Текст книги "Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20–30-х годов"

Автор книги: Леонид Первомайский

ОСЕННЕЕ СОЛНЦЕ

 
У солнца осенью печальная душа —
Напилось леса желтого настоя
И мудро в синеве покоя
Плывет и примечает,
Что сумрак вслед ему идет,
Что не растут игривою ватагой,
Меняясь дерзко, сыновья его.
У солнца осенью печальное житье.
 

МИГ ТВОРЧЕСТВА

 
Распахнуто живу, как душная полынь,
Когда на травы зной течет потоком.
Привольно мне, Мечтаю в ясный день,
Как будто аист, что парит высоко.
Как песня та, что льется издалёка
В прозрачно-синюю степную даль.
Тогда приходит
Миг творчества ко мне опять.
Бросаю я ему, чтоб только откупиться,
Богатство образов в беспечном беспорядке,
Метафор пригоршни, звенящих, как стекло,
И ритмы шаткие.
Они танцуют, сходятся борцами,
Горят цветастыми павлиньими хвостами,
Вонзаются мне в память
Гвоздями косными
Червей мясных и сытых.
Толкаются упругими молекулами газа,
Налетают с гомоном все разом,
Рябят и думать не дают…
Тогда меня подводит мой азарт,
Фантазии я шлюзы открываю —
И тотчас же они все убегают,
Как лживые друзья в минуты горьких бед.
Навстречу ж им полетом хищным
Мчит новых образов толпа:
Контрастны, разны: аксамитно-нежны,
Легки, как эльфы, тяжелы, как льдины,—
Они кружат, мелькают надо мной,
И тут я их, как птицу влет, сбиваю
Нацеленным карандашом.
Примеры образов:
Гроза грохочет за крутым хребтом,
Как бы молотит горы цепом,
Пот утирая сотканным из молний
Платочком.
Или так:
Моторный катер
Сбивает лестницу из волн,
Чтобы залезть по ней на небо.
Вот образы еще:
Оскоминой шипит во рту.
…………………………
Янтарь струящихся лучей
С боков всплывает волн.
…………………………
Морозный снег на вкус,
Как сахарная пудра.
……………………………
Черный лед рояля
Смеется конскими зубами.
……………………………
Коралловый червяк
Мерцает в сочности медовой сливы.
………………………………
Пропеллер венчиком звенит.
………………………………
Переливается по гребням острых волн
Густое масло солнечного света.
Все больше, больше образов – всплывают,
Своим убором радужным играя,
Летят, свиваясь в смерч,
Как бы касаток стая
Над осенним морем…
Я лучшие из них
Мгновенно выбираю,
Их логикой ума
Арканю; подстригаю
Им патлы; цель даю —
И вот они уж в очередь свою,
Мои крылатые друзья, в упряжку впряжены,
Богатство мне везут —
Идею величаву,
Стихи я издаю —
И деньги мне, и слава.
Бывает, и не так стихи родятся:
Стремительная мысль закрутит вдруг сюжет,
И надобно скелет в плоть спрятать звуковую…
Но как-нибудь потом
Об этом напишу я.
 

1. IX. 1929

ТАНКИ ПРО ЦВЕТ ЧЕРЕМУХИ В ДОЖДЬ

А. Белецкому

I

 
Тихий дождь звенит
В черемуховых листьях —
Зелень как вода.
В ней прозрачным запах стал
Гроздьев белых и густых.
 

II

 
Поит дождь каплями
Белые гроздья цветов —
Запах загустел.
Так любовное чувство
Льется с гроздьев души.
 

III

 
Брызги солнца под дождем
Затаились средь цветов
Черемух густых.
И струятся, и пьянят
Ранней запахи весны.
 

21. XII.1929

Иван Кулик
© Перевод А. Руденко

ПЕСНЯ

 
О тебе еще песня не сложена,
И сложу ее, видно, не я,
Украина желанно-тревожная,
Трудовая Украйна моя!
 
 
Нет, не создано, мати любимая,
Песни Песней еще о тебе…
Украина непобедимая!
Свет небесный в сыновней судьбе!
 
 
И не рощами тополиными,
Не прудами средь вешних полей,—
Ты страданиями былинными
Отзываешься в крови моей…
 
 
Твое жито не все обмолочено:
Сколько всходов погибло от бурь!
Сколько тропок вело заболоченных —
До махно, до зеленых, петлюр…
 
 
Нет, ни голод, ни козни злодейские,
Ни порывы кровавых ветров
Не убили мечты твои дерзкие,
Не сточили червленых щитов!
 
 
Тяжелея от горького семени,
Сколько трутней вскормила ты встарь!
Но в халупах – в жестоком безвременье —
Ты из хвороста плавила сталь!
 
 
Исходила и кровью, и потом ты,
Чтобы вызрел грядущего плод…
Так живи трудовыми заботами,
Продолжай свой степной обмолот!
 
 
Не за то, что цветами разубрана,
Я тебе поклониться готов,
А за то, что – избита, изрублена —
Ты не стала толпою рабов!
 
 
След багровый оставлен калеками
На брусчатке твоих площадей…
Но поднимут плотины над реками
Руки бодрых твоих сыновей!
 
 
Пусть обрезы нацелены хищные
Кулаками… Ты будешь тверда —
Коллективами над пепелищами
Возведутся твои города!
 
 
Пусть штыками щетинится острыми
Заграница, грозя тебе… Что ж —
Ты с другими советскими сестрами
Нерушимый союз создаешь.
 
 
Это «быдло», ходившее в рубищах,
Что глотало свой гнев со слезой,
С небывалых полей твоих будущих
Соберет урожай золотой!
 
 
Людям, гнившим в сырых подземелиях,
Что свой пот выносили на торг,
Возвращать начинаешь веселием
За века накопившийся долг!
 
 
Так идешь ты путями народными —
Обнадежена и смела,
Ровно дышишь огромными домнами,
В твоем пульсе – удары кайла…
 
 
Песни юные, чистоголосые
Полетят над тобою в зенит,
И железными струнами-тросами
О тебе новый день прозвенит!
 
 
Закаленные шахтами рудными,
Засверкают слова новых саг,
Как умела рабочими буднями
Отмерять ты в грядущее шаг!
 

1927

СОН

 
Израненный, с пробитой грудью,
Без сил лежал я на земле
В зловещей тишине, в безлюдье
В густеющей тяжелой мгле.
 
 
Руины голые, пустыня…
Давно ли здесь мое село
Родное – утопало в сини
И все, как рай, вокруг цвело…
 
 
Но пламя вдруг забушевало,
И одолели нас враги.
Один я… Скорбь меня объяла,
И сердце сжалось от тоски.
 
 
Но даже и во мгле кромешной
Я должен верить в свой народ!
Утратить не могу надежду,
Что наша сила верх возьмет.
 
 
Нет, это – только я изранен;
Нет, лишь меня сразить смогли!
Вот видите – опять багряно
Цветы под небом расцвели:
 
 
То флаги красные трепещут
И рвутся птицами из рук!
Вот, слышите – грома скрежещут:
То – яростного боя звук!
 
 
Все ближе, ближе легионы…
И все слышнее звон мечей…
Их сотни, тысячи, мильоны —
Воителей-богатырей!
 
 
И ярким пламенем пылает
Доспехов боевых металл.
Вот, вот – они одолевают…
– Эй, недруг, твой конец настал!..
 
 
И разве в мире есть препоны,
Чтоб их остановить могли?
…Звучат серебряные звоны
И отзываются вдали.
 
 
Все вдохновенные виденья
Готовы сбыться… Эй, волна,
Умерь свой рокот и кипенье —
Дорога за тобой видна!
 
 
И хор – сладкоголосой песней
Меня уводит в светлый рай…
Иду, иду
           на зов чудесный —
Душа моя, не умирай!
 

* * *

 
Очнулся я… рукой бессильной
Сжимая грудь: меж пальцев кровь
Горячая текла обильно…
И – приступ жгучей боли вновь.
Надежды нет. И жить осталось,
Наверное, недолго мне…
И все ж
            с мечтою не расстанусь,
Она – в сердечной глубине…
Пусть отлетит душа от тела,
Без сожаленья смерть приму…
Но только б умереть хотел я
В тот дивный час (его зову!),
Когда недавний сон заветный,
Сон лучезарный, многоцветный
Смогу увидеть наяву!
 

1918

ПИСЬМО ВТОРОЕ

 
Рано вчера я лег, Лиля,
Но долго уснуть не мог;
Падал реденький снег, Лиля,—
Скоро он будет глубок:
Ступила зима на порог, Лиля,—
На свой законный порог.
 
 
Зяби вспаханы плохо, Лиля;
Рассердится Наркомснаб:
Район в заготовках не слаб, Лиля,
А пятиться будет, как краб…
Если б со мною была ты, Лиля,
Ныне со мной была б!..
 
 
Письма мои расплывчаты, Лиля,
Смысл запутан, как сеть…
Словно хорист подвыпивший, Лиля,
Хочет сразу все песни спеть…
К письмам талант потерял я, Лиля,
А нужно его иметь.
 
 
Может, напрасно пишу я, Лиля,—
Себя понапрасну злю…
Мысль от «Софиивки» к зяби, Лиля,
Нелепую крутит петлю…
Но я тебя – правда – люблю, Лиля.
Очень тебя люблю.
 
 
Поскольку зяби плохие, Лиля,
И наступила зима —
Трещат от мороза деревья, Лиля,
И на башне турецкой чалма,
К тому же нет тебя рядом, Лиля,—
Можно сойти с ума!
Каменец-Подольский
 

1930

НАБАТ

 
Надвигается вновь лихолетье.
Устремляются взгляды в небесную даль,
Ожидая, не явятся ль
                               туч грозовые лохмотья…
Но блистает
Жестокая синь – будто сталь.
 
 
Снятся ливни… Но где они бродят?
Не дождешься ни капли с неба:
Отчего накопилось в природе
Столько гнева – упрямого гнева?!
 
 
Крестный ход не спасет от заботы
(Люд, не веря, молитвы творит),
Мучит мысль: уродится хоть что-то
Или пропадом все погорит?..
 

* * *

 
Вновь над Волгою слышатся вздохи и стоны,
Снова чаша слезами полна.
Не унять беспощадного звона —
Это скорби трепещет струна…
 
 
Эх, забыли мы панщины-барщины,
Зори вольные – путь указали!
…Полегло на Саратовщине, вымерло на Самарщине,
Прахом пошло на Казани…
 
 
Захватило и земли – всегда урожайные.
Засуха бродит в Уфе! На Урале!
Беженцев манят дороги бескрайние:
От земли бессердечной – подале!..
 
 
А куда убежишь? Неужто за Вологду?
Лучше ли будет – кто знает?
…И витает призрак прожорливый голода.
И подстегивает, и подгоняет.
 
 
На Украину бежать поскорей —
Там дождаться лучшего года!
И станицами журавлей
Растянулись в дорогах подводы…
 

* * *

 
Нелегко и на Украине:
Нивы хлебные уничтожены;
Ложатся на́ землю грозные тени —
Солнце в полдень печет безбожно!
 
 
Посчастливилось Правобережию только:
– Слушайте, бедные, неимущие!
В дни, когда всем неимущим горько,
С ними разделим хлеб наш насущный!
 
 
Бейте в набат —
                           всею силою боли и страсти!
Откликнитесь, люди, честность хранящие,
Не дайте погибнуть Власти —
Вашей кровью скрепленной
                                        Власти Трудящихся!
 
 
Вспомните, как в пожарищах-войнах
Защищали вас братские рати.
Так неужто – смотреть вам спокойно,
Как полягут от голода братья?!
 
 
Мы одними бедами у́чены —
Вместе биться за Красные Зори!
Так неужто – друзьям измученным
Вы не подали б руку в горе?!
 
 
Знайте, если самим будет худо вам,—
Братьев с севера вновь позовете…
Так неужто – от голода лютого
Вы сегодня их не спасете?!
 

* * *

 
А если сольемся в могучую силу,
Все люди труда – от края до края,—
Какая б засуха ни грозила,
Не испугаемся неурожая…
Природой капризною овладеем:
Даже замерзшие земли распашем,
Все зло – грозотворческой бурей развеем,
А бог воспротивится – богу прикажем!
Одолеем его нашей волей,
                                          чтоб двинуться
К свету выстраданных дорог…
И оазисы на перелогах раскинутся,
И – растерянный, свергнутый —
                                       покорится нам бог!
Зори зарниц засияют – просторные,
Землю распашем плугами упорными.
(Дождик, насыть ее струйками-соками,
Чтоб набухала мечтами высокими!)
Зерна в нее упадут – звездным роем…
Работу утроим, беду похороним!
– Звездочки-зерна, вы темень сырую
Разворошите… И, торжествуя,
Землю ростками-лучами прорвите,
Колосом спелым озолотите!
Позабудется горький и черный
Этот год голодный – навек.
И в братстве людей обессмертится гордый
Хозяин Жизни единственный – Человек.
 

Харьков, 1921

Василь Бобинский
© Перевод Н. Кобзев

ТЮРЕМНАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Незнакомке из 13-й камеры

 
Баю-баю… Тук-тук-туки…
Спи, соседка по стене.
Растопыря крылья-руки,
реет ворот в тишине.
Почивать пора и мне…
 
 
Спи, соседка. Ночь-забота
стелет ризу темноты.
Одолела всех дремота,
спят деревья и цветы.
Тук-тук-тук… Усни и ты.
 
 
Спи спокойно. В коридоре
караульный мерит шаг.
Прикорнуло лихо-горе,
успокоившись впотьмах
в душах нищих и бродяг.
 
 
Тук-тук-туки… Сквозь решетку
из-за тучки невзначай
глянул месяц на сиротку.
Не пугайся. Баю-бай…
Спи, подружка, засыпай.
 
 
Тук-тук-туки… Радость с грустью,
счастье с муками сплелось.
Сердце боль во сне отпустит,
чтобы крепче нам поврозь,
баю-бай, с тобой спалось.
 
 
Тук-тук-туки… Темень ночи
обнимает целый свет.
Но уже родиться хочет
воля – дивный огнецвет,
чтоб избавить нас от бед.
 
 
Где-то скрипнет дверь негромко,
и опять застенок нем…
Спи, соседка-незнакомка.
 
 
Скоро добрым насовсем
станет этот мир ко ВСЕМ!
 

1922

КАПЛЯ КРАСНАЯ

 
Капля красная на васильковом…
Кто-то, как лепесток, трепетал
И в прозрачную бездну взлетал,
Становясь то синицей, то словом.
 
 
Кто-то, как лепесток, трепетал
Переливами граней кристаллов.
Расцветал в амарантах кораллов
Полный утренней неги хорал.
 
 
Переливами граней кристаллов
Кто-то сны золотые дарил,
По туманам неслышно ходил
В ожерелье рассветных опалов.
 
 
Кто-то сны золотые дарил,
Наклонясь над небесным альковом,
По орбитам порхал мотыльковым
Меж мерцающих звездных светил.
 
 
Наклонясь над небесным альковом,
Греза в тихих рыданьях зашлась.
Амарантом из сказки зажглась
Капля красная на васильковом…
 

1924

ГРЯДУЩИЙ МЕТЕОР

1

 
На берегах моих повисли косо кручи,
кристаллы вверх растут на фоне бирюзы.
Ударами ветров и стрелами грозы
их искрошил мой гнев, их искромсали тучи.
 
 
Вдоль берегов моих зеленые холмы
узорят окоём округлыми стежками.
По берегам моим слепящими песками
сокровища дарит рассвет из полутьмы.
 
 
У берегов моих в густых лесах кукушки
ведут обманный счет предбудущих годов.
В туманной пелене со звезд сошедших снов
там водят хоровод двуногие зверушки.
 
 
На берега мои кладут гранитом гать,
по гребням волн моих они ведут расшивы;
их души, как моя, загадочны и лживы,
но то, что знаю я, им не дано узнать.
 
 
У них слетает с уст: «О царственное море!» —
а взгляды бороздят немыслимую даль,
любуясь, как с небес лучит кресты хрусталь
и входят в глубь мою беззвучно метеоры.
 

СТРЕЛА

1

 
Пущенные в цель волшебным луком,
улетели в горние пределы
хитрым Локи[7]7
  Локи – один из богов в скандинавской мифологии.


[Закрыть] кованные стрелы,
ночь будя певучим тонким звуком.
 
 
Богатырь забылся в полудреме:
где, в каком краю его отрада?
А огонь целует стены града,
отблесками пляшет на шеломе.
 
 
О, сестра победная валькирий!
Почему, сойдя с прямой дороги,
заплутала ты в небесной шири?
 
 
На земле я лишь певец убогий,—
мне ли одолеть Линдвурма-змея,
звонкострунной арфою владея?..
 

2

 
Куда нести мне, на какой алтарь
летунью с позлащенным острием?
Хоть мир велик, – увы, советы в нем
ни у кого не может брать кобзарь.
 
 
Мир бесконечен! Мал и тесен храм
для оперенных сладкозвучных стрел.
Я сотворю в груди своей придел —
сокровища надежно спрячу там.
 
 
Плыву я, не скрывая ликованья,
средь золотых необозримых нив,
несу в душе заветные преданья
и горсти каждодневных дивных див.
 
 
Кладу на струны ласковую длань я,—
они звенят, как тысячи тетив.
 

3

 
На огни я иду, на огни,
я кочую от крова до крова.
Но хиреет крылатое слово,
и влачатся безрадостно дни.
 
 
На угрюмых вершинах, взгляни,
где теснятся утесы сурово,
змей воздвигнул дворцы себе снова —
глушат песни людские они.
 
 
Вмиг из сердца я вырву стрелу…
Станет арфа натянутым луком,
отправляющим счастье в полет.
 
 
Солнце в небе проглянет сквозь мглу,
возвещая скончание мукам,
и Линдвурм побежденный падет!
 

1925

РАСПЯТЫЙ СКРИПАЧ

I

 
Какой глубокой тьмою
здесь все вокруг объято!..
Здесь свет сошелся клином,
ночь петлею чревата.
 
 
Темно здесь, как в могиле,
и, как в могиле, глухо.
Здесь диким криком шепот
калечит, ранит ухо.
 
 
Где затаились тати,
что дверь сюда закрыли?
Куда они пропали?
И это люди были…
 
 
За кем ушли убийцы,
блестя в ночи штыками?
То были люди, люди
с багровыми сердцами!..
 
 
Эй, где вы, люди? Люди!
Никто, никто не слышит.
Здесь вечно смерть ночует,
а жизнь на ладан дышит.
 
 
Здесь мгла угрюмо прячет
в своем холодном лоне
мои над скорбным миром
распятые ладони…
 

II

 
А память, будто сказка,
влечет к истоку воды…
Куда, куда девались
мои младые годы?
 
 
Как будто сказка, память,—
взгляд утомленный, мамин.
Она меня лелеет
заботными руками.
 
 
Заботными руками
ко мне нисходит ласка.
О днях ушедших память,
как солнечная сказка.
 
 
Вдруг станет почему-то
себя до боли жалко…
Припомнится под ивой
рассветная рыбалка.
 
 
Из детства прилетают
и лепестки, и замять,
и домовой, и леший —
все это только память…
 
 
Кто мне промолвит нежно,
когда уж дело к ночи:
«Намаялся, родимый?
Пора в постель, сыночек!..»
 
 
А я ее покинул,
чтоб тешить душу в стоне,
протягивая в вечность
распятые ладони.
 

III

 
Мечты-воспоминанья,
медовые, блажные…
Куда, куда исчезли
лета мои златые?
 
 
Воспоминанья манят
вишневыми устами
в тот миг, когда безумство
явило власть над нами…
 
 
Звон ручейка смешался
с бренчаньем конской сбруи.
Цветы в лугах с улыбкой
считали поцелуи.
 
 
Влекли, дразнили груди,
как грозди винограда,
и усмехались звезды
девичьему «не надо…».
 
 
Светился мир приветный,
зарянка ль утро ткала?
Или венок мне люба
из васильков сплетала?
 
 
А я умчал в безвестье —
костром походным греться,
оставив след глубокий
в ее печальном сердце.
 
 
Она его укрыла
в монашеском хитоне,
а я вонзаю в вечность
распятые ладони.
 

IV

 
Немым укором память
мне взор являет синий.
В затрепетавшем сердце
кровь от позора стынет.
 
 
Решетки и засовы,
и лунный луч-соломка,
А за стеною рядом
вздыхает незнакомка.
 
 
Шаги и лязг железа,
горячий шепот: «Боже!
Товарища Марию
они забрали тоже…»
 
 
А через ночь – грозою
тишь разорвали крики,
и стоны, и взыванья,
и плач истошный, дикий.
 
 
Тот крик летел тюрьмою,
лавиною катился:
на деревянных нарах
там человек родился!..
 
 
Да, на тюремных нарах,
во тьме, в кровавой луже,
проглянул цвет весенний,
назло морозной стуже.
 
 
О нет, не слезы счастья,
не колыбельной звуки —
летели по застенкам
условной речи стуки…
 
 
Вот почему застыли
в земли холодном лоне
мои из мрака в вечность
простертые ладони!..
 

1925

ЧЕРНАЯ СИМФОНИЯ

 
Упало красным трупом солнце —
Князь тьмы пронзил его мечом.
И хлынули потоки крови
на небосклон, на чернозем.
 
 
Хохочет Некто, страшный, дикий,
и тешится, что смерть принес,
и черные вороньи стаи
сгоняет с горестных берез.
 
 
Сквозь лес, сквозь черное кладбище
влачится в рубище старик
с душой, исполненною тишью,
такой, как крик, как крик, как крик…
 
 
Ведь где-то ж есть конец скитаньям,
отдохновенье от чужбин!..
А ты, несчастный и убогий,
везде один, везде один.
 
 
Ведь где-то есть тепло и ласка,
рук лебединых страстный взмах…
Во мраке дьявола посланцем
тревожно бьет крылами птах.
 
 
Сквозь ночь, по голому погосту
шагает с посохом старик.
Его душа полна безмолвьем,
таким, как крик, как крик, как крик.
 
 
Ведь где-то есть исход мытарствам,
приют измученным сердцам…
Что ищешь ты? Куда стремишься?
Дороги нет к блаженству там.
 
 
О, не дойдешь, не дозовешься!
Где ступишь – глум, где станешь – яд.
Твоя душа полна молчаньем,
а вкруг тебя – кромешный ад.
 
 
В глухую темь не докричишься,
дрожь бесприютства не уймешь!
Лишь привиденья потревожишь,
посланца дьявола спугнешь.
 
 
Споткнешься, упадешь, не встанешь,
вовек тебя не вспомнит свет.
Куда бредешь? Чего взыскуешь?
К успокоенью тропки нет.
 
 
На землю рухнешь и застынешь,
луною хладной осиян.
Чтоб очи выклевать, по снегу
приковыляет черный вран.
 
 
Лежать ты будешь, жалкий, тихий,
с обезображенным лицом…
Упало красным трупом солнце —
Князь тьмы пронзил его мечом…
 

НОЧЬ

 
На вереницу хаток над рекою
ложится тень, как матери рука,
все предается неге и покою.
 
 
С левад несется дробный звук звонка
коров, что поворачивают к дому,
и нежный голос дудки пастушка.
 
 
Степной зефир свевает с плеч истому
и бронзовые лица холодит,
в скирдах ерошит старую солому.
 
 
В тиши журавль колодезный скрипит.
Пыль улеглась. В прорехе звездной шубы
зарница всеми красками горит.
 
 
То здесь, то там пускают в небо трубы
змеистых серпантинов сизый дым…
Готовятся к ночлегу трудолюбы.
 
 
Меж сумраком и тьмой неуловим
летучий миг. Стучат в клетях засовы,
под окнами бормочут мальвы: «Спим!..»
 
 
Лишь за селом, в густой листве дубровы,
влюбленным соловей тревожит грудь.
Янтарные глаза таращат совы.
 
 
Таинственно мерцает Млечный Путь,
сребристым молоком залив просторы,—
господствует над всем краса и жуть.
 
 
Темнеют крепостной стеною горы,
а с гор тропинка скачет, как ручей,
плетя замысловатые узоры.
 
 
Она бежит, чем дальше, тем быстрей,
сквозь черный бор и трепетные нивы,
как будто кто-то гонится за ней.
 
 
Торопится, нема, нетерпелива,
лишь иногда через нее промчит,
как призрак ночи, заяц боязливый.
 
 
Лишь изредка неясыть прокричит,
встряхнет крылами и утихнет снова.
Ночь приложила перст к устам и спит.
 
 
Сияет в небе месяца подкова.
Не слышен над недвижною водой
ни шорох трав, ни шелест камышовый.
 
 
Излучина реки покрыта мглой
туманною, что вся дрожит, струится,
как в танце стан русалки молодой.
 
 
Сама себе во сне долина снится…
 

1926

БОЛЬ

 
Сидели в синем сумраке соседи,
вкушая по крупинке шуток соль…
И вдруг в житейской дружеской беседе
негромко прозвучало слово «боль».
 
 
Как зеркало воды пушинка рушит,
уроненная птицей в озерцо,—
встревожило покой, смутило души
то брошенное походя словцо.
 
 
Унесся кто-то в прошлое: он – мальчик,
стоит перед кустом цветущих роз,
до крови у него ужален пальчик,
глаза полны невыплаканных слез…
 
 
А кто-то в золотой осенней вьюге
рыдал, с листвою падал на погост,
вбирал в себя симфонии и фуги,
грудь обхватив руками вперехлест.
 
 
Срывались миги – жемчуг с ожерелья…
Весна шептала: «Радуйся, мечтай!..
Отступит грусть, придет черед веселья,
всем завладеет яблоневый май».
 
 
И шепот плыл так нежно, так шелково,
касаясь гулко бьющихся сердец…
И лишь один, услышав это слово,
стал бледен, как мертвец.
 

1926

«ГЕЙЗЕРЫ НА ТРОТУАРАХ»
(Из цикла)

I

 
За витринами желтого солнца осколки,
тротуары – палат поднебесных паркет.
Туго талии дам перетянуты шелком,
изгибается коброй корсетный хребет.
 
 
В тротуарах намеками смутные блики,
в колыханье ритмичном сплетения тел.
Напомаженных губ
                            бессловесные крики
вперемежку
                  с пучками амуровых стрел.
 
 
Взмахи длинных ресниц,
                                 смех ледово-стеклянный.
Все несется куда-то на мутной волне…
Жесты страстные, жадные взгляды:
                                              «Желанный,
Скоро ночь. Кровь играет.
                                        Иди же ко мне!»
 
 
Вдруг средь этого шика и этого лоска,
кутерьмы, парфюмерного запаха роз,—
перепачканный маслом, углем и известкой,
появился в спецовке
                                    Рабочий-колосс.
 
 
Он, неся за плечами зари побежалость
и в карманную глубь опустив кулаки,
шел, и мигом толпа перед ним расступалась,
точно смерч оголял
                                дно житейской реки.
 
 
Молкнул похоти глас и бренчанье брелока,
утихал на пути его
                               лепет, галдеж.
И хоть взором блуждал он отсюда далеко,
по толпе прокатилась гусиная дрожь.
 
 
Мимо чистеньких, сытых,—
                                    в мазуте и саже,
шел Рабочий,
                       жуя заработанный хлеб;
был для них он, как пуля в церковном витраже,
будто в полночь увиденный
                                        собственный склеп.
 

1928