Текст книги "Двадцатые годы"

Автор книги: Лев Овалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 52 страниц)

39

Так, ни шатко ни валко, наступил срок очередной уездной конференции, полтора года без малого проработал нынешний состав укомола. Ознобишина, Железнова и Ушакова водой не разольешь, не подберешь лучшего президиума, и не то чтобы их скрепляла личная дружба, они разные люди и по стремлениям, и по характерам, но для работы лучшего сочетания не найдешь: один порывист, горяч, честен, до крайности принципиален, загорается сам и умеет зажечь других; другой деловит, сдержан, трудолюбив, обладает здоровой крестьянской сметкой, помогающей ему трезво решать возникающие задачи; третий фантазер и скромник, постоянно заглядывает в завтрашний день, к тому же оратор и музыкант; секретарь, заведующий орготделом и заведующий отделом политического просвещения. Нет, эти ребята не подкачают, не подведут, расшибутся в лепешку, кровь из носу, а дело сделают; когда такие ребята попадали на фронт, они умирали, но не оставляли позицию.

Нельзя сказать, что у них нет личной жизни, работа – главное содержание их жизни, но личные отношения с людьми заставляют каждого идти своею дорожкой. Железнов собирается жениться. Да, жениться! Он старше Ознобишина на три года, по деревенским понятиям у него критический возраст; о том, что он хочет жениться, знают все, а на ком – не имеют понятия, знают только, что невеста из родной деревни Железнова, что он с нею встречается уже третий год и что после свадьбы она переедет к нему в Малоархангельск. У скрытного Ушакова дела посложнее. Дом для матери он построил или почти построил. Хоровым кружком в клубе руководит, кружок дрянной, малочисленный, девушкам хочется петь романсы, а он заставляет их петь революционные песни и обязывает посещать кружок в порядке комсомольской дисциплины. Ушаков хочет заниматься серьезной музыкой, а они не хотят; Крестоположенского переманить в клуб не удалось, не может клуб платить столько, сколько платят попы; учиться Ушакову не у кого, после выговора он обходит собор за версту, все идет к тому, чтобы забросить музыку. Но речи он говорит по-прежнему пламенно, английский язык продолжает изучать и в международных делах разбирается не хуже Чичерина. Сложнее всего дела обстоят у Ознобишина. В иные дни у Славы появлялось ощущение, что со смертью Быстрова кончилась его собственная молодость, озаренная огнем, зажженным неистовым Быстровым. Смерть Степана Кузьмича на какое-то, время обособила его. Он редко бывал в Успенском, с мамой и Петей виделся всего несколько раз, а с Марусей и того меньше. Слишком много было забот о множестве мальчишек и девчонок, искавших свой путь в жизни.

Слава готовился к отчетному докладу. Перед ним заметки Железнова и дневники Ушакова, отчеты инструкторов, сводки, справки и сведения, продукт творчества Франи Вержбловской и других сотрудников укомола.

Они неплохо поработали, никто не сидел сложа руки.

Но иногда Слава задумывался: а что же все-таки составляет суть комсомольской работы?

Работала партия, уездный комитет, волкомы, сельские ячейки отвечали за все, за деятельность Советов, за сельское хозяйство, народное просвещение, уборку, налоги, школы, избы-читальни, торговлю, кооперацию… Невозможно перечислить все объекты, которые находятся в сфере внимания партийных организаций. А что делали комсомольцы?… Помогали партии!

Так в большой рабочей семье главная забота о семье лежит на плечах родителей, они ходят на работу, приносят в дом заработки, занимаются хозяйством, кормят, одевают и воспитывают детей. А подросток в такой семье, если он любит родителей и вырастает человеком, помогает родителям – и дров наколет, и печь истопит, и посуду помоет, и с младшими сестренками и братишками займется, все мимоходом, почти незаметно, и так оно и должно быть. Но вот уезжает подросток из дома – то ли учиться, то ли зарабатывать кусок хлеба… И как же пусто становится в доме, как невозместима незаметная работа, которую ему удавалось делать, как трудно без него. Вот так же трудно, пожалуй, пришлось бы партии без комсомола!

Поэтому-то Слава, должно быть, и испытывает глубокое удовлетворение, сознавая себя помощником Шабунина.

До конференции всего два дня, и Слава сидит дома и не отрываясь пишет отчетный доклад.

За окном май, цветут яблони, нежный аромат наполняет воздух, жужжат умницы пчелы…

Опять обновляют изгородь малоархангельские мещане, горсовет, опять сдал им в аренду сад, только на этот раз Ушаков уже не вступил в артель.

Слава просматривает дневники Ушакова, тот отмечает все, что связано с его деятельностью, посещения школ, лекции в клубе, занятия кружков, книги, которые успел прочесть…

Эмма Артуровна дважды уже приносила Ознобишину кофе в граненом стакане, вставленном в мельхиоровый подстаканник, она болтлива как сорока и как сорока любит блестящие вещи.

– Выпейте, – заботливо говорит она. – Кофе вас подбодрит.

Кофе желудевый, куплен в потребиловке, но все же кофе.

Под вечер под окном появляется Ушаков.

– Пишешь? – спрашивает он, приподнимаясь на цыпочках и заглядывая в окно.

– Пишу.

Он охотно пошел бы с Никитой погулять по городу.

– Тебе помочь?

– Кончаю уже.

– Ну, пиши, пиши.

Позднее к Славе заходит Коля Иванов, посоветоваться, кого из волостных работников выдвинуть в состав уездного комитета.

И уже совсем поздно вечером, когда не помогает даже желудевый кофе, в дверь осторожненько стучат.

Кого еще несет?

– Войдите!

Франя Вержбловская. Кудри перетянуты голубой лентой, голубой фланелевый халатик.

– К тебе можно?

– Что спрашивать, раз вошла. Тебе чего?

Не ответила, прошла от двери к окну, бросила взгляд на стол, похоже, не знала, с чего начать разговор.

– Написал свой доклад?

– Написал.

– Воспользовался моими материалами?

– Воспользовался.

Ведь не за этим она пришла?

– Разложил все по полочкам?

Это уже что-то новое.

– Не понимаю тебя…

Она опять прошлась по комнате.

Что-то нужно, раз пришла, да еще в такое неурочное время.

– Скажи, Слава, Чевыреву вы снова выберете в уездный комитет?

– Конечно. Даша отлично работает. Дросковская организация вообще… Как это говорится?… На подъеме.

– Везет же!

Франя только что не выкрикнула это слово, вырвалось оно у нее с надрывом.

– То есть как это везет?

– Все у нее есть, и работа, и семья…

На мгновение Франя замолчала.

– А у тебя чего нет?

– Замуж вышла не по-комсомольски, а вы простили, – продолжала Франя, точно не слыша вопроса Славы.

– Дашу обстоятельства вынудили венчаться, – не в первый раз попытался Слава оправдать Чевыреву. – В том-то и противоречие! Мы с Дашей тогда серьезно поговорили. Религия в деревне еще ох как сильна! Не обвенчайся она в церкви, мы бы потеряли ее как комсомольского работника. Сойдись Даша со своим мужем без венчания, да еще роди ребенка, знаешь, как бы она выглядела в глазах людей?

– Вот вы все: Даша, Даша… – упрекнула Франя, нет, не Славу, а, похоже, весь укомол. – А вам не Дашу убеждать, а людей… Вы как за одного уцепитесь, так и не отстанете, а люди у вас в стороне…

– Слушай! Ведь не о Чевыревой ты пришла со мной разговаривать на ночь глядя? О Даше вопрос решен, а не согласна – выступай, давай отвод Даше, мне, кому угодно…

– Ты ничего не понимаешь!

О чем она? Чего Слава не понимает? Нет, она пришла не о Чевыревой говорить. Тут что-то не то. Когда Франя вошла, в халатике, с голубой ленточкой, она показалась такой миленькой, нежной, даже легкомысленной, а на самом деле она чем-то встревожена, ей не по себе…

– Ты помнишь диспут?

– Какой диспут?

– Ну… о свободной любви. О семье, о браке. О том, какой должна быть семья в коммунистическом обществе?

– Что это ты вспомнила о диспуте?

– Дура я разнесчастная, вот почему!

Она вдруг бросилась на кровать, ткнулась носом в подушку и заплакала.

Слава даже испугался.

– Что ты делаешь? Встань, встань, могут увидеть в окно…

Но это ее, кажется, мало волновало, она села и, все еще жалобно всхлипывая, сказала:

– Ну, почему, почему у нас в укомоле, кроме меня, нет ни одной девушки? Один ты как девушка, вот потому я к тебе и пришла.

Слава молча проглотил это сравнение, хотя Франя говорила будто и в похвалу ему. Девушка… Он давно уже мужчина, а она – девушка! У него самого есть девушка.

Может быть, это свойство характера, может быть, сказывалось влияние матери, но грязные мысли не появлялись у него в голове, не то, чтобы он не знал темных сторон жизни, знал, что существуют и горечь, и боль, и смерть, сталкивался с несчастьями и разочарованиями, но темное и мрачное не оборачивалось в его глазах грязью и пошлостью.

Зачем Франя к нему пришла? Очень ее тревожит, написал он свой доклад или не написал! Да у него самого доклад выскочил сейчас из головы.

– Ты успокойся, успокойся, ты просто устала, мы все устали, сколько всяких бумаг перед конференцией…

Он сочувствовал Фране, вся статистика лежала на ней, учетные карточки, членские взносы.

– Вам мало дела до людей, а Даша, если и пошла против себя, так только из-за людей…

Опять она помянула Дашу, а думала о себе, о себе она сокрушалась. Лента сползла, волосы растрепались, войди кто сейчас в комнату, зареванное лицо Франи вызвало бы самые рискованные предположения.

– Что скажут люди? Что скажут люди? – только что не закричала Франя, хватая Славу за руку.

– О чем ты?

– Да я же в положении, – тихо произнесла Франя. – Только ты никому…

– В каком положении? – строго спросил Слава. – Ты о чем?!

Все-таки он был наивен и для своих лет, и для должности, какую занимал, на минуту подумал, что у Франи нехватка членских взносов, все эти ленточки и халатики большой соблазн, но предположение это как пришло, так и ушло, истина вдруг дошла до него, – оказывается, вот почему Франя напомнила Славе о диспуте!

Какой будет семья в коммунистическом обществе…

А до коммунистического общества еще очень даже далеко. Ей будет сорок, а может быть, и пятьдесят лет, когда она будет жить в коммунистическом обществе. А до тех пор…

– Я боюсь людей, понимаешь, боюсь людей, – шептала Франя. – Что они обо мне подумают?

«Черт побери, можно ли быть таким недогадливым! – упрекнул себя Слава. – Неприятная история! А впрочем, почему неприятная? Естественная история. И самое правильное, что должна сделать Франя, – выйти поскорее замуж. Есть же у ребенка отец? Вот пусть она за него и выходит. Самое милое дело. Вечно эта Франя что-нибудь да выдумает!»

– А почему бы тебе не выйти замуж? – мягко произнес Слава. – Самое естественное дело.

Но тут Франя залилась слезами еще сильнее.

– Он не может, он не может, я не могу выйти за него…

– То есть как это не может? – возмутился Слава. – Что за ерунда! Кто это?

В самом деле, кто это? Слава не замечал, чтобы за Франей кто-нибудь ухаживал. Никто к ней не ходит, да и сама она большую часть свободного времени проводит дома, разве что изредка сбегает в клуб. Просто не на кого даже подумать.

Франя замотала головой.

– Нет, нет…

– Что – нет?

– Я его не могу назвать.

– Франя!

– Я его никогда не назову!

Слава начал сердиться.

– Не веди себя как круглая дура! В конце концов я секретарь комитета, я твой руководитель, я обязан тебе помочь. Я не из пустого любопытства спрашиваю, я реально могу помочь.

Франя опять отрицательно замотала головой.

– Нет.

– Что – нет?

– Ты мне не поможешь.

Слава обиделся:

– То есть как это не помогу?

Франя наклонила голову.

– Ты не можешь.

Слава возмутился:

– Да мы его в порядке комсомольской дисциплины… – «Впрочем, что это я? А если он не комсомолец? Да нет, не может быть!» – А если не комсомолец, все равно обяжем. Знаешь, что такое сила общественного мнения?

Франя горько улыбнулась.

– Заставите любить в порядке комсомольской дисциплины?

Слава придвинул стул, сел прямо против Франи, взял ее руки в свои, ему жалко ее, ей надо помочь…

А Франя молчала. Слава поглаживал ее руки, а Франя молчала и только изредка всхлипывала. Должно быть, было уже очень поздно, из-за окна не доносилось никаких звуков, лишь слабый ветерок шелестел в деревьях, да откуда-то, из яблоневого сада, из какой-нибудь низинки в саду, доносилось кваканье лягушек.

– Назови имя своего обидчика, – продолжал уговаривать Слава. – Все будет хорошо, обяжем его на тебе жениться, у твоего ребенка будет отец. А если станет артачиться, знаешь, что мы с ним сделаем?

– Ах, ничего ты не сделаешь, – уныло сказала Франя. – Не можешь ты с ним ничего сделать, да я и не хочу…

– Хорошо, я не буду поднимать шума, – сказал Слава. – Но можешь ты мне его назвать?

– Бесполезно, – сердито произнесла Франя, обрывая разговор, который сама же затеяла. – Бесполезно называть. Он женат, у него есть ребенок, и он ничего мне не обещал. Лучше поскорее его забыть и думать только о себе.

– Но как же ты могла… – Это был даже не упрек, Слава действительно недоумевал, как могла Франя совершить такой опрометчивый шаг. – Что тебя толкнуло…

– Ты и толкнул!

– По-моему, сейчас не до шуток.

– А я не шучу… – Франя говорила вполне серьезно, она выплакалась, и теперь, похоже, была даже недовольна тем, что разоткровенничалась. – Кто мне говорил: сделай доклад, сделай доклад…

– При чем тут доклад?

– Вот я и сделала! «Сердечный союз двух членов общества…» – передразнила она не то самое себя, не то Славу. – «В свободном обществе матери не будут воспитывать своих детей…» – Розовым кулачком ударила себя в грудь. – А куда я с ним денусь? Вы сами будете коситься, что я без мужа нагуляла ребенка.

«Действительно, что она будет делать с ребенком?» – подумал Слава. Еще одна жертва этого Коллонтая! Жертва легковесных, наскоро написанных брошюр о любви. Впрочем, автор пресловутой брошюры о семье, кажется, женщина. Тем хуже, если женщина способна так легкомысленно высказываться о семье. Слава понимает отчаяние Франи, ребенок ей действительно ни к чему. А что ей делать? Что делать ее товарищам по укомолу? Усыновить всем коллективом и воспитывать сообща? Он слыхал, что в гражданскую войну красноармейцы воспитывали в своих частях сирот. Славные из них получались барабанщики! Но не может же он так, с бухты-барахты, сказать Фране, что ее ребенок будет у них вроде как бы сын полка. А если, не приведи бог, родится девочка? Вот они, реальные последствия диспута…

– Ну я пойду, – уныло сказала Франя. – Ты извини, у тебя доклад, а я к тебе со всякими пустяками.

Хороши пустяки, подумал Слава. Всем им, и Фране в первую очередь, не обобраться хлопот. Д-да, теория и практика. Он думал о Фране, а на ум опять пришла Даша Чевырева. Что бы все они делали, если бы она согласилась на свободный союз мужчины и женщины? Стеной стали бы на защиту Даши, но вряд ли спасли бы ее от пересудов, а может быть, и от чего похуже.

– Не расстраивайся, – сказал Слава. – Как-нибудь я тебе да помогу.

– Ну как ты поможешь? – сказала Франя. – У меня безвыходное положение.

– Я посоветуюсь с Шабуниным, – пообещал Слава. – Афанасий Петрович подскажет.

– Да ты что! – воскликнула Франя. – Ни в коем случае! Он сразу же выгонит меня из комсомола. Ты обещал…

– Не хочешь, как хочешь, – успокоил ее Слава. – Иди отдыхай, что-нибудь придумаем…

40

Таблицы, тезисы, списки…

Слава совсем закрутился, впрочем, как и остальные работники укомола, разговаривал с Франей в течение дня несколько раз, но все о комсомольских делах, о том, что терзало Франю, вспомнил лишь к вечеру.

Все-таки открыться больше некому, как Шабунину. Слава спустился вниз, заглянул к нему в кабинет. У Шабунина сидели посетители. Спустился через полчаса – посетители. Спустился еще раз – опять посетители. Досада! В третий раз хотел закрыть дверь, но Шабунин сам окликнул:

– Заходи, заходи, вижу! Как там конференция? Написал доклад?

Слава вошел бочком, не хотел надоедать.

– Вы уж извините меня, – обратился Шабунин к двум понурым посетителям, вызывал их, должно быть, для разноса. – После договорим, а пока усвойте то, что вам сказано. Юноша этот ко мне уже третий раз приходит, а у него конференция – дело серьезное, нам тоже есть о чем поговорить.

Слава остался с Шабуниным наедине.

– Доклад написал?

– Написал.

– О людях, о людях побольше. Цифры цифрами, но покажи людей. Примеры. Хорошие. И плохие. Посоветуйся с Кузнецовым. На просвещение, на просвещение делай упор…

– Да я, Афанасий Петрович…

– Новых людей надо ввести в комитет. Прикидывали – кого? Я бы хотел заранее знать, на ком вы остановите выбор.

– Да я, Афанасий Петрович…

– Не суетись. Ты – руководитель. Солиднее держись, ты уже не мальчик…

– У меня к вам особое дело, Афанасий Петрович…

– Что еще?

– Да с Франей, Афанасий Петрович, с Вержбловской. Авария.

– Какая еще там авария? Она, кажется, неплохо работает?

– Работает она честно…

– Так чего с ней стряслось?

– Вот то-то, что стряслось… – Слава рассказал Шабунину о признании Франи. – Прямо ума не приложу.

– А от кого?

– Не говорит.

– Ну и пусть не говорит. Значит, не хочет. Значит, нечем хвалиться.

– А как быть?

– Вот я и сам думаю, как быть. Задал ты мне, парень, задачу. В таких делах, брат, я тоже не очень силен. Вот что: рабочий день кончился, пойдем-ка ко мне домой. Кстати, и пообедаешь у меня.

Пропустил вперед Славу, остановился возле Селиверстова.

– Пошел домой, вернусь часа через два, меня не ждите.

Славе еще не приходилось бывать у Шабунина дома. Афанасий Петрович повел его переулком, мимо крохотной типографии уездного исполкома.

– Совсем рядом.

Афанасий Петрович указал на типографию.

Слава не понял.

– Рядом с типографией живем, – пояснил Афанасий Петрович. – Жена у меня здесь работает. Наборщицей.

Слава не знал, что жена у Шабунина работает.

Домишко, в котором жили Шабунины, через дом от типографии, в сенях, как в любой деревенской избе, всякая рухлядь, метлы, ведра, скребки.

Быстров любил устраиваться на жительство с комфортом, селился в помещичьих домах, занимал лучшие комнаты, а Шабунина комфорт, кажется, мало заботил.

Комната Шабуниных не лучше комнаты Ознобишина, стол, стулья, две железные койки, застланные суконными солдатскими одеялами, книжный шкаф с бронзовыми гирляндами, привезенный, должно быть, из чьего-то имения, и невзрачный шкаф для одежды.

И жена у Шабунина под стать ему.

– Варюша, покормишь нас? – обратился Шабунин к жене. – Это Ознобишин, знакомься.

– Накормить накормлю, – приветлива сказала Варюша. – Только угощать нечем, щи да каша.

– А чего еще? – в тон ей отозвался Шабунин и даже подмигнул Славе: – Добрая жена да жирные щи – другого добра не ищи.

Щи и каша – не велики разносолы, да предложены от души, давно Слава не обедал с таким аппетитом, как у Шабуниных.

– А теперь, – сказал Афанасий Петрович после обеда, – покопайся в моих книгах, а я с Варварой Никитичной чуток посекретничаю.

Но никуда Варвару Никитичну не увел, присел с ней на койку, обнял за плечо рукой и зашептал.

Слава старался не слушать, рассматривал книжки, у Шабунина все больше политическая литература – Ленин, Маркс, Бебель, Плеханов, Каутский, но невозможно ничего не услышать, до Славы несколько раз донеслось имя Франи, должно быть, Шабунин советовался с женой, как помочь девушке.

– Ну вот что, товарищ Ознобишин, – заговорил Шабунин в полный голос, – скажи своей Фране, чтоб пришла к Варваре Никитичне. Конференция через два дня, пусть после нее и приходит, поговорю с врачами, а Варюша сведет в больницу.

– Зачем в больницу? – удивился Слава. – Еще рано…

– Не рано, а как бы не поздно, – усмехнулся Шабунин. – Прервут, и никто ничего знать не будет.

– Что прервут?

До Славы не сразу дошел смысл этого слова.

Шабунин покачал головой.

– Беременность. Какой ты еще ребенок! Беременность – вот что прервут. Ребенок ей сейчас ни к чему.

Слава смутно представлял, как можно прервать беременность, ему приходилось слышать об этом разговоры.

Ему вдруг жалко стало ребенка, жизнь которого собирались прервать…

– А вам не жаль? – неуверенно спросил Слава.

– Девчонку прежде всего жаль, – сказал Шабунин. – Что ей с ребенком делать? Вам учиться надо, а потом уж семьей обзаводиться.

В общежитие Слава вернулся к ночи. Темно во всех окнах, все спали. Слава прошел через зал, повернул выключатель, лампочка засветилась желтым светом. Комната прибрана, постаралась в его отсутствие Эмма, книги сложены на столе аккуратной стопкой, стулья расставлены вдоль стены, кровать постелена, и – это еще что такое? – подушку украшает голубая лента.

Что за лента?

У Франи вчера волосы были перевязаны этой лентой! А Эмма нашла. Что она вообразила? И положила ленту на подушку. Сувенир, Сейчас нельзя отнести ленту. Эмма заметит…

Слава сунул ленту в карман. Отдаст завтра.

Утром в укомоле вызвал Франю к себе в кабинет.

– Возьми.

– Где ты ее взял?

– Не надо быть растрепой.

– Забудь все, о чем я тебе говорила.

– Не только не забыл, но сказал о тебе Афанасию Петровичу.

– Да ты что…

Франя опустилась на стул.

– Я тебя просила?

– А с кем еще советоваться? Афанасий Петрович сказал, чтоб ты зашла к его жене, как только закончится конференция. Она отведет тебя в больницу.

– Зачем?

– Знаешь его жену?

– Встречала.

– Сходи, ее зовут Варвара Никитична, она объяснит.

– А при чем тут Варвара Никитична?

– Не волнуйся, никто и никому, ты что, Афанасия Петровича не знаешь?

Франя уже догадалась, при чем тут Варвара Никитична, лицо ее сморщилось, вот-вот заплачет, и вдруг улыбнулась:

– Так говоришь – сходить?

– Не сейчас, разумеется, а вечером, завтра или послезавтра, – строго сказал Слава. – А сейчас готовь таблицы и о возрастном составе, и о занятиях в кружках…

– Да, да, – отвечала Франя. – Я все сделаю, не беспокойся, я уже всему подвела итог…

– Ладно, – отпустил он Франю. – Иди.

Его участие в личных делах Франи Вержбловской закончено, теперь можно опять сосредоточить свое внимание на конференции.