Текст книги "Двадцатые годы"

Автор книги: Лев Овалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 52 страниц)

20

Ни звезд, ни всполохов, ни даже теней за окном, сплошная темнота. И сам Слава точно в безвоздушном пространстве. Ощущение безнадежности осветило его. Ни проблеска надежды на что-нибудь хорошее.

Он выполз из-под одеяла, ощупью нашел выключатель, вспыхнула под потолком тусклая лампочка, и Слава увидел за столом Быстрова.

Быстрова не могло быть, и его не было, и тем не менее он сидел за столом и смотрел на Славу.

Такое ужасное у него сегодня лицо, глаза ввалились, скулы выпячиваются, как у монгола, цвет лица мертвенно-бледный, а глаза светятся еще более тускло, чем лампочка. Неотступно смотрит на Славу, горькая усмешка свела его губы, и готов он произнести…

Слава знает, что он может произнести, и хорошо, что Быстрова на самом деле нет в комнате.

Такого ужасного вечера у него еще не было в жизни.

Заседание уездного комитета партии началось в шесть часов. На улице уже стемнело. В комнате зажжено электричество. Две лампочки под потолком и одна на столе Шабунина. Все обыденно и просто.

Сперва слушается сообщение упродкома о доставке зерна с глубинных пунктов к станциям железной дороги. Затем обсуждается вопрос о повышении личной ответственности коммунистов за состояние антирелигиозной пропаганды. Затем утверждается назначение неизвестного Славе Самотейкина старшим зоотехником Моховского конесовхоза. А затем…

Затем из соседней комнаты, где сидят секретарь и машинистка, вызывают Быстрова Степана Кузьмича.

– Товарищ Быстров… заходите…

Персональное дело – вопрос о нарушении Быстровым партийной дисциплины.

Докладывает заведующий агитпропом Кузнецов. Спокойный и неуговариваемый человек. Еще никогда и никому не удавалось уговорить Кузнецова изменить свое мнение, если тот выскажет его по какому-либо вопросу.

Впервые Быстров присутствует на заседании укомпарта не как равноправный участник заседания, а как ответчик, как ответчик перед бывшими своими товарищами.

Зло поблескивают его стальные глаза, но он ни на кого не смотрит. Губы жестко сжаты, под скулами перекатываются желваки. Он в бекеше и в шапке. Не захотел раздеться. Шапку сдергивает и сминает в руках. Демонстративно стоит среди кабинета.

– Садитесь, – говорит Шабунин.

– Ничего-с, постоим.

– Да нет уж, присядьте, – настаивает Шабунин. Быстров садится.

– Товарищ Быстров игнорирует решения Десятого съезда, – докладывает Кузнецов. – Ничего не поняв, не разобравшись в стратегии партии, он выступает поборником осужденных партией методов и не только на словах, но и на деле продолжает подрывать политику партии по отношению к крестьянству.

Быстров каменно молчит.

Шабунин предоставляет слово Семину.

– Товарищ Семин, вы что добавите?

Вот тебе и Семин!

В бытность свою в Успенском, находясь у Быстрова в подчинении, он пикнуть не смел.

Семин само равнодушие, розовощекая и чуть насмешливая беспристрастность.

Он раскрывает тоненькую, оливкового цвета глянцевую папочку и, поминутно заглядывая в нее, перечисляет:

– Восемнадцатого июня в помещении Успенского волземотдела в присутствии Данилочкина, Еремеева и Бывшева говорил, что закон о продналоге – закон нереалистичный, при наличии такого закона с мужиком никогда не справиться. Двадцать шестого августа по дороге из Успенского в Критово в присутствии Зернова и Бывшева сказал, что некоторые члены правительства пошли на поводу у буржуазных спецов…

У него достаточно записей о том, когда и где Быстров осуждал политику партии.

– Хватит, – останавливает Шабунин Семина. – Ну а практика…

– Практика тоже имеется, – говорит Семин, перелистав сразу несколько листков в своей папке. – Двадцатого октября произвел в деревне Козловке обыск у нескольких домохозяев и отобрал все обнаруженное зерно. Двадцать девятого октября угрожал жителю деревни Рагозино Жильцову Василию расстрелом, пока тот не сдал в счет продналога четырех овец. Второго ноября в селе Корсунском у гражданина Елфимова Никиты обнаружил самогонный аппарат, самогон конфисковал, оштрафовал Елфимова на десять пудов ржи и приказал разобрать у него сарай и сдать разобранный тес на отопление местной школы…

Список проступков Быстрова неисчерпаем.

– У вас еще много? – спрашивает Шабунин.

– Много, – твердо говорит Семин. – У меня много и таких донесений, и других…

– Хватит, – говорит Шабунин. – Кто желает высказаться?

– Послушаем Быстрова, – предлагает Кузнецов. – Что он скажет.

– Товарищ Быстров, ждем…

Степан Кузьмич отстегивает крючок у ворота бекеши, молчит и хмыкает, насмешливо на всех поглядывая.

– Что ж, для себя я, что ль, реквизировал?

– А самогон куда дели? – интересуется дотошный Кузнецов.

– А это вы Семина спросите. – Быстров пренебрежительно указывает на него большим пальцем. – Он все знает.

Шабунин вопросительно поворачивается к Семину.

Но тот не собирается говорить ни больше, ни меньше того, что было на самом деле.

– Самогон уничтожен, вылит на землю в присутствии понятых.

Быстров насмешливо смотрит на Шабунина.

– Выпил бы я его за твое здоровье, Афанасий Петрович, ежели бы не было у тебя столько соглядатаев.

– К порядку, товарищ Быстров, – останавливает его Шабунин. – Вы, я вижу, ни в чем не раскаиваетесь?

– А в чем раскаиваться? – Быстров отстегивает еще один крючок. – Взял я себе хоть фунт?

– Если бы взяли хоть фунт, мы бы арестовали вас и судили за бандитизм.

– Все, что я делал, я делал на пользу Советской власти.

– А мы считаем – во вред, – и негромко, и невесело говорит Шабунин. – Вы добавочно собрали несколько сот пудов и на несколько лет поссорили Советскую власть с этими мужиками, а может быть, и сорвали в этих деревнях весенний сев.

– А вы хотите обращаться с мужиками с «чего изволите»?

– Ну, не с «чего изволите», но мы хотим жить с крестьянством в согласии.

– Никогда этого не будет.

– А что же вы предлагаете?

– Всех кулаков сослать, середняков прижать, бедняков и батраков объединить в артели…

– Не рано ли? Будут и артели, но страна еще не готова. В чем-то вы смыкаетесь с Троцким. Это он хочет вести народ к коммунизму из-под палки.

– Это я-то смыкаюсь с Троцким?

– А вы подумайте.

– А мне нечего думать, я все додумал.

– Так выскажитесь до конца, скажите, что вы додумали.

Быстров распахивает бекешу, ему жарко.

– Я не согласен с новой экономической политикой, – скороговоркой, глотая слова, быстро произносит Быстров. – Ленин плохо знает крестьянство, а вы поддерживаете его.

Шабунин невесело разводит руками.

– Ну, если вы не согласны с Лениным, нам остается только…

Шабунин хмурится, ему нелегко произнести то, что он хочет сказать.

– …исключить из партии, – договаривает Кузнецов.

– Да, исключить из партии, – подтверждает Шабунин, отворачивается от Быстрова и смотрит на Ознобишина. – Прошу голосовать.

И только тут Слава отмечает в своем сознании, что Шабунин во все время разговора с Быстровым неотступно наблюдал за ним.

«И должен был наблюдать», – думает Слава.

Ох, как ему сегодня не по себе! С какой радостью уклонился бы он от присутствия на сегодняшнем заседании, но у него не хватает мужества отказаться от осуждения Быстрова. Он не понимает, что именно мужество обязывает его участвовать в осуждении Быстрова.

Нет у Славы Ознобишина более близкого человека, чем Степан Кузьмич Быстров. С первых дней сознательной жизни Слава был единомышленником Быстрова. Быстров был его наставником в жизни, Быстров привел его в партию. Слава стал коммунистом, и это дало ему возможность близко увидеть Ленина, и даже не столько увидеть, как понять его во всем сложном многообразии и хоть как-то к нему приблизиться…

Эх, Степан Кузьмич, Степан Кузьмич, дорог ты мне, но Ленин еще дороже, ты спутник в жизни, а Ленин сама моя жизнь…

Шабунин смотрит на Ознобишина, но и Быстров смотрит на Славу: предаст или не предаст?

– Прошу голосовать, – повторяет Шабунин.

Рука у Славы налилась свинцом, он не может отодрать ее от спинки стула, за которую держится.

Он не находит в себе мужества…

Не хочется, до боли в сердце не хочется голосовать против Быстрова, но тем более он не может голосовать против Ленина.

Прощай, Степан Кузьмич!

Слава понимает: подними он сейчас руку, он навеки простится с Быстровым, движением руки он навсегда сейчас определит свою судьбу.

– Прошу голосовать.

Все подняли руки. Поднял и Слава…

Быстров встал. Славе казалось, что смотрит он только на него одного, – боль, отчаяние, изумление светились в глазах Быстрова.

Слава тоже посмотрел на Быстрова.

Лицо Степана Кузьмича дернулось, жилка заиграла у него под глазом.

Слава все в себе стиснул, он не смел, не имел права распускаться здесь, перед всеми, закусил губу, опередил Быстрова, сдерживая себя, вышел из комнаты, побежал в уборную, накинул крючок на петлю и только тогда дал волю безутешному детскому плачу.

Домой он пришел измученный и потрясенный, отказался от ужина, ответил что-то невпопад Коле Иванову.

– Я пойду спать, – сказал он. – Что-то мне нездоровится.

Разделся, лег и сразу заснул, как всегда бывает с детьми после перенесенного горя.

И вот теперь видит перед собой Быстрова.

Степан Кузьмич сидит за столом и укоризненно смотрит на Славу.

«Предал?» – спрашивает его взгляд.

«Нет», – хочет сказать Слава и не может.

Так они и говорят друг с другом всю ночь: Быстров спрашивает и упрекает, а Слава молчит и этим молчанием ниспровергает Быстрова и утверждает себя.

Они сидят друг против друга, Слава на постели, Степан Кузьмич за столом, он то исчезает, то появляется вновь, и длится это до того самого момента, когда в окне возникает блеклое пятно рассвета.

Слава встает, никакого Быстрова в комнате, разумеется, нет, одевается, идет на кухню, находит на столе ломоть хлеба, садится на табуретку и жует, жует кислый ржаной хлеб, заедая этим хлебом свои горькие слезы.

21

С утра сочиняли инструкции – Ознобишин и Железнов об участии комсомольцев в весеннем севе, Ушаков о работе в школе; советовались, спорили, а потом то ли надоело писать, то ли просто устали, но Железнов сложил листки и воскликнул:

– А не пора ли нам пообедать?

Пошли домой, в общежитие.

Эмма Артуровна сидела у себя запершись, это значило, что обед она не готовила, до нового пайка ребятам предстояло перейти на самообслуживание.

Хлеб у Славы в комнате на подоконнике, Железнов принес из своей светелки котелок с вареной картошкой, обедали у Ознобишина, макали картошку в соль и ели с хлебом, запивая холодным несладким фруктовым чаем.

Оторвал их от обеда дробный стук в дверь, точно кто-то стучал по двери палочкой.

Так оно и было. Дверь распахнулась, на пороге стоял парень в полушубке, он-то и постукивал кнутовищем, точно дробь выбивал на барабане.

– Зайти можно?

– Заходи, заходи, – пригласил Железнов. – Чего тебе?

Статный парень, сажень в плечах, круглая румяная физиономия, черные, резко очерченные брови, у самого носа родинка на левой щеке, насмешливая ухмылочка…

Слава узнал его.

– Ты из Дроскова?

– Из него самого.

Раза два видел Слава этого парня в укомоле.

– Ты ведь член волкомола, твоя фамилия…

– Кузьмин я.

– Заходи, заходи, – повторил Слава. – Есть хочешь?

– Тороплюсь, – сказал Кузьмин. – Я с лошадьми.

– Тогда говори, если торопишься, – сказал Слава. – Слушаем.

– Я за вами, – сказал Кузьмин, похлопывая кнутовищем по валенку, и повел подбородком в сторону окна. – Вона, лошади!

Слава, Железнов, Ушаков – все трое посмотрели в окно, в верхнюю не замерзшую часть стекла.

– Ух ты! – воскликнул Ушаков. – И выезд же у тебя.

Прямо перед окном стояли легкие санки с берестяным задком и две крепенькие и заметно норовистые лошадки.

– За мной? – встревожился Слава. – А что у вас там случилось?

– Да так бы и ничего, мобыть, – весело отвечал Кузьмин. – Дашка Чевырева послала, просила съездить, он, говорит, знает, я ему обещала, а он мне…

Даша Чевырева, одна из немногих комсомольских активисток, секретарь Дросковского волкомола, единственная в уезде девушка, возглавляющая волостную организацию…

Что он мог ей обещать? Слава не помнил. Да и неотложных дел в Дроскове тоже как будто нет…

– Что я ей обещал?

Кузьмин хмыкнул, родинка у него подпрыгнула, подмигнул.

– А на свадьбу обещали приехать?

Слава сразу вспомнил. Вот тебе и штука! Когда в укомоле решили рекомендовать Чевыреву в секретари волкомола, уговаривал ее Ознобишин.

– Ты по всем статьям подходишь. Кончила вторую ступень (средние школы в те годы назывались школами второй ступени), грамотная, учителя тебя уважают, умеешь говорить с людьми, предлагали же тебе стать секретарем волисполкома, из пролетарской семьи (семья Чевыревой была одной из самых бедных в Дроскове), отец у тебя герой, погиб на посту, как настоящий коммунист (отца Даши Чевыревой убили кулаки за реквизицию у них хлеба), а потом ты девушка, нет у нас еще девушек на ответственной работе…

– Вот то-то что девушка, – возражала Даша. – Влюблюсь, выйду замуж, и вся моя работа насмарку.

– Почему насмарку? Не за старика же пойдешь! Как работала, так и будешь работать, все тебя поддержат…

– Баба не девка, – рассуждала Даша. – Девка кричит – ветер свистит, а бабу должны по всем статьям уважать.

– А тебя и будут уважать, – уверял Слава. – Да что там, мы тебя всем укомолом замуж выдавать будем, я первый приеду к тебе на свадьбу, без меня и не думай выходить…

Даша засмеялась:

– Обещаете?

– Обещаю…

Разговор шел как бы в шутку, а теперь вот напоминают и даже лошадей прислали.

– Серьезно, Чевырева замуж?

– Чего уж серьезнее… – Кузьмин обиделся. – За зря лошадей не пошлют.

– А за кого ж она?

– Да там у нас за одного, – безразлично сказал Кузьмин. – За Степку за Моторина. Парень ничего…

Ушаков и Железнов поняли, что Даша Чевырева идет замуж, но почему она прислала лошадей за Ознобишиным – им невдомек.

– Понимаете, ребята, обещал я, когда уговаривал ее идти на комсомольскую работу, – ответил Слава на взгляд товарищей, – что приеду к ней на свадьбу, ежели она вздумает…

– А свадьба-то когда? – спросил Ушаков.

– Завтра.

– По-моему, ехать необязательно, – сказал Железнов. – Секретарь укомола по свадьбам ездит… Делать тебе нечего!

– Да я и сам думаю, что необязательно, – согласился Слава. – Да и в качестве кого я там буду?

– Дружкой будете, – засмеялся Кузьмин. – Венец над невестой держать.

Ушаков не понял:

– Какой венец?

– Как какой? Поведут молодых вокруг аналоя…

– Какого аналоя? – чуть ли не в три голоса вскричал президиум укомола, а Железнов еще добавил: – Это еще что за чертовщина?

Кузьмин не понимал своих собеседников, а те не понимали его.

Наконец слово за слово разобрались: Даша Чевырева собирается венчаться в церкви.

Одна из лучших комсомолок вступает в церковный брак, рубит под корень авторитет всей организации!

Тут уж Железнов и Ушаков сами потребовали, чтобы Ознобишин ехал в Дросково – призвать Чевыреву к порядку, объяснить ей все последствия…

Теперь поездка на свадьбу уже не развлечение, а необходимость!

Все трое взволнованы, церковь собирается нанести жестокий удар комсомолу.

– Значит, ребята, я поехал, – говорит Слава. – Тут уж…

– Пусти в ход всю силу своего убеждения, – напутствует Железнов. – Что-нибудь да значит комсомольская дисциплина, черт возьми!

– Сорви это мероприятие, – добавляет Ушаков. – Это же пережиток – праздновать свадьбы…

– Давно бы так, – соглашается Кузьмин, довольный тем, что Ознобишин все-таки едет. – Пережиток не убыток, погуляем, напляшемся…

Все, что говорилось тремя политическими деятелями, прошло как будто мимо него.

– Оденься потеплее, – советует Железнов. – Морозец еще играет.

– У меня с собой тулуп, – успокаивает Кузьмин. – Закутаем вашего начальника, никакой мороз не доберется.

Слава натягивает на себя все свои одежки, он уже испытан поездками по уезду, садишься в сани – погодка как будто мягкая, а потом так продерет…

– Эмма Артуровна, я уезжаю! – Слава стучит к ней в дверь. – Если кто приедет из уезда, пускай у меня ночуют, не гоните ребят.

Эмма Артуровна приоткрывает дверь.

– А вы можете за них поручиться?

– Могу.

– А сами далеко?

– В Дросково.

– Постарайтесь достать меда, – уныло просит она. – Надоел чай без сахара…

Она знает: просьба пустая, но повторяет ее на всякий случай.

Слава и Кузьмин садятся в санки…

Кузьмин осторожно выезжает за околицу.

И нет Малоархангельска, последние домишки нырнули в сугроб, одно снежное поле вокруг, без конца, без края, без единой впереди вешки.

Кузьмин привстает, натягивает вожжи и по-ямщицки кричит:

– Э-эх, залетные!…

Дорога сплошь занесена снегом, сугробы справа, сугробы слева, не дорога, а тропка.

А лошадки, ко всему привычные, деревенские, знай себе чешут и чешут.

– Э-эх, залетные!…

Полуденное солнце искрится в белесом голубоватом небе, сверкает снег, кругом зима – чистая, искристая, безбрежная…

До чего ж хорошо зимой в поле!

Едешь и сам не знаешь куда. Только бы ехать и ехать, мчаться без конца и края, покуда еще тепло в душе, покуда еще не замерзло сердце, покуда еще не захотелось к огоньку, в дом, к вареву.

– Парень-то хороший? – спрашивает Слава.

– Ничего, – повторяет Кузьмин. – Тихий только. А работать будет, у таких хлеб растет.

Когда же это Даша успела с ним сладиться? Приезжала, шутила, советовалась и об общественных делах, и о личных, но никогда ни намеком…

Что ее погнало замуж?

Белобрысая такая девчонка, настойчивая, упрямая, даже злая. Злая ко всем, кто мешает работать, кто зря небо коптит…

Влюбилась? Но почему в церковь? Не может быть, чтоб верила в бога. Да не верит она ни в какого бога! А почему тогда? Парень верит?

Узкое личико, русая коса, аккуратненький носик, желтенькие бровки, голубые глазки…

Подводишь ты нас, Даша, Дара, Дарочка… Черти бы тебя забрали, Чевырева!

"Пойду прямо к попу, – думает Слава, – и запрещу. Не осмелится же поп мне перечить! Попы теперь хвост поджали. А вдруг поп не послушается? То есть как это не послушается? Мы комсомольцам запрещаем венчаться в церкви! Дашу надо сохранить во что бы то ни стало. Придется Даше объявить выговор… Клуб-то у них есть? Ну, конечно, есть. Соберем молодежь, и взрослые тоже, пожалуйста. Секретарь укомола Ознобишин прочтет лекцию. «Религия – опиум народа» или что-нибудь в этом роде. «Почему патриарх Тихон ненавидит Советскую власть? А Советская власть ненавидит Тихона?»

Солнце превратилось в оранжевый шар. Сперва в оранжевый, а потом в багровый. А лошади несут, несут, разбрызгивают из-под копыт снег… Хорошо!

– Дай-ка мне, – просит Слава.

Встает в санях и кричит:

– Э-эх, залетные!

Снега стали голубыми. Серо-голубыми. Серыми. Ветерок раздул тулуп. Серая тень накрыла поле. Кони шарахнулись…

– Дай-ка…

Кузьмин отобрал у Славы вожжи.

– С такой упряжкой вам не управиться.

Слава ушел с головой в тулуп.

– Напрасное вы затеяли дело, – вдруг сказал Кузьмин. – С нашей Дарьей Ивановной вам не совладать, она что решит, так то и будет.

– Ну это мы еще посмотрим, – ответил Слава. – Не мы подчиняемся обстоятельствам, а обстоятельства нам.

– Я вам лучше другое предложу…

Кузьмин чуть отпустил вожжи, запустил руку в сено, свалявшееся под седоками, вытащил холщовую торбу, вывалил меж Славой и собой бутылку, стакан, ломоть хлеба и кусок вареного мяса.

– Захватил перекусить…

Вытащил зубами из горлышка тугую бумажную затычку, налил стакан.

– Начнем, что ли? Гулять так гулять, выпьем за нашу Дашу, завтра за столом, а сегодня по морозцу в санях…

Слава принял стакан.

– Что это?

– Первач. Самый что ни на есть…

Слава сам не знал, как это у него получилось, рывком выплеснул самогон на снег и отдал стакан своему спутнику.

– Шутки шутишь? Возьми! Не для того еду я в Дросково.

– Чего ж добро выплескивать?

Кузьмин обиделся и сам пить не стал, заткнул бутылку, сунул под сиденье, сердито погнал лошадей.

Въехали в Дросково затемно.

– Куда? – отчужденно осведомился Кузьмин.

– В исполком.

– Даша наказывала к ней везти…

– В исполком, – упрямо повторил Слава.

Он сердился на Кузьмина за то, что тот предсказывал, будто ничего с Дашей Чевыревой не получится, не рассерди его Кузьмин, он, может быть, и выпил бы с ним первача.

– Спасибо, – поблагодарил он, вылезая из саней. – Будь здоров.

В исполкоме никого уже не было, только в канцелярии двое корпели над какими-то списками.

– Вам чего? – спросил один из них у вошедшего.

– Я из Малоархангельска, из укомола. Мне бы Чевыреву. Нельзя ли кого послать?

– А вы, случаем, не на свадьбу? Так вы бы к ней домой.

– Нет, мне она нужна здесь, – упрямо сказал Слава. – Я по делу.

Один из мужчин вышел, но тут в комнату торопливо вошла сама Даша, должно быть, Кузьмин предупредил ее о приезде Ознобишина.

– Ох, Слава… – Она поправилась. – Вячеслав Николаевич… До чего ж хорошо! Я все думала, хозяин вы своему слову…

– Здравствуй, Даша, – холодно поздоровался Слава. – Где бы нам с тобой…

– Да чего ж вы ко мне не поехали? – ласково упрекнула Даша. – Пойдемте, пойдемте! Небось устали с дороги, проголодались…

Слава строго на нее поглядел:

– Нет, я к тебе не пойду.

– И то! – согласилась Даша. – У меня дома что-то вроде девичника. Собрались девчонки, хотя парни тоже пришли. Но я найду вам местечко…

– Пойдем в волком.

Волостной комитет комсомола помещался в этом же здании, на втором этаже, ему была отведена угловая комната.

– Пойдемте, – неохотно согласилась Даша. – Ключ у меня с собой.

Поднялись по лестнице. Даша открыла дверь, зажгла лампу. По стенам побежали тени. Вдоль стен аккуратно стоят стулья. Столик у окна накрыт скатеркой. На подоконнике горшки с геранью и фуксией. Сюда бы еще узкую кроватку, и совсем девичья светелка.

Слава сел у стола, пригласил Дашу:

– Садись.

– А то лучше пошли бы ко мне? – опять предложила Даша.

– Садись, – настойчиво повторил Слава. – Мне нужно с тобой серьезно поговорить.

Даша в нерешительности стояла среди комнаты.

– Это правда? – строго спросил он.

– Что – правда?

– Что собираешься венчаться в церкви?

– Правда.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

Даша поняла, разговор будет долгий, спустила с головы платок, расстегнула плисовый жакет, взяла стул и села перед Ознобишиным, как на допросе.

– Давайте, Вячеслав Николаевич, поговорим. Я на комсомольскую работу не рвалась, помните, предупреждала: а если выйду замуж?

– А я сказал, что замужество работе не помешает, – подтвердил Слава. – Повторю и сейчас, выходи себе на здоровье, – помешает, если обвенчаешься в церкви.

– А без церкви – замужество не замужество.

– Кстати, а что за парень, за которого ты выходишь?

– Наш, местный, дросковский, ничем из других не выделяется.

– А кто тебе дороже – парень или комсомол?

В общем-то это был спекулятивный вопрос, хотя до Славы не доходил низкий смысл такого вопроса, в те годы подобные вопросы задавались сплошь да рядом, и Ознобишин действовал в духе своего времени, зато Даша вознеслась на почти недоступную для того времени высоту, она отказалась ответить на вопрос Ознобишина.

– А я вам не отвечу, Вячеслав Николаевич, не путайте божий дар с яичницей.

Слава задумался – кто же ей божий дар и кто яичница.

– А ты не можешь не идти замуж?

– Не могу, – просто сказала Даша. – Я люблю его, хоть он и самый обыкновенный, но я хочу детей и именно от него, хотя вы меня, может, и не поймете.

Тогда Слава начал действовать с другого конца:

– Ты-то сама в бога веришь?

Даша со смешком качнула головой.

– Нет.

– А парень твой верит?

– А я его не спрашивала, – медленно произнесла Даша. – Думаю, тоже не верит.

– Так на что же вам церковь? – Он помешал Даше ответить и принялся рассуждать. – Религия – средство, с помощью которого богатые держали народ в темноте, попы и в эту войну помогали богачам и белогвардейцам, каждый церковный обряд укрепляет религию, и ты, комсомолка, передовая девушка, подаешь такой пример молодежи? Нет, такого удара ты нам не нанесешь!

Даша слушала, но сосредоточилась она явно не на обращенных к ней словах, а на своих мыслях, на каких-то собственных ощущениях.

– Что ж ты молчишь? – спросил Слава, озадаченный тем, что Даша не пытается возражать. – Своим поступком ты оскорбишь память своего отца, он был коммунистом и, значит, атеистом, погиб за дело коммунизма, и вот представь себе, что твоего отца, убитого кулаками, понесли хоронить в церковь? Ты бы это допустила? А сама идешь…

Даша зябко повела плечами, поправила платок, обеими руками притронулась к волосам, будто проверила – не растрепались ли.

– Что ж ты молчишь?

– Я же вижу, – скорее себе, чем Ознобишину, ответила Даша, – не хотите вы меня понять…

Славу не столько рассердил, сколько обидел ее ответ: он хотел, очень хотел понять Дашу и… не мог.

– Мы исключим тебя из комсомола, – сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее. – Война только кончилась, и Деникин шел против нас, держа в одной руке револьвер, а в другой крест. Кулаков, убивших твоего отца, благословил на убийство поп, а теперь ты пойдешь под благословение попа?

Славе казалось, что говорит он очень правильно и убедительно, но только он сам и слушал себя. Даша молчала, сказать Даше, по существу, нечего, и в его голосе нарастала все большая и большая неумолимость.

А Даша поднялась, привернула в лампе фитиль, на стекло оседала копоть, но уже не села на стул, а прислонилась к стене, и Слава впервые заметил, насколько она рослее, крупнее и старше его самого.

«И ведь верно, года на три старше меня, – подумал Слава. – Уже взрослая…»

– Послушайте и вы меня, – неторопливо, ничуть не смущаясь, сказала Даша. – Конечно, вы можете отнять у меня комсомольский билет, но в комсомоле-то я останусь? Я ведь пришла в комсомол не затем, чтобы стать секретарем волкомола, я в комсомол вступила, чтобы вместе со своим батей бороться… Я против богачей, но я тоже хочу хорошей жизни, хочу быть сытой и хочу, чтобы дети мои тоже были сытыми. Я нашла себе парня, я нашла, а не он меня, потому что первого попавшегося парня я бы до себя и не допустила, он совсем простой и даже вторую ступень не кончил, обыкновенный мужик, но он будет мне верным мужем и не побоится никакой работы. Даже не знаю, станет ли он коммунистом. Не машите, не машите руками…

А Слава и не махал… Или не заметил, как махал?

– Отберете билет? – продолжала Даша. – Ваша воля. Только я его получу обратно, потому что я тоже за Ленина. Я ведь в сторону не ухожу и буду бороться за нашу власть. – Она еще прикрутила фитиль, лампа опять начала коптить, должно быть, в ней было мало керосина. – А теперь послушайте насчет церкви. Я хочу, чтоб меня уважали на селе, потому что трудно бороться, не пользуясь уважением людей. А если я стану жить с мужем невенчанная, бабы начнут называть меня гулящей, в деревне не привыкли, чтоб мужик с бабой сходились просто так, без обряда. Вот потому-то и я… Моя бабка венчалась, мать венчалась, и я обвенчаюсь в церкви. Не потому, что верю, а чтоб люди видели, что я не для баловства иду замуж, а всерьез. Может, через двадцать лет я сама не пущу свою дочь в церковь, да она и не пойдет за ненадобностью, а сейчас это надо, потому что если какая-нибудь баба не окрестит сейчас ребенка в церкви, вся деревня будет дразнить его выблядком…

Грубое слово, оно не прозвучало в ее устах грубо, оно лишь выражало тревогу за себя, за будущих своих детей, за уважение людей, которое она не хотела терять.

Слава был не согласен с ней, и все-таки в чем-то она была права.

– Но ведь мы же должны, пойми ты это, должны строить новое общество, – с отчаянием выкрикнул он.

– Должны-то должны, только я не знаю, какое оно еще будет, это новое общество, – сказала Даша. – Вот намедни была я в городе, зашла в женотдел, дали мне там штук десять книжонок – какая семья должна быть в коммунистическом обществе, велели раздать девчатам, а я прочла и ни одной не раздала – такой в ней стыд, разве что отдам ребятам на курево.

Обращенье к книжкам всегда укрепляло позиции Славы, он сразу ухватился за повод перевести спор на книжные рельсы.

– Что за книжка? – деловито осведомился он. – Раз дали, так не ошиблись, знали, что давать.

– Не запомнила названия, – сказала Даша. – Только там говорится, что семью надо разрушать, детей воспитывать в интернатах, а мужчинам и женщинам жить в свободной любви.

Слава так и не понял, о какой книжке толкует Даша, ему не верилось, что такая книжка существует, похоже, Даша чего-то напутала.

– А я с этим несогласная, – сказала Даша с внезапно прорвавшейся горячностью. – Я мужа менять не собираюсь и сама буду растить своих детей, хоть бы вы выгнали меня за это из комсомола.

– Пойми, это невозможно, чтоб комсомолка пошла венчаться в церковь, – повторил Слава. – Это ослабляет наши позиции.

– А разве я смогу остаться на комсомольской работе, если меня будут называть гулящей и все девки будут держаться от меня в стороне? – возразила Даша. – На гору, Вячеслав Николаевич, не всегда поднимешься по прямой, иногда и кругаля приходится дать, чтобы подняться!

Она возражала с такой убежденностью, что до Славы наконец дошло, что ему не удастся ее уговорить.

– В таком случае придется тебя исключить, – упрямо повторил он.

– Ваша воля, – повторила, в свой черед, Даша, но покорности в ее голосе не прозвучало.

Оба молчали, говорить больше как будто не о чем.

Даша натянула на голову платок и заговорила другим, более естественным и даже веселым голосом:

– Я свое обещание помнила, и вы свое не забыли, спасибо и на том, только вы, должно быть, на мою свадьбу не останетесь?

Слава развел руками…

– Я понимаю, – согласилась Даша. – Вам-то уж никак нельзя на мою свадьбу остаться… А ночевать-то где будете? Ни у меня, ни у жениха… – Она вдруг нашлась: – Подождите здесь, пришлю сейчас Кузьмина, он вас устроит. Вы не беспокойтесь, он хорошо вас устроит, он у нас дошлый.

– Только мне бы уехать пораньше, – предупредил ее Слава. – До света. Так лучше.

– И это понимаю, – согласилась Даша. – Кузьмин вам и лошадь подаст.

Поправила платок, застегнула жакет, протянула Славе руку.

– Попрощаемся или… – На мгновение запнулась и со смешочком спросила: – Или погребуете?

Слава пожал ей руку, несмотря на упрямство, она внушала к себе уважение.

– Ну, пока, не обижайтесь.

Даша исчезла. Лампа коптила. На душе было паршиво, миссия его провалилась, пережитки прошлого оказались сильнее его доводов.

Слава вышел на лестницу. В замочной скважине торчал ключ. Слава запер дверь, внизу, в канцелярии, никого уже не было, одна сторожиха, бабка с очками в железной оправе, сидела у грубки и вязала чулок. Слава отдал ей ключ, сел рядом.

– Вы к Даше приезжали? – спросила сторожиха.

– К Чевыревой, – подтвердил Слава.

– Сурьезная девушка, – сказала сторожиха. – Не поддалась?

– А вы откуда знаете? – удивился Слава.

– По вас видно, – сказала сторожиха. – Ведь вы ей начальство?

– Допустим, – согласился Слава.

– А то зачем бы вам приезжать? – сказала сторожиха. – Обламывать, чтоб не уклонилась.

Слава промолчал.