Текст книги "Уборка в доме Набокова"

Автор книги: Лесли Дэниелс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Инспектор

Вернувшись домой, я дала себе разрешение немножко побездельничать. Постоянно бездельничать плохо, но иногда можно просто почитать романы, даже любовные романы.

Не вставая с дивана, я пробежалась по нескольким самым успешным книгам о любви. В каждой из них речь шла о мужчине и женщине, у которых не было абсолютно никаких показаний к тому, чтобы прожить вместе долгий и счастливый век. Не ведавшие оргазма героини были моложе, мелкотравчатей и беднее героев, которые влюблялись в них и делали их совершенно счастливыми. Будь эти критерии применимы ко всем, мы с персонажем из прошлого составили бы идеальную пару. Были там истории воздаяния, где героиня переходила из состояния «до» в состояние «после» сексуального удовлетворения и даже делала еще один оргастический шаг вперед: полное слияние, сиречь брак. Все это было неприкрытой пропагандой, яростно внушавшей падшим женщинам по всему миру: пусть ты, овечка, и отбилась от стада, ты еще можешь вознестись на небеса на спине – а точнее, на передке – настоящего мужчины.

Что-то в этих романах вызывало желание объесться шоколадом и растлить парочку диванных подушек.

Я не поддалась искушению.

Тут, будто заслышав внутренний зов, прозвонился персонаж из прошлого. Попросил выпить с ним кофе в «Горизонте». В любовных романах влюбленные делятся друг с дружкой самыми потаенными мыслями, но я уже давно пришла к выводу, что с персонажем из прошлого лучше не откровенничать. Потому что к тому моменту, как он со мной заговаривал, он уже успевал прокрутить весь разговор в голове, так что из уст его выходили не столько реплики, сколько изречения.

– Когда бы ты хотел встретиться? – вежливенько поинтересовалась я.

– Завтра в девять утра, – был мне ответ, а потом в телефоне щелкнуло – разговор был окончен. Есть ли в моем окружении хоть один человек, владеющий правилами телефонного этикета?

У меня была целая вечность до того момента, когда я узнаю, что же персонаж из прошлого вознамерился поведать, и я решила, что не буду о нем думать, пока не увижу воочию. И продолжала читать любовные романы.

Я валялась на диване, дойдя до середины чрезвычайно откровенной сцены совокупления, когда в дверь позвонили. На пороге стоял высокий человек в коричневой форменной куртке чиновника округа Маклин. Начитавшись романов, я поначалу подумала, что он, возможно, лишенный титула герцог или рок-звезда.

– Добрый день. Я с инспекцией из суда по семейным делам, – сказал он извиняющимся тоном. Он с большой элегантностью умудрялся отводить глаза от моего наряда, обычного сборного ансамбля «все равно никто не увидит». – Вы ведь Барбара Барретт?

– Она самая.

– Спасибо. – Он что-то пометил на планшете.

Я подумала: похоже, ему по большей части приходится посещать людей, пьяных или обкуренных настолько, что им и подпись-то не поставить. Он всучил мне официальную повестку суда по семейным делам. Там говорилось, что их сотрудник пришел ко мне на дом с официальной инспекцией и мне «настоятельно рекомендуют» оказать ему всяческое содействие.

– Если хотите, я пойду пообедаю и вернусь через час, – предложил он, старательно не глядя через мое плечо на мое неприбранное жилище – повсюду стопки книг. – Через два часа. Вот ссылка на наш сайт, там вывешены вопросы, которые часто задают, и ответы на них. – Он указал на нижнее поле повестки.

– Спасибо.

Как только он ушел, я залезла на сайт, прочитала про пылесосы и астму, пассивное курение, возможность возгорания на кухнях, где скапливается жир, и употребление тюбиков с клеем для того, чтобы «нанюхаться».

Я со всех ног бросилась убирать и пылесосить. Жидкость для снятия лака и все прочие растворители я попрятала в гараже. Попыталась отдраить плиту, но сдалась, ринулась в магазин (стоять в очереди к обворожительному кассиру не стала), накупила разноцветных коробочек детского йогурта и забила ими верхнюю полку холодильника, а еще прихватила мешок яблок, которые были на распродаже. Соорудила отдельные полочки для зубных принадлежностей с надписью «Зубная нить – твой лучший друг». Притащила из своей спальни дочкину пижамку и сунула ей под подушку. Сложила книги так, чтобы по форме получилась оттоманка, и набросила сверху одеяло. Теперь можно было подумать, что в доме есть кое-какая мебель.

Когда инспектор вернулся, я обратила внимание, что на руках у него бежевые замшевые перчатки. Он открыл дверь холодильника. Оттуда посыпались яблоки. Он удивился.

– Я пеку пироги, – пояснила я, подбирая яблоки с пола и запихивая обратно. Прозвучало это так, будто я оправдываюсь.

– А я не люблю пироги, – пожаловался он. – Горячие фрукты – это не для меня.

Он выпрямился во все свои метр девяносто, в очередной раз напомнив мне, что у высоких людей есть явное, хотя и незаслуженное преимущество.

– Осматривайтесь, – предложила я. – И задавайте мне любые вопросы.

Инспектор взял со стола фотографию мужественного гребца, которую я вырвала со спортивной странички «Онкведонского светоча». Ума не приложу, как она оказалась на таком видном месте. Он вопросительно взглянул на меня.

– Я собираю газетные вырезки, – пояснила я.

– Моя сестра тоже.

Он положил фотографию. На мне было два свитера, чтобы не включать отопление, и я почувствовала, что взмокла.

Инспектор добросовестно осмотрел весь дом. Восхитился кулинарными книгами моего сына. Взял в руки фотографию Сэма в антикварной серебряной рамке.

– Крепкий костяк, – сказал он. – И я таким был. Любил поесть.

Дочкина комната была вся завешана страницами из журналов, а именно – рекламой разных духов с образдами запахов, все образцы были вскрыты и источали аромат. Дарси называла это своей «стеной из духов».

– Сколько ей лет? – спросил инспектор.

– Пять.

Он остановился на пороге моей спальни, заглянул внутрь.

– Хорошо выглядит, – похвалил он.

Мы оба знали, что он имел в виду: выглядит одиноко.

– Спасибо, – поблагодарил он. – И последнее: а где телевизор? – Третий слог он произнес как «выз».

– Я на него коплю. – Я указала на стеклянную банку с мелочью, стоящую на комоде.

– А, м-да, – буркнул он, явно не убежденный, и сделал какую-то пометку.

– Можно задать вам один вопрос?

– Ну конечно, – согласился он, не поднимая головы.

– Кто попросил вас провести эту инспекцию?

Он переступил с ноги на ногу. Я, кажется, никогда еще не видела этого жеста в натуре, но он именно переступил – двинул сперва одной ножищей, потом другой.

– Этот вопрос в компетенции лица, на которого возложена опека.

– Спасибо, – сказала я. – Показать вам посудомоечную машину?

– Нет, не надо.

Он вышел – чувствовалось, он рад снова оказаться под хмурым небом; широкая спина удалялась в направлении его машины, видавшего виды «линкольна».

– Удачного вам вечера! – крикнула я ему вслед.

Он, не поворачиваясь, махнул мне рукой, затянутой в перчатку.

Две вещи

Пока я ехала в «Горизонт», я размышляла о том, с каким тщанием персонаж из прошлого выбирает места для встреч. Онкведонцы в «Горизонт» не ходят, разве что по выходным, когда там подают пятидолларовый завтрак «Съешь, сколько сможешь». Была середина недели. Полагаю, он выбрал «Горизонт» потому, что не хотел, чтобы нас видели вместе.

В зале ресторана было так сумрачно, что он напоминал теплицу для выращивания грибов. Я села лицом к двери за свекольного цвета столик в практически пустом помещении в свекольных и ярко-зеленых тонах.

Взяла со стола жирную ложку, протерла жесткой зеленой салфеткой. А вдруг персонаж из прошлого с Айрин решили, что им нужно проводить больше времени наедине, и он отдаст мне детей? Я улыбнулась своему отражению в ложке.

Тут-то он и вошел летящей походкой, сел напротив и плюхнул на стол «Онкведонский светоч». На первой полосе красовался еще один гребец с отменно крепким костяком.

– Кофе? – предложил персонаж из прошлого.

Уж я-то знала, что если он приглашает вас на кофе, то имеется в виду именно кофе, а не кофе с печеньем и не кофе с печеньем и перепих в гостиничном номере наверху.

Он сам принес две чашки от стойки самообслуживания, потому что не хотел ждать лишних полминуты, пока стокилограммовая официантка доплывет до нашего столика. Впрочем, она обернулась и помахала ему:

– Привет, Джон, как дела?

Да, Джон, его действительно так зовут.

Я ради этой встречи подкрасила ресницы и сунула в зеленую замшевую сумочку кусочек шоколада, уворованный из Сэмова набора, подарка на Хэллоуин. Пыталась дышать так, чтобы не почувствовать запаха персонажа из прошлого, Джона. Я знала: если я уловлю его запах, он сможет делать со мной все, что захочет. У Джона легкий, но обворожительный запах.

Он поставил передо мной чашку кофе, пододвинул кувшинчик с молоком.

– Чего тебе надо? – спросила я.

Начало было не слишком любезное, но он его проигнорировал.

Джон пустился в рассказы о том, как ему хорошо живется. Денег на старость у него, похоже, будет пруд пруди: «Субару» собирается приобрести одно из его изобретений. Сэм похудел в талии на два сантиметра. Дарси… тут он слегка сбился, потому что не вспомнил ничего значительного, что можно сказать про Дарси.

Я ждала. Меня посетила глупая мысль: а вдруг он хочет, чтобы я вернулась.

Я ждала дальше. Кофе был жидковат. Я отхлебнула еще.

– А ты как, ничего? – спросил он.

Поди вообрази, что он имеет в виду: хватает ли мне денег? (Нет.) Появились ли у меня друзья? (Нет.) Не сломалась ли моя машина? (Почти.) Детей у меня отобрали, какое уж тут «ничего».

Я почувствовала – как это всегда бывало с Джоном, – что теряю почву под ногами. Он в очередной раз загнал меня в угол и сейчас воспользуется этим, только я пока не знала как. Я почувствовала, как вскипает кровь. Все запахи помещения – засохшие вафли, яичная скорлупа, жидкость для мытья ковров, жир – хлынули мне в нос.

– Мне будет хорошо, когда будет хорошо моим детям, – сказала я и для храбрости отхлебнула мерзкого кофе. – А им плохо. Они скучают по мне. Я нужна им. И меня им никто не заменит. Я должна их видеть, – прошипела я ему прямо в безмятежную физиономию, – не урывками, а долгими, полными неделями.

Он безмолвствовал.

Я продолжала:

– Моим детям нужно мое время. Для остального мира оно не имеет никакой ценности. Но это то, чему я научилась от отца. Я знаю, как именно мой отец делал самые обыкновенные вещи, потому что мы проводили вместе очень много времени.

Я отпихнула чашку.

– Он делал бутерброды из лука и мягкого сыра на черном хлебе.

Кофе расплескался по столу, я попыталась вытереть его негнущейся салфеткой.

– Он чистил нам обувь.

Джон отодвинулся от стола, чтобы кофе не закапал ему брюки.

– Ездил по набережным, чтобы не стоять в пробках.

Газета промокла и физиономия члена университетской гребной команды пошла коричневыми пятнами.

– Пел мне песенки перед сном.

Джон прикрыл колени салфеткой, будто щитом.

– Отдергивал шторы, чтобы посмотреть на луну.

– Барб, это в прошлом. Все это в прошлом. Ты уже не ребенок. – Джон поднял повыше мокрую газету, и официантка предусмотрительно взяла ее прямо из его руки. Потом вытерла стол и налила нам еще кофе.

– У нас нынче слоеные пирожки с сыром, – сообщила она, прежде чем отойти.

– Отец ничего не боялся, даже смерти.

Джон покачал головой:

– Папина дочка.

Мой отец был чужд ненависти – это я сижу тут за полной чашкой скверного кофе и ненавижу Джона. А мой отец попросту отпускал от себя плохое. Я почувствовала, как ненависть вылепилась у меня над головой в огромный шар ярко-зеленого цвета. И я его отпустила, пусть летит к замызганному потолку.

С одной стороны, я мечтала оказаться где угодно, только не в «Горизонте» в городе Онкведо. С другой стороны, я мечтала о слоеном пирожке, чтобы перебить вкус второй чашки поганого кофе. Рядом с Джоном я всегда так себя чувствовала: мне ни за что не дадут того, что я хочу, даже если хочу я всего лишь слоеный пирожок.

– Ну что? – сказала я. – Давай, говори – что.

– Две вещи. – Он глотнул кофе, не прикасаясь манжетами ко все еще сырой столешнице. – Я завел собаку.

Я кивнула. Из-за собаки он не позвал бы меня на кофе, уж это-то ясно. Что-то за этим последует.

– Я знаю, ты не любишь собак, – продолжал Джон.

Прав, как всегда.

– А я всегда хотел собаку, и вот я ее завел. Сэм будет больше двигаться. А отец Айрин не будет сидеть в одиночестве.

– В смысле? – спросила я, но волоски у меня на руках уже встали дыбом.

– В следующем месяце мы с детьми переедем к ним в Онеонту. Как раз будут осенние каникулы, после них пойдут в новую школу.

Я уставилась на него. Решение суда обязывало Джона предупреждать меня за две недели о перемене места жительства. Единственная поблажка, которую мне выговорил мой беспомощный государственный адвокат, – полагаю, судья присудил мне ее исключительно из жалости. Вот оно что: мы разговариваем за двадцать пять дней до их отъезда, тут можно даже не смотреть в календарь, Джон всегда неукоснительно соблюдает все правила.

– Больно уж Айрин далеко ездить. Там у нее отец, здесь семья.

–  Моясемья, – уточнила я. – Это моидети.

Слезы двумя непрерывными струйками побежали по щекам. Я вытащила из сумочки папин платок. На каждое Рождество я дарила ему по носовому платку, а когда он умер, мама мне их вернула, все до единого. Я высморкалась.

– Онеонта слишком далеко. На моей машине туда не доедешь. Я буду видеться с детьми еще реже.

Джон смотрел на шоколадную тыкву, лежавшую на столе. Она выкатилась из сумочки, когда я вытаскивала платок.

– Ты даешь Сэму конфеты?

Я развернула шоколадку и запихала в рот.

Я не думала, что взрослая жизнь окажется вот такой. Я не думала, что в ней придется торчать в разных кофейнях с людьми, которые тебя не любят, не пекутся о твоих интересах, – и молча это терпеть. А получалось, что на девять десятых взрослая жизнь состоит именно из этого.

Слезы – прекрасная приправа к шоколаду. В них же соль. Горькое со сладким сочетается не очень, но добавьте соли – и получится идеальный вкус.

Я посмотрела на Джона. Ни заговорить, ни врезать ему по физиономии я не могла, поэтому не знала, что делать. Он ждал, что я скажу, я думала. Потом до меня дошло, что он попросту ждет счета. Я выудила из сумки пятерку и положила на стол. Потаращилась в чашку. За всю свою почти сорокалетнюю жизнь мне еще никогда так сильно не хотелось облить человека скверным кофе. Но вот незадача – свой кофе я частично выхлебала, частично разлила, чашка оказалась пустой.

Джон достал из кармана бумажник, потом спрятал обратно.

Я встала, одернула задравшиеся штаны – они без эластика – и вышла из «Горизонта».

На парковке, рядом с моей машиной, стоял Джонов внедорожник – моя доходяга выглядела рядом с ним совсем букашкой. Я подумала, не оцарапать ли ключом блестящий бок.

Не стала.

В машине гавкала собака. Не знаю, что она хотела сказать – «дай-ка-мне-шоколадку» или «а-ну-отвали-отсюда».

Ключи позвякивали в одеревеневшей руке. Я заползла в машину, отыскала нужный ключ – он казался великоват для крошечного замка зажигания. Всунула его, повернула. Двигатель заработал.

Я закрыла глаза и стала ждать, когда ко мне придет понимание, что делать дальше.

Джон постучал мне в окно. Я опустила стекло.

– У тебя колеса плохо накачаны, – сообщил он.

Я кивнула. Да, шины мягкие, машину ведет. Он наклонился к собственному колесу, надавил пальцем на шину.

Собака вновь подала голос – глубокий, басовитый лай. Вот бы она перекусила Джону яремную вену.

Я рванула с места, придерживая левой ногой педаль тормоза. В зеркало заднего вида разглядела две полоски резины, оставшиеся возле машины Джона, и его гневное лицо. Он всегда говорил, что вожу я паршиво. Из его автомобиля высунулась собачья голова. Размером она была с медвежью.

Что было потом, не знаю. Следующие пятнадцать-двадцать минут моей жизни никак не отложились в памяти. Выпадение из реальности, помрачение сознания.

Очнулась я у кассы универмага «Лучшие времена», – оказывается, я только что купила за семьдесят долларов джинсы.

В руке у меня были моя кредитная карточка и открытка с изображением Малыша Рута – не исключено, что я только что слямзила ее из книжного магазина. Крупное, пластичное лицо Малыша Рута было снято крупным планом. Казалось, он думает: «Ну и что же, блин, дальше?»

Брюки лучших времен

Дома, все еще в помрачении, я напялила джинсы. Невероятно, но они подошли, – а может, ничего невероятного, может, я примерила их в «Лучших временах», в кабинке, – в упор не помню. Попа моя в них выглядела так, будто мне всего тридцать пять, а то и всего тридцать два.

Фотографию Малыша Рута я приклеила к стене над компьютером.

Снаружи в кон-то веки проглянуло солнце, верхушки сосен вспыхнули серебристым светом. Я обошла по периметру свой участок, в новых джинсах, ярлыки я еще не оторвала, и они свисали из карманов. Я бродила по ломаной кромке своего акра почти час, на каждом проходе доводя до истерики соседского терьера, блюстителя границ. Я думала про отца: как спокойно и размеренно он работал, всю свою долгую жизнь, когда не играл. Во всех его действиях была дотошность, абсолютная сосредоточенность. Я могла взглянуть на него в любую минуту, и было ясно, что он делает именно то, что собирался делать в этот момент жизни: красит крыльцо, читает о политике в «Нью-Йорк таймс», объедает небольшую кисть своего любимого винограда.

«Что я здесь делаю? – подумала я. – Что я делаю здесь?»

Нет ответа.

Я не могла заставить себя вернуться в дом. Дом – это место для людей, семьи, супругов, матерей с детьми. Мой дом вопил, что он пуст. Я влетела в него, схватила счета, один из контейнеров с маслом и отправилась за четыре квартала к Джинне.

Она открыла дверь – взмокшая, растрепанная.

– Я принесла счета, а еще масло, – сказала я.

Мы стояли в прихожей, куда явно приходили нечасто – и хорошо, если учесть, что она была застлана бежевым ковролином. По контрасту с пятнистой от пота футболкой и вислыми штанами дом Джинны казался особенно чистым.

– Симпатичные брючки, – похвалила она. – Новые, да?

Я поняла, что так и хожу с ярлыками, – и содрала их рывком.

– Теперь назад не возьмут, – посетовала Джинна.

В одной из комнат работал телевизор.

– Твой муж дома? – спросила я. Муж ее был человеком с располагающей физиономией, крупным и мягкоголосым.

– Марк? – уточнила она, будто у нее имелся и другой муж. – Понятия не имею, где он.

Это звучало не слишком многообещающе, но мы с Джинной были едва знакомы, расспрашивать не хотелось.

– Мистер Дейч-младший выдал мне сливок, и я сделала масло.

– Ух ты, это как? – поинтересовалась Джинна. И, не дав мне ответить, добавила: – Можешь не рассказывать, я терпеть не могу готовить.

Я протянула ей контейнер с маслом:

– Думаю, его лучше хранить в холодильнике. – Я стояла, чувствуя себя очень неловко, гадая, пригласит ли она меня в дом, гадая, смогу ли я сейчас вынести чье-то общество. Внезапно мне показалось, что в доме холоднее, чем на улице. – Увидимся на той неделе, – сказала я.

– Чаю не хочешь? – предложила она. Но предложение запоздало, и мы обе это знали.

– Спасибо, мне надо домой, – ответила я, хотя мне совсем не надо было домой.

– Возьми рогаликов, у нас их целая куча. – Марк работал водителем фургона, развозил хлеб. – Я же сказала, я понятия не имею, когда он вернется, да и в любом случае он никогда не ест дома.

– А тебе без него не тоскливо? – спросила я.

Джинна передернула плечами:

– Привыкла. Он и когда дома все больше молчит.

Она засунула рогалики в пакет.

– А где сын?

– В школе, – откликнулась она удивленно.

Ну, еще бы, я бы должна знать, что в это время дня дети на уроках – будь я настоящейматерью.

– Спасибо за рогалики.

Она закрыла дверь, а я пошла восвояси; обе были рады, что разговор окончен.

Подлинник

Я смотрела в холодильник, решая, в каком стиле у меня будет нынче завтрак, прикидывая, хороши ли будут черствые рогалики с самодельным маслом, – и тут позвонил адвокат из Нью-Йорка. Соединил нас его ассистент Макс.

– Не исключено, что рукопись действительно принадлежит Владимиру Набокову, – объявил он без всяких предисловий. Мне показалось, что он взволнован. – Эксперт из «Сотби» дал предварительное заключение: вероятность, что это подлинник, достаточно высока. Они хотели бы встретиться с нами у меня в офисе. – Судя по голосу, ему льстило, что к нему явится представитель известного аукционного дома. – Разумеется, предварительно нужно будет показать им весь подлинник целиком.

Тут он, резко сменив тон, проорал что-то насчет «гребаного аффидевита Голдсмита». Я поняла, что он одновременно разговаривает по другому телефону. Не переводя духа, он вернулся к беседе со мной:

– А вот самый интересный момент: они спрашивают, не хотите ли вы продать рукопись до получения официальных документов.

– А зачем?

– С нашей точки зрения, если это действительно подлинная рукопись Набокова, тем самым вы сможете избежать дорогостоящих судебных разбирательств – ведь ваше право на рукопись наверняка оспорят. Они согласны взять всю ответственность на себя. – Он явно был в курсе, что дорогостоящее судебное разбирательство мне не по карману. Мне не по карману даже самое что ни на есть дешевое судебное разбирательство. – А если выяснится, что рукопись не подлинная, тогда она и вовсе ничего не стоит и окажется, что мы упустили единственный случай использовать ее финансовый потенциал.

Он, похоже, знает больше синонимов к слову «заработать», чем я.

– А рукопись будет опубликована? – спросила я.

– Этот вопрос будет решаться без вашего участия. Суть дела в том, что определенную сумму вы можете заработать прямо сейчас. Если это так – советую согласиться. – Я расслышала, как он дает Максу инструкции по поводу Голдсмита. – Разумеется, можно сделать ставку на то, что рукопись подлинная и что ваши права на нее не будут оспорены, – в этом случае речь пойдет о действительно серьезных деньгах. Купите себе новые туфли. Да что там, купите дом!

В голосе слышалось неподдельное ликование. Он, похоже, забыл, что у меня уже есть дом.

– Подождите, Макс сейчас подойдет.

Дожидаясь, пока Макс снова возьмет трубку, я гадала – какие же деньги он имеет в виду. Если под «домом» понимается дом в том пригороде, где живет он сам, так это чертова пропасть денег. Деньги. Я размышляла о деньгах, вернее, пыталась – пыталась придать слову смысл. На деньги можно починить машину. Можно накупить одежды. Походить по тайским ресторанам в Таиланде. Деньги – в чем их смысл? Что они изменят в моей жизни? На что я буду их тратить без детей – на косметические процедуры? На перво-издания книг, на тома, которые я никогда не раскрою, потому что стоит перевернуть страницу – и состояние книги уже нельзя считать «идеальным»? На частные уроки знаменитого шеф-повара? На личного психоаналитика? Я не могла представить себя богатой и без детей, какой в этом смысл?

Когда Макс поднял трубку, я сказала:

– Я считаю, что она подлинная. Что Владимир Набоков написал эту вещь, а потом оставил здесь. – Похоже, Макс слушал. – Я не хочу ее продавать, я хочу дойти до конца. Я не хочу с ней расставаться.

Макс не высказал собственного мнения. Просто проинструктировал меня, как переслать рукопись надежным образом, а потом сказал, что на прочтение потребуется месяц. Мы договорились, когда я снова приеду в Нью-Йорк – в первый рабочий день после того, как детей увезут из Онкведо.

Потом он объяснил, что у меня будет назначена встреча с представителями их отдела по связям со средствами массовой информации, чтобы определить мою «телегеничность». Я с усилием поняла, что он имеет в виду: как я буду выглядеть на экране. Блин горелый, опять покупать одежду. Умением подавать себя я владела почти так же плохо, как умением быть женой.