек, что их скоро сожрут.

Из волисполкома выбежал Славушка, в руке у него бумажка. Все утро приходится бегать. Не успел Дмитрий Фомич разослать по деревням повестки, как приблизилось тринадцатое число. Степан Кузьмич велел собираться в школе. Конечно, не во второй ступени – туда Иван Фомич не пустит, обороняет свой помещичий дом, как крепость, пойдет даже на ссору, – а в первой ступени. Но и в первую ступень не пускают. Евгений Денисович согласился сперва, а потом на попятный: «Вы там разнесете все». Приходится бегать между исполкомом и школой, от Быстрова к Звереву, пока Быстров не написал: «Предлагаю не чинить препятствий коммунистическому движению молодежи и выдать ключ». Перед таким предписанием Евгений Денисович не устоит. Славушка пробежал мимо мальчиков, махнул на бегу рукой и вдруг сообразил, задержался.

– Вы куда?

– На конхеренцию.

– Не конхеренция, а конференция.

– Ну, конхференцию.

– А чего здесь?

– На кролей смотрим…

Тут мировое коммунистическое движение, а они на кролей…

Славушка беспомощно оглянулся. Вдалеке у своей избы переминается Колька Орехов. Славушка помахал рукой – давай, давай!

Колька не спеша подошел.

– Чего?

– Что ж не идешь?

– Мать лается, грит, все одно никуда не пущу, позапишут вас и угонят на войну.

Великолепно бы записаться и уйти на войну, но, увы, не так-то это легко.

– Какая там война! Не валяй дурака…

Со стороны Поповки подходит Саплин.

Впервые он появился в исполкоме два дня назад, подошел прямо к председателю, но тот направил к Ознобишину: «Он у нас организатор по молодежи».

Саплину лет шестнадцать, а то и все семнадцать, у него от черных, как у индейца, прямых волос черноватый отсвет на лице.

– Чего это молодежь собирают в воскресенье?

– Хотим создать союз молодых коммунистов.

– Для чего?

– Как для чего? Революция продолжается. Бороться. Помогать. Отстаивать…

Саплин подумал, прежде чем спросить дальше:

– Чего отстаивать?

– Интересы молодежи. Свои интересы.

– А кому помогать?

– Взрослым. Не всем, конечно, а большевикам.

– А как бороться?

– Ну, это по-разному. В зависимости от условий. – Славушка решил сам порасспросить незнакомца: – Ты откуда?

– Мы-то? Из Критова.

– А ты чей?

– Ничей. Саплины мы. Я один, с матерью. То у одних живу, то у других. В батраках.

Славушка чуть не подпрыгнул от восторга. Батрак! Как раз то, что нужно. Вот она, диктатура пролетариата в деревне, сама сюда пришла, чтоб взять власть в свои руки.

– Плохо? – Сердце Славушки преисполнено сочувствия к угнетенному брату. – Очень они тебя эксплуатируют?

– Чего? – Саплин гордо взглянул на собеседника. – Так я им и дался! Теперь по закону: отработал – заплати, а нет, зажимаешь, так сразу в сельсовет…

Он совсем не выглядит ни обиженным, ни несчастным, этот Саплин.

– А как тебя зовут? – Славушка решил познакомиться с ним поближе.

– Да так… Неважно.

Почему-то он не хотел себя назвать.

– То есть как так неважно? Все равно внесем в списки!

– Поп посмеялся, Кирюхой назвал. Не очень-то. Правда?

– Что ты! Объединимся, создадим организацию, выберем комитет…

– Какой комитет?

– Молодежи.

– А для чего?

– Я же говорил: помогать, отстаивать…

Саплин наморщил лоб, прищурился, в голове его не прекращалась какая-то работа мысли.

– На окладе, значит, там будут?

– На каком окладе?

– Работать же кто-то будет?

Вопрос об окладе меньше всего тревожил Славушку, он о таких вопросах не думал, а Саплин все переводил на практические рельсы.

– Я бы пошел, – сказал он, опять о чем-то подумав. – В комитет. Только мне без оклада нельзя, на свое хозяйство мы с маткой не проживем. А на оклад пошел бы. Надоело в батраках. Ты грамотный? – неожиданно спросил он Славушку.

Грамотный! Славушка даже пожалел Саплина: он перечитал миллион книг!

– Разумеется, грамотный, – сказал Славушка. – Как бы иначе я мог…

– А я не шибко, – признался Саплин. – Вот председателем могу быть. А тебя бы в секретари.

Славушка растерялся.

– Кому и что – решат выборы, в воскресенье приходи пораньше, скажу о тебе Быстрову.

Позже, вечером, он рассказал Быстрову о батраке из Критова.

– Смотри сам, – небрежно ответил Степан Кузьмич. – Подбери в комитет парней пять. Потверже и посмышленей.

Сейчас Саплин прямым путем шагал к власти. Сегодня он в сапогах, сапоги велики, рыжие, трепаные, старые-престарые, но все-таки сапоги. Славушка готов поручиться, что всю дорогу Саплин шел босиком и вырядился только перед Поповкой.

Саплин всех обошел, со всеми поздоровался за руку.

– Состоится?

– Обязательно.

Саплин кивнул на кроликов.

– Чьи?

– Григория.

Григорий – сторож волисполкома, бобыль, с деревянной ногой-култышкой.

Саплин сверкнул глазами.

– Отобрать бы!

Славушке показалось – Саплин мысленно пересчитывает кроликов.

Он и на ребят кивнул, как на кроликов.

– Это всего народу-то?

– Что ты! Собираемся в школе. Из Журавца подойдут, отсюда кой-кто…

Саплин с хитрецой посмотрел на Славушку.

– Не боишься?

– Кого?

– Мало ли! Переменится власть…

– А мы для того и собираемся, чтоб не переменилась…

Ребят у школы, как на большой перемене, всех возрастов, и женихи, и приготовишки, в сельсоветах разно поняли приказ волисполкома, из одних деревень прислали великовозрастных юнцов, из других – ребятишек. Попробуй поговори с ними на одном языке. Да и с одним человеком нельзя разговаривать одинаково. Вот, например, Евгений Денисович. Славушка принес записку Быстрова. Письменное предписание. Но от себя Славушка смягчил приказ:

– Степан Кузьмич сказал, что сам придет проводить собрание…

– Ну, это совсем другое дело, – процедил Евгений Денисович и выдал ключ. – Только смотри… смотрите… – поправился он. – Потом подмести и не курить…

Наконец-то они в классе!

– Садитесь! – выкрикивает Славушка то самое слово, с какого начинаются занятия. – Товарищи!

Участники конференции рассаживаются за партами, как на уроке.

Славушка садится за учительский столик. Рядом бесцеремонно усаживается Саплин. Славушка скосил глаза: кто его приглашал? Надо, однако, начинать.

Славушка копирует собрание, свидетелем которого был на днях в исполкоме.

– Товарищи, нам надо выбрать президиум… – Все молчат. – Товарищи, какие кандидаты… – Все молчат. – Трех человек, возражений нет? – Молчат. – По одному от трех сел – Успенского, Корсунского я Критова… – Молчат. – Называйте… – Молчат. «Ну и черт с вами, – думает Славушка, – не хотите, сам себя назову…» Больше он никого не знает, все здесь впервые. – Ну от Успенского, допустим, я. От Критова… – Саплин единственный из Критова, кого знает Славушка. – От Критова, скажем, товарищ Саплин. Он Корсунского… Кто здесь от Корсунского? Встаньте! – Встают как на уроке. Четверо. Двое совсем дети, у третьего очень уж растерянный вид, а четвертый ладный парень, хоть сейчас на фронт. – Как твоя фамилия?

– Сосняков.

– И от Корсунского – Сосняков. Кто не согласен, прошу поднять руки…

Сосняков без тени смущения выходит из-за парты, и только тут Славушка замечает, что Сосняков слегка волочит правую ногу. Славушка жалеет, что предложил его кандидатуру, если придется идти в бой, он не сможет, но ничего не поделаешь…

– А кого председателем? – неуверенно спрашивает Славушка.

– Тебя, тебя, – великодушно говорит Саплин. – Кого еще!

– Итак, товарищи, – уже более твердым, председательским голосом объявляет Славушка, – собрание коммунистической молодежи Успенской волости считаю открытым.

– А почему коммунистической? – неожиданно перебивает Сосняков. – Почему так сразу коммунистической?

– А какой же? – говорит Славушка. – Какой же, если не коммунистической?

– Много на себя берешь, – ворчливо констатирует Сосняков. – Мы это еще обсудим.

– Вот именно, обсудим, – упрямо говорит Славушка. – А теперь ближе к делу. Повестка дня: задачи молодежи и текущий момент.

Он окидывает свою аудиторию испытующим взором и вот уже расхаживает перед аудиторией, выступает совсем как Иван Фомич перед учениками.

Бросается, как в воду:

– Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма…

Но тут кто-то взбегает по ступенькам крыльца, – кому еще мы понадобились? – дверь распахивается, и входит Быстров.

– Здравствуйте, товарищи. Ну как? – спрашивает он. – Обсуждаете? Позвольте приветствовать вас от имени волисполкома и волостного комитета эркапебе…

Все хлопают весело и непринужденно, не по приказу, а от души. Что за власть над душами у Быстрова!

– Товарищ Ознобишин, попрошу слова…

Товарищ Ознобишин предоставляет слово, и один из тысячи Степанов Кузьмичей пересказывает ребятам доклад Ленина на съезде партии, которому не минуло еще двух месяцев. Поднимает детей к вершинам политической мысли, хотя и сам еще не достиг ее высоты… Строение Красной Армии. Рабочее управление промышленностью. Продовольственный вопрос. Образование комитетов бедноты. Гражданская война с кулаками…

Кружит вокруг да около. Все, что перечисляет он, это, конечно, главное, но и неглавное. Никак ему не удается ухватить стержневую ленинскую мысль, которая надолго, очень надолго определит стратегию Коммунистической партии.

Месяцем позже прочтет ленинскую речь Славушка и тоже не поймет, поймет позже…

"…я оглядывался на прошлое только с точки зрения того, что понадобится завтра или послезавтра для нашей политики. Главный урок – быть чрезвычайно осторожным в нашем отношении к среднему крестьянству и к мелкой буржуазии. Этого требует опыт прошлого, это пережито на примере Бреста. От нас потребуется частая перемена линии поведения, что для поверхностного наблюдателя может показаться странным и непонятным. «Как это, – скажет он, – вчера мы давали обещания мелкой буржуазии, а сегодня Дзержинский объявляет, что левые эсеры и меньшевики будут поставлены к стене. Какое противоречие!…» Да, противоречие. Но противоречиво поведение самой мелкобуржуазной демократии, которая не знает, где ей сесть, пробует усесться между двух стульев, перескакивает с одного на другой и падает то направо, то налево. Мы переменили по отношению к ней свою тактику, и всякий раз, когда она поворачивается к нам, мы говорим ей: «Милости просим». Мы нисколько не хотим экспроприировать среднее крестьянство, мы вовсе не желаем употреблять насилие по отношению к мелкобуржуазной демократии. Мы ей говорим: «Вы несерьезный враг. Наш враг – буржуазия. Но если вы выступаете вместе с ней, тогда мы принуждены применить и к вам меры пролетарской диктатуры».

Поймет позже, а сейчас мальчик всматривается в Быстрова и слушает, слушает…

Странное у Степана Кузьмича лицо. Иногда оно кажется высеченным из камня, иногда расплывчато, как туман, глаза то голубые, то железные, его можно любить или ненавидеть, но безразлично относиться к нему нельзя. Такова, вероятно, и революция. К ней нельзя безразлично…

– А теперь рассказывайте, – заканчивает Быстров. – Что думаете делать. Вот хоть ты! – Пальцем тычет в паренька, который согласно кивал ему во время выступления. – Вернешься вот ты с этого собрания, с чего начнешь?

Паренек поднимается, должно быть, он ровесник Славушке, хоть и повыше ростом, и пошире в плечах, но детскости в нем больше, чем в товарище Ознобишине.

– Мы насчет карандашей. Бумаги для рисования и карандашей. Простые есть, а рисовальных нет…

– Откуда ты?

– Из Козловки.

– Варвары Павловны наказ? – догадывается Степан Кузьмич и объясняет, чтоб поняли другие: – Такая уж там учительница, обучает искусствам. Баронесса! – Но не насмешливо, даже ласково. Испытующе смотрит на паренька: – А хлеба у вас в Козловке много припрятано?

Испуганные глаза убегают.

– Я же говорил: хлеб и кулаки. Кто понял?

– А вы приезжайте к нам в Критово, – дерзко вдруг говорит Саплин. – Покажем.

– Как твоя фамилия?

– Саплин.

– Ах, это ты и есть Саплин? Слышал! Что ж, приедем.

– Побоитесь, – еще более дерзко говорит Саплин.

– Не тебя ли? – Быстров усмехается. – Далеко пойдешь!

Саплин порывается сказать еще что-то, Славушка перебивает его на полуслове:

– Степан Кузьмич, послушайте лучше Соснякова. Он чего-то против.

– Против чего?

– Против коммунизма.

– Покажи, покажи мне его, где этот смельчак прячется?

– А он не прячется, он перед вами.

Сосняков кривит губы, пожимает плечами, идет к карте, где сидел вначале, роется в своей торбе, вытягивает тетрадь в синей обложке и возвращается к столу.

– Ты что – хромой?

Если он против коммунизма, можно его не щадить.

– Не хромее вас! Я не против коммунизма. Только неправильно называть всех подряд коммунистической молодежью. Не согласны мы…

Саплин не усидел, вмешался:

– Ты от себя говори, а не от всех.

– А я не от себя говорю.

Тут и Ознобишин не удержался:

– А от кого же?

– От бедняков Корсунского и Рагозина. – Сосняков с неприязнью взглянул на Славушку. – А вот от кого ты… – Не договорил, раскрутил тетрадку. – Нельзя всех стричь под одну гребенку. Вот этот, например… – Указал на своего односельчанина, того самого растерянного парня, который показался Славушке Иванушкой-дурачком. – Толька Жильцов. Его отец каждое лето по три работника держит. Какой ему коммунизм?! Разослали бумажку, прислать представителей… Вот сельсовет и прислал: меня от бедняков, а его от кулаков. Объединять молодежь надо по классовому признаку… – Он опять с подозрением взглянул на Ознобишина. – Сам-то ты от кого? Уж больно чистенький…

– От волкомпарта, вот от кого, – вмешался Быстров. – Выполняет поручение волкомпарта.

– Вот я вам сейчас и зачту, – продолжал Сосняков, раскрыв тетрадь, не обращая внимания на Быстрова. – Я составил список. У нас в Корсунском и Рагозине двести восемьдесят три хозяйства. Шестьдесят восемь бедняцких, безлошадных, тридцать семь кулацких, которые держат батраков, а остальные и туда и сюда. Так кому же идти в коммунизм? И тем, кто без лошадей, и тем, у кого батраки? Как бы те, с конями, не обогнали безлошадных!

Быстров сам из Рагозина, что-то не примечал там Соснякова, должно быть, мал был, крутился под ногами, а вот вырос и дело говорит, вот кого в командиры, но и Ознобишина жаль, один позлей, другой поначитанней, этот только вынырнул, а Славушка – находка Быстрова, поставили парня на пост и пусть стоит, но и Сосняковым нельзя пренебречь.

– Что же ты предлагаешь?

– Выбрать по деревням комитеты бедноты из молодежи.

– Загнул! Мы скоро все комбеды ликвидируем. Укрепим Советскую власть и ликвидируем…

Сосняков, кажется, и Быстрова взял под подозрение, но на молодежных комбедах не настаивал, только добавил, что к учителям тоже следует присмотреться, не все идут в ногу, есть такие, что шаг вперед, а два в сторону.

«В чем-то Сосняков прав, – думал Быстров, – тону я в повседневных делах, те же комбеды, тяжбы из-за земли, продразверстка, дезертиры, ребята здесь тоже на первый взгляд симпатичные, а ведь подастся кто-нибудь в дезертиры…»

Высказывались и о карандашах, и о дезертирах, и Быстров даже Иванушку-дурачка вызвал на разговор.

– Ты Жильцова Василия Созонтыча сын? Много вам земли нарезали в этом году? Работников-то собираетесь брать?

– Сколько всем, столько и нам. Ныне работники знаете почем? Папаня теперь на мне ездит…

Резолюцию составляли сообща, перечислили все задачи Советской власти, выполнить – и наступит коммунизм.

– Теперь записывай, – подсказал Быстров. – Желающих вступить в Союз коммунистической молодежи.

Славушка повторил с подъемом:

– Кто желает вступить в Союз коммунистической молодежи?

Тут-то и осечка, смельчаков не шибко много, да еще Сосняков с пристрастием допрашивал каждого: кто твой отец, сколько коров да лошадей и какой у семьи достаток…

Записалось всего восемь человек, даже до десятка не дотянули.

Славушка еще раз пересчитал фамилии, вздохнул, – надеялся, что от охотников отбою не будет, – и посмотрел на Быстрова: что дальше?

– По домам, – сказал тот. – Отпускай всех по домам, а кто записался, пусть останется. Лиха беда начало. Москва тоже не сразу построилась. Год-два – все придут к нам…

Сказал, надо выбрать комитет.

Выбрали Ознобишина, Соснякова, Саплина, Терешкина, великовозрастного парня, тоже ученика Успенской школы, и Елфимова из Семичастной – деревни, расположенной в полуверсте от Успенского. Выбрали председателя волкома.

– Волкомпарт рекомендует товарища Ознобишина…

Саплина назначили инспектором по охране труда.

– Сам батрак, – предложил Быстров. – Знает, что к чему.

Соснякову поручили заведовать культурой.

Вышли из школы скопом, торопились в исполком. Быстров обещал выдать всем по мандату.

– Чтоб были по всей форме!