Текст книги "Уборка в доме Набокова"

Автор книги: Лесли Дэниелс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Любовный роман для старшего возраста

В среду утром я решила порадовать своего агента. Села на пол в доме Набокова, прихватив ручку и несколько листов линованной бумаги. Было еще рано, но я хорошо выспалась. Вроде бы не с чего чувствовать усталость, и все же попытки написать эротическую сцену для пожилых читателей быстро лишили меня сил. Я сказала себе: «Это то же, что ездить на велосипеде» – только это не помогло, потому что на велосипеде я езжу скверно. Вытащила рубаху Грега Холдера, положила ее на колени.

Закрыла глаза, поднесла рубаху к лицу, вдохнула. Вообразила себе рот столяра, раскрытый в улыбке. Почти ощутила запах его верхней губы – едва различимая нота крема после бритья, кофе, запах его груди, жар, поднимающийся из выреза футболки. Не открывая глаз, начала писать:«Она чувствует на плечах его большие пальцы, а ниже их тела тянутся, прижимаются друг к другу. На нем поношенные холщовые брюки. Она это знает, потому что кончики ее пальцев трогают его, запоминают. Он выгибается в пояснице, прижимаясь к ней, она ощущает, как натянулись два крепких каната мышц. Исследует их через фланелевую рубаху, потом нащупывает резинку на его трусах-боксерках. (Прим.: уточнить, носят ли пожилые мужчины такие трусы. Поискать в „Гугл“?)

Он дышит ей прямо в открытый рот, шепчет: „Я хочу тебя“. Языки соприкасаются. Жар разливается по ее телу – мед, пролитый на горячий асфальт, затекающий во все щели. (Прим.: найти альтернативное, менее урбанистическое сравнение: слепые полосы жара разворачиваются… луга? Ряды колосьев?)

„Сядь сюда“, – шепчет он. Усаживает ее на край верстака, раздвигает ей колени своим телом. „Как хорошо“, – говорит он. Она лишилась языка, потеряла его у него во рту. Расстегивает пуговицы на его рубахе и тянет ее назад, с плеч. Плечи округлые, твердые – кости и мускулы. Он отрывается от нее, чтобы расстегнуть манжеты, высвобождает руки, отбрасывает рубаху на стремянку. „Иди сюда, – шепчет он. – Давай“. Его руки приподнимают ей грудную клетку. Он утыкается лицом ей в грудь. Она растеряла все мысли, утратила чувство времени и пространства. Откидывается назад, не обращая внимания на опилки. Рукоять какого-то инструмента впивается ей в спину. (Прим.: уточнить у Марджи – потенциальные читатели уже на пенсии или еще работают, может быть, это такое хобби?)Он умело раздевает ее, раздевается сам, и они растворяются друг в дружке. Он обхватывает ее тело – одна рука под ягодицами, другая под плечами, – приподнимает. Она обвивает ногами его бедра, сцепляет лодыжки. Он на руках несет ее в спальню и, наклонившись, кладет на постель. (Прим.: уточнить у Марджи – не смутит ли читателей такая нагрузка на старческий позвоночник?)Она чувствует, как отвердела его плоть. (Интересно, достаточно ли про эректильную функцию?)Он гладит ее большим пальцем, не отрываясь от ее рта, а другой рукой ласкает ей грудь. Кажется, он знает, что именно нужно сделать, чтобы она растворилась в потоке желания. (Прим.: не слишком ли много „растворилась“?)Сердце убыстряет ритм, она прерывисто дышит. Прижимается к нему, шире разводит ноги, качает бедрами навстречу его пальцу, навстречу его…»

Дальше я не написала, потому что, хотя солнце и сияло мне прямо в лицо, я уснула. Проснувшись, обнаружила, что проспала полчаса. Во сне исчиркала нижнюю часть листа какими-то каракулями и напустила слюней на рубаху Грега Холдера. Встряхнулась и решила дальше пойти напролом: «Так восхитительно чувствовать его внутри, она не может припомнить ничего подобного.(Уточнить – пользуются ли они презервативами?) Голова плывет, она откидывается на подушки, предоставив ему встать у штурвала и доставить ее на другой берег. Он длит сладкое странствие, и, только когда ей уже кажется, что рассудок к ней больше не вернется, они оказываются у цели».

Перечитала: невозможно сказать, испытали они оргазм или нет. Не имея понятия, насколько это важно, я присовокупила записку для Марджи: «Дорогая М., как по-твоему, они кончили? И имеет ли это значение?»

Поменяв настройки в своем древнем принтере из «Старого молочника», я распечатала текст в форме книжной страницы, с колонтитулом в виде маленького сердечка. Засунула его (добавив для пухлости стопку чистых страниц) в обложку одного из любовных романов для пожилого возраста, «Зрелая любовь», – с виду получилась прямо настоящая книжка. Этому, «технике визуализации», я научилась на старой работе. Раз похоже на настоящую вещь, значит, и есть настоящая вещь.

Положила поддельный любовный роман для старичков на кофейный столик, где он все время будет у меня на глазах, распечатала второй, обычный экземпляр текста для своего агента. Будем надеяться, эта сцена позволит мне получить работу, которую мне все сватает Марджи. Я так и не сумела себе представить, кому может быть интересно читать про стариковские шалости, но я и на животных в зоопарке тоже не люблю смотреть.

Предназначавшийся Марджи экземпляр сцены из любовного романа для пожилых я положила в конверт, запечатала его. А потом засунула еще в один конверт – на случай, если первый порвется и содержимое вывалится из него наружу. Я решила, что не буду дожидаться Билла, лучше съезжу на почту. Если Билл прочтет эту сцену, я сгорю со стыда.

В четверг (день свидания с Грегом Холдером) я не стала ждать Марджиного звонка и сама позвонила ей сразу после завтрака. Марджи и Билл получали почту в девять утра – привилегия всех почтальонов.

– Марджи, и как тебе сцена?

– Минутку, Барб.

Я услышала слова «Пока, дорогой» и звук поцелуя – меня бы передернуло, не знай я, как они любят друг дружку.

Марджи вернулась к телефону:

– Барб, тупица, так-то ты представляешь себе любовную сцену? Да они у тебя трахаются на верстаке! Среди гвоздей и молотков. Никакая это не любовная сцена.

Я сгорала от стыда на своем конце провода.

Марджи приостановилась ради глубокого, прерывистого вздоха. Я уже знала: так мой агент собирается с мыслями, чтобы поучить меня жизни.

– Барб, тебе знакомо это чувство: человек тебе нравится, а потом ты внезапно понимаешь, что он и есть твой единственный? Вот какую сцену нужно написать. Только эти люди уже немолоды, у них за спиной вся жизнь. Вернее, почти вся жизнь, – поправилась она. – Или опиши тот момент, когда они наконец понимают, что созданы друг для друга, сцену полного взаимопроникновения.

Мне казалось, это одно и то же – но на личном опыте я этого никогда не испытывала.

– Марджи, у меня ничего не выходит. Буду-ка я пока работать, как прежде.

– Писать цидульки любителям молока?

Похоже, Марджи негодовала.

– Все эти истории про любовь, про судьбу – я этого просто не понимаю, – сказала я. – А молочные продукты мне по душе.

Марджи проворчала:

– Не хочешь ты разрабатывать золотую жилу.

Свидание

Я подумала было позвонить Руди и выяснить, как нынче принято ходить на свидания. В особенности мне хотелось уточнить, принято ли теперь целоваться на первом свидании. Еще хотелось бы знать, принято ли у современных людей – в особенности людей нашего, зрелого возраста – делать кое-что другое на первом свидании, или это полагается отложить до третьего, как это было в те времена, когда я последний раз встречалась с мужчиной. Я не стала звонить, просто попыталась мыслями дотянуться до Руди, это было не так страшно.

Будь у меня свидание с Руди, я сидела бы у него на диване. Там было бы два углубления по размеру его тела, совсем рядом. Я сидела бы в одном. Вес его мощного костяка перекашивал бы диванчик, толкая меня к нему. Я чувствовала бы жар его тела. Телевизионный пульт лежал бы, уютно примостившись, у его левой руки. По телевизору показывали бы какой-нибудь матч. И это было бы сладким дурманом – сидеть у Руди на диване и смотреть матч, я почувствовала бы, что мозг мой полностью выключился, приятное чувство.

В случае с Руди прелюдия была бы именно такой, подумала я. Он не вносил в нее никаких изменений со студенческих времен. Женщина – слава богу, не я – должна бы была делать то же, что и сам Руди: посмотреть игру, потом лечь в постель. Притяжение Руди было так сильно, что женщину бы просто засосало в воронку его обычного уклада.

Четвертая порция виски сделала бы с Руди свое дело, он начал бы готовиться ко сну – так, будто она/я уже ушла: по очереди расшнуровал бы ботинки, снял носки, расстегнул рубашку, потом – браслетку на часах, положил бы часы рядом с пультом, потом скрипнули бы кожаные брюки. Сказал бы что-нибудь в мою сторону, например: «Идешь?» – или, может быть: «Уходишь?»

В мыслях я достала свои босоножки из-под дивана и вышла на цыпочках, тихо прикрыв за собой входную дверь. На свидании с Руди никакие поцелуи вообще не предполагались.

Когда я подъехала к «Сыроеду», Грег Холдер стоял снаружи, прислонившись к своему фургону. На нем были джинсы, с виду новенькие, и вельветовая рубашка под лыжной курткой. Мы поздоровались, а потом он сказал:

– Я тебя очень прошу, позволь отвести тебя в какой-нибудь ресторан получше.

Это я предложила пойти в кафе «Сыроед», но настаивать на холодном тофу не собиралась. Я влезла в его фургон – там был уютный беспорядок, по полу каталась стопка бумажных кофейных чашек.

Вот нелепость, в свете ресторанных свечей он выглядел еще красивее, чем при уличном освещении. Самое странное, что я совсем не волновалась. Он заказал бутылку чего-то умопомрачительного из местной винодельни под названием «Уайтклифф».

– Эти ребята – мои друзья, – сказал он, но вовсе не чванясь, просто констатируя факт. Потом предложил мне сделать заказ и для себя, и для него. – Здесь, что ни выберешь, все вкусно.

Я отметила про себя эту приятную деталь: по крайней мере в еде он предоставляет мне свободу выбора. Или хорошо прикидывается.

Еда оказалась совершенно восхитительной – я только что не мурлыкала, пока жевала. Подрумяненный кусок тунца с травами и шариком зеленого хрена васаби, рядом – розочка маринованного имбиря. Я предположила, что шеф-повар у них из Нью-Йорка.

– Из Платтсбурга [21]21
  Платтсбург– город на севере штата Нью-Йорк, в тридцати километрах от границы с канадской провинцией Квебек, ранее входил в состав Новой Франции.


[Закрыть], – сообщил Грег.

Мы непринужденно поболтали о глубинке и о Нью-Йорке – он иногда продавал там свои изделия, – о кино, даже о моих детях.

– У меня складывается впечатление, что ты хорошая мама, – сказал он.

От этого мне захотелось, не сходя с места, его поцеловать.

Время шло, мне становилось с ним все более и более легко. Он отвез меня обратно к «Сыроеду», где я оставила машину. Заглушил двигатель, вышел. Подойдя к моей машине, встал близко, но не слишком близко. Не поцеловал, хотя я на это рассчитывала. Я протянула руку, он ее взял. Понятия не имею, как этикет расценивает рукопожатия мужчины и женщины на первом свидании. Но Грег прекрасно понимал, что это такое, это не-поцелуй. Он крепко сжал мою ладонь, видно было, что он забавляется. Спросил, можно ли как-нибудь зайти ко мне в дом Набокова. То был крайне приличный способ сказать, что события будут развиваться именно с той скоростью, с какой я захочу. Мне это очень понравилось – мысль, что процесс в моих руках, что он пойдет неспешно. Было в этом нечто взрослое.

А при этом нечто во мне твердило: быстрее, быстрее, быстрее. Я потянулась к его губам. Не хотела, но потянулась, почти судорожным движением, и быстро чмокнула, не раскрывая рта. А потом прыгнула в машину и понеслась прочь – быстрее, быстрее, быстрее. Ему повезло, что он не попал под колеса.

Дома, в постели, я старалась не думать про Грега Холдера. Мысли о нем были… ну… эротическими. Он ведь только-только появился в моей жизни. Но мысли мои никогда не отличались послушанием, и я видела, как Грег стягивает через голову рубашку – одной рукой, как это делают мужчины, я видела его грудь, м-м-м, его грудь. Видела, с какой легкостью падают на пол его джинсы, если расстегнуть ремень. А вот дальше я ничего не могла рассмотреть, блин.

Прибытие панталон

Марджи дала мне понять, что в ближайшее время новостей о «Малыше Руте» ждать не приходится и чтобы я к ней не приставала, так что я вернулась к работе. После очередной поездки в прачечную я вернулась домой, сложила все бесконечные простыни и наволочки и набрала в компьютерном поисковике слово «эротика». Всплыл фильм в новом (новом для меня?) жанре «женской порнографии». Актрисы выглядели обыкновенными женщинами, а мужчины – божествами или, по меньшей мере, атлетами.

Суть сюжета я так и не уловила, потому что зазвонил телефон, и, пока ситуация на экране все накалялась, я беседовала с новой учительницей Дарси, мисс Шугармен, об асоциальном поведении своей дочери.

Насколько я поняла, мисс Шугармен пришла в ажитацию из-за того, что Дарси отказалась быть принцессой. Все остальные девочки вступили в «Клуб принцесс», а Дарси не пожелала быть принцессой. Она сказала, что согласна стать «настоящей принцессой», потому что тогда можно будет жить во Франции, а что «все эти дурацкие принцессы в розовом – ненастоящие». Учительница хотела, чтобы я заставила Дарси извиниться перед одноклассницами. И еще она хотела знать, есть ли у Дарси какая-нибудь «не такая мрачная» одежда.

Я сразу почувствовала, что звонит она для проверки полученной информации, что до меня она позвонила Джону. Ну и, разумеется, была еще одна проблема: Дарси обозвала мисс Шугармен «бегемотовой какашкой».

– Она явно не понимает, что это значит, – сказала я мисс Шу, продолжая следить за подлинными с виду, ненастоящими оргазмами. – Я и сама не вполне понимаю, что это значит. – Повисла длинная пауза, я сочла своим долгом ее заполнить: – Бегемотовая – это просто большая или поражающая воображение?

Мисс Шугармен втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Я убавила порнографический звук и сказала, что Дарси так хорошо приспособилась к новой школе, сделала такие успехи в счете и письме. Это было вранье. Когда Дарси пошла в школу, она знала все буквы, а на цифры плевать хотела – и считать что-либо не желала, – и в этом смысле ничего не изменилось. «Девятка» была для нее такой же непостижимой вещью, как планета – или не планета – Плутон.

Мисс Шугармен хотела, чтобы после уроков я зашла к ней вместе с Дарси и ее отцом. Она предлагала именно то время, когда в доме свиданий бывал полный аншлаг, два часа дня в четверг. Чтобы доехать до Онеонты, мне потребуется пять часов и примерно столько же кварт масла. Я хотела было отказаться, я понимала, что ничего путного из такой общей встречи не выйдет, но решила, ради дочери, не обострять ситуацию. Даже по телефону я почти что ощущала запах мятного освежителя в дыхании училки. (Почему все в этом мире следят за собой больше, чем я?)

– Простите, мисс Шугармен, я в это время работаю. Мы могли бы встретиться в первой половине дня?

Распорядок у меня действительно был вывернутый наизнанку: походы за продуктами, в банк, в прачечную и готовка – по ночам, а весь день – секс (не в качестве участника, а в качестве посредника).

Эта просьба вызвала у нее глубокий вздох, она полезла в свой ежедневник. Я чувствовала, каким неодобрением дышит ее молчание.

Я попыталась ее успокоить:

– Я знаю, Дарси – своеобразный ребенок.

На том конце снова молчание. Женская порнография успела взять полный разгон, актриса лежала на кушетке и ела шоколад, а богоподобный атлет трахал ее приятельницу в собачьей позе. Видимо, это должно было возбуждать. Чем это отличалось от мужской порнографии, я так и не поняла. Может, меньше силиконовых сисек, да еще в мужском варианте они размазали бы шоколад по телу, а не стали бы его есть.

Мне очень хотелось, чтобы мисс Шугармен, черт ее раздери, оставила нас в покое. Пусть Дарси идет хоть в готы, просто научите ее считать – и баста. Но я этого не сказала. Если существует отдельный ад для пассивно-агрессивных матерей, я попаду именно туда. Услышала, как выражаю согласие с тем, что февраль – такой короткий месяц! Потом пообещала объяснить Дарси, что у ненастоящих принцесс есть настоящие чувства. И что некоторые слова нельзя употреблять в школе. Мне была противна сама мысль, что часть нашего драгоценного общего времени будет потрачена на то, чтобы вбить в нее клише и помочь ей подладиться под обезличку начальной школы, но я решила попробовать.

«Плохие девочки кончают первыми» достиг своего тройного пика, бесконечная череда простыней, предназначенных для завтрашнего горячего дня в доме свиданий, была сложена, и я стала думать про мисс Шугармен. Может, она живет одна, как и я. Может, у нее нет подруг. Тогда получается, что воспитывать ненастоящих принцесс и учить безграмотных грамоте – это благородный долг, особенно если тебя в процессе еще и оскорбляют.

Интересно, а что подумают о женской порнографии мужчины, например Сид, любитель спелых вишенок. (Мне было страшно приятно поведать Марджи, что такое «спелые вишенки», она раньше не знала.) Сид слишком часто лез в мои мысли со своей неправдоподобно гладкой кожей и низким процентом жира в организме, со своим умением правильно подобрать музыку к любому настроению.

Мисс Шугармен назначила на утро встречу между «обоими родителями и учителями, у которых есть основания для беспокойства». Какая бегемотовая докука – мне придется сидеть в одной комнате с Джоном. Мисс Шугармен закруглила тему обнадеживающим пассажем про «успех совместных усилий». Я вставляла в должных местах подходящие к случаю «м-м» и «угм», глядя, как обе приятельницы сидят верхом на богоподобном атлете. Здесь тоже не обошлось без шоколада.

– Всего хорошего, – сказали мы в один голос.

В дверь позвонили – прибыл мой заказ, бежевые панталоны от «Ханро». Оттенок был невыносимо скучный, будто покрасили в цвет слоновой кости, а потом сверху пописали, но они действительно оказались восхитительно мягкими и легкими. Я надела, подошла к зеркалу. Уж чего-чего, а эротичности ни на грош. Как всегда, покупателем я оказалась никудышным. На мне бежевые панталоны «Ханро» с низкой талией выглядели как монастырское исподнее.

Выходные

В пятницу, после уроков, Джон привез детей на положенные мне выходные. Я вручила ему Матильду со всеми ее причиндалами – очень выгодный обмен.

– Увидимся в школе, – сказал Джон.

Он, похоже, с радостью предвкушал эту встречу; в отличие от меня, он любит людей, облеченных властью.

У Дарси на спине был большой рюкзак, отчего она напоминала очень красивую черепаху. Не говоря ни слова, она прошагала в дом, бросила рюкзак вместе с курткой и сапогами у двери. Направилась прямо к буфету, вытащила пригоршню крекеров и принялась жевать, сверкая на меня глазами, дожидаясь, когда я отправлю ее мыть руки, – чтобы устроить сцену.

Я промолчала. Сэм же послушно подошел к раковине и только потом к холодильнику. Открыл его, посмотрел внутрь.

– Будем играть в школу, – сказала Дарси, дожевав и вытерев руки о штаны. – Я буду учительницей.

Она велела мне сесть на ковер и рассадила рядом кукол Барби.

– Всем слушать, – сказала она, а потом, злобно наклонившись к самому моему лицу, приложила палец к губам. И убежала искать мел.

Я слышала, как Сэм вытаскивает из шкафа тарелку и ножи.

– Можно, я что-нибудь приготовлю, Барб?

– Давай, а что именно?

– Суфле.

Дарси написала на маленькой грифельной доске: «П-о-п-а». Не выдержав, хихикнула, но тут же напустила на себя прежнюю учительскую строгость.

– Прекратите шептаться, – сказала она. – Это невежливо.

Я посадила одну Барби на колени.

– Не трогать! – Дарси подошла совсем близко. Я сидела на полу, так что мы оказались лицом к лицу.

– А почему некоторые тетеньки мажут вот здесь черным? – Она дотронулась до моего века.

– Тушью для ресниц, – поправила я. – Считается, что это красиво.

– А в городе тоже так делают? – поинтересовалась Дарси.

– Да.

– Закрыть рты, – проговорила она строгим учительским голосом. – Сегодня будем резать ножницами. – Она указала на однорукую Барби. – Все по очереди, а кто не послушается – к директору.

Я спросила у Дарси, появились ли у нее в новой школе друзья.

– Все мальчишки дураки, – сообщила она мне. – А Сара наступила мне на ногу. – Дарси расплакалась. – А потом Труди тоже. – Слезы текли рекой. – Я их терпеть не могу. – Она отхватила ножницами часть прически однорукой Барби.

Я слышала, как Сэм взбивает белки на кухне.

– Учительница обращается со мной, как со служанкой. Я весь день клею ей всякие картинки. – Дарси шмыгнула носом. – И кормят там какими-то какашками. – Она взглянула на меня. – Я так больше не хочу. – Прижалась ко мне, пачкая плечо соплями. – Я хочу тушь. – Коварный взгляд в мою сторону. – Когда ты купишь мне тушь, я буду держать ее в этом доме.

Я отдала ей тушь из своей косметички, и Дарси прямо на моих глазах спрятала ее в самое надежное место: в черный кошелечек на молнии, а тот – в свой расшитый пайетками ридикюль. Показала мне свои денежные запасы, которые хранила там же в трех разных кошельках: в одном – доллары (их у нее было два), в другом – монетки по одному центу, в другом – серебро (эти монеты она все без разбору называла «пятаками»).

На ужин мы ели суфле и фруктовый салат. Сэм записал оба рецепта, сделав пометки, каких ошибок следует избегать: «Не нарезать фрукты слишком крупно» и «Проверить, чтобы в белок не попало скорлупы».

За столом Дарси спросила, знаю ли я Иисуса.

– Нет, – ответила я, пытаясь понять, к чему она клонит.

– А Айрин знает.

Из фруктового салата она выбирала только бананы.

– Заткнись! – сказал Сэм. Бросил ложку на стол. – Перестань наконец выпендриваться!

Дарси, похоже, опешила. Я никогда не слышала, чтобы он так с ней говорил. Личико ее тут же замкнулось.

– Да ладно тебе, Сэм, она просто задала вопрос.

Сэм резко отодвинул стул и, громко топая, удалился.

Дарси отпихнула тарелку.

– Почему ты больше не хочешь с нами жить? – спросила она.

– Господи, доченька, неужели ты правда так думаешь? – Я раскрыла объятия, и она забралась мне на колени. Я поцеловала ее в волосы. Попыталась объяснить, что это не мое решение. Она мне не поверила. Дарси была убеждена, что взрослые всегда поступают так, как хотят, а значит, мама просто не хочет с ней жить. Я обняла ее и стала тихонько покачивать. – Мама тебя очень любит, – ворковала я. – Ты мамина радость.

Дарси склонилась мне на плечо, крепко прижавшись к шее.

Через некоторое время я отнесла ее в постель, опустила ее легонькое тельце на покрывало. Она позволила мне себя переодеть, но сама мне при этом не помогала, висела в моих руках, как очень уставший ребенок, – и не сводила с меня глаз. Я почистила ей зубы, откинула волосы с лица, заметила неровную щетинку у лба, где волосы начали отрастать.

– Я всегда буду твоей мамой, – сказала я и взбила ей подушку.

– А Сэм всегда будет моим братом?

– Конечно, даже когда вы станете большими.

– А дедушка где?

– Он ушел, Дарси. Но мы все очень многое о нем помним и сохраним эту память на всю жизнь.

Я натянула ей одеяло до подбородка, подоткнула у плеч.

– А он знал, что скоро умрет?

– Да. Он был к этому готов, Дарси. Он прожил долгую, счастливую жизнь.

– А дедушка успел бросить последний взгляд на этот прекрасный мир?

– Не сомневаюсь. – Я поцеловала ее в опущенные веки.

Вышла на цыпочках, отправилась искать Сэма. Из-за дверей его спальни не доносилось ни звука. Я постучала, он не ответил. Возможно, слушал музыку через наушники и пропустил мой стук. Я постучала громче. Он чуть приоткрыл дверь и выглянул, не снимая наушников.

– Ну? – сказал он.

Я жестом попросила его снять наушники, он снял один.

– Дарси думает, что я бросила вас по своей воле. Ты ведь знаешь, что это не так?

– Я знаю, что ты делаешь все так, как тебе скажет папа.

Он сунул наушник обратно и захлопнул дверь.

В понедельник, по дороге в школу, мы почти все время молчали. Больше всего на свете я хотела, чтобы они поняли, как сильно я их люблю, как хочу жить с ними, – и вот поди ж ты, я подчиняюсь чужим приказам и возвращаю их в жизнь, где меня нет.

Неподалеку от школы нас обогнала машина дорожной полиции с включенной мигалкой. Дарси вскрикнула.

– Они не за Барб гонятся, балда, – проворчал Сэм.

Они позволили поцеловать их на прощанье у школьных дверей; я смотрела им вслед – они подчеркнуто не замечали друг дружку.

Я встала на гостевой парковке. Школа была украшена картонными сердечками – готовились к Дню святого Валентина. Нам с Джоном пришлось сесть по одну сторону стола, чтобы по другую поместились все пришедшие учителя. Он, понятное дело, выглядел безупречно. Я надела свой «аксессуар хорошей мамочки» – шарф, который когда-то спасла из маминого комода. В кабинете собрались учительница рисования, школьный психолог и классные руководительницы Сэма и Дарси.

Начали разговор с Дарси. Вместо «валентинок», которые полагалось надписывать на уроках на прошлой неделе, она писала одноклассникам всякие гадости, причем с кучей ошибок. Учительница рисования показала мне ее шедевры – крупные разлинованные сердечки, на которых вроде как были написаны ругательства, но так безграмотно, что поди разбери.

Классная руководительница Дарси многозначительно сообщила, что девочка ходит в школу исключительно в черном и сером. Джон не стал это опровергать.

Учительница рисования хотела поговорить и про Сэма. Показала нам нарисованный Сэмом автопортрет. Круг с двумя глазами-точками и пятачком. Из шеи торчал нож.

Учительница осведомилась, не оказывают ли на него дома давление.

Джон ответил отрицательно.

Я упомянула низкокалорийную диету.

Все сошлись во мнении, что раскармливать детей нельзя. Похоже, тут я проиграла. Джон самодовольно выдохнул – он знал, за кем осталась эта партия.

Школьная психологиня поинтересовалась вслух, есть ли у Сэма возможность дать выход своим чувствам. Джон изложил ей программу хоккейных тренировок.

Все сошлись во мнении, что спорт занимает важнейшее место в жизни любого мальчика. Похоже, на этом программа разговора с родителями была исчерпана, потому что все учителя встали. Пока Джон пожимал всем руки, я стащила оба артефакта: автопортрет и открытку с ругательствами. В кабинете стояла тарелка с мятным печеньем – остатки учительского чаепития. Выходя, я сунула два печенья в рот. То был единственный способ занять руки чем-то, не противоречащим духу и букве закона.

Я ехала домой, постоянно уклоняясь от очумелых придурков, ломанувшихся за покупками ко Дню святого Валентина, и тут до меня дошло, что я так погрузилась в свои переживания из-за утраты детей, что совершенно не думала о том, каково было импотерять меня.Дарси решила, что я их специально бросила, Сэм считал, что я делаю все так, как мне скажет папа. Хуже того, их союз распался, мои дети больше не стояли горой друг за дружку.

Я чувствовала, что полностью утратила власть над своей жизнью. Когда я познакомилась с Джоном, по крайней мере одна вещь была в моей власти – неотъемлемое право уйти. Я лишилась его, когда родила первого ребенка. Теперь у меня осталось лишь одно право – делать хорошую мину при плохой игре.

Дома я отыскала среди судебных бумаг список условий, необходимых для возвращения мне родительских прав. Открыла его. Он напоминал бизнес-план по наведению порядка в жизни законченной раздолбайки: постоянное рабочее место, своевременные выплаты по ипотеке, разумный баланс на банковском счете, регулярное погашение кредитов, общественно полезная деятельность; друзья, хобби, чистота в доме. Неужели мне все это не по силам?