Текст книги "Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20–30-х годов"

Автор книги: Леонид Первомайский

СМЕРТЬ ГАМЛЕТА

 
Я знаю вас, Гамлет, вы рыцарь снобизма,
я знаю двуличный, усталый ваш грим,
все черточки вашего псевдотрагизма,
весь будничный ваш и нехитрый режим:
живете в мансарде,
                               гуляете в дворике,
а ночью —
                       над письменным горбясь столом,
на черепе бежевом бедного Йорика
рисуете вензели сонным пером;
И, зная, что люди вокруг не проснутся,
что спит Эльсинорская чудо-земля,
вы пьете,
                   чтоб с предками соприкоснуться,
капли датского короля.
И больше – ни капельки в вас королевского,
куда там до роскоши, в долг живучи,
и призрак
                 является вдруг
                                          Достоевского
к вам,
           к Гамлету в гости,
                                       пугая в ночи,—
пугать и грозить, звать куда-то далеко,
твердить пресловутое: быть иль не быть?
Но проще себя укусить вам за локоть,
чем той,
            Достоевского,
                                    тропкой ступить…
Застыв нерешительно, грезишь, мечтаешь,
с проблемами всеми один на один,
и слышишь откуда-то голос —
                                             товарищ!
И шепот откуда-то вдруг —
                                           господин!
И Гамлет, очнувшись,
                                  пытается браво
обоим откликнуться – так он привык.
Мол, вы посмотрите: имею право,
я, видите ли, двулик.
Не верьте!
                  Ничто тут нисколько не связано,
лжив Гамлета вечный вопрос,
припрятан трусливо за позой, за фразою
его раздвоенья психоз.
Двулик он?
А может, со ста он личинами?
Блудливы блуждания сломанных душ.
Романтика эта смердит мертвечиною,
туман романтический темен, как тушь.
Все ясно: назваться божественным Янусом
отступник лишь может, от строя отстав,
и манна небесная, манна гуманности
химический свой изменила состав.
Названье другое ей дали учители,
дар неба сегодня звучит
намного торжественней герцогских титулов:
дихлордиетилсульфид.
Обедня земная – надземная манна
безумно пропитана хлоркой насквозь.
О небо!
           О Цезарь!
                               Мессия!
                                                 Осанна!
И с черным фашистским крестом бомбовоз.
Романтика новую выбрала хватку,
в мундир нарядилась и весело ржет…
Неужто же, как в нафталине крылатку,
двуликого кто-то
                            еще бережет?
Кто эту крылатку напялил капризно,
стыдливо не пряча при этом лица?
Европой идет Достоевского призрак,
царапая пальцем двойные сердца.
И жившие там под скорлупкою тонкой
вылазят на свет после родовых мук,
царевич, и гетмана лютый потомок,
и прусского юнкера дохленький внук,
стуча на плацу каблуком о каблук.
Теперь поищите Алеш Карамазовых
в святых легионах, в солдатском строю,
которые масками противогазными
фильтруют старательно душу свою.
Ища себе в жизни пустынной пристанища,
дыша респиратору в зад,
не стал ли и Мышкин, князек христианнейший,—
жестокий германский зольдат?!
Так что же там было, под маскою святенькой?
Пропали в святой суете?
И – вот оно! – выросли хвостики свастики
на старом смиренном кресте.
И, браво взбивая холеные усики,
готова прийти на постой
черная гвардия злых иисусиков,
рать сигуранцы святой.
А Гамлет все мнется.
                               Он чтит церемонии,
ему их ломать не с руки.
Принц Дании!
                      Слышите?
                                     Принц Солдафонии
берет вас к себе в денщики!
Вы в башне не спрячетесь, слышите, Гамлет?
Вы, загнанный в угол,—
                                    не ступите вспять.
Не принято это в теперешней драме —
заламывать руки и грустно стенать.
Не верят сегодня в расхожие басни
о башне из белой слоновой кости.
Там снайперы черные прячутся, в башне,
в кого они целятся —
                               тех не спасти.
Агенты охранки, чистюли-поэтики —
солдатами вражьего стали полка.
Штудируют бойко на курсах эстетики
погромы петлюровцев и Колчака.
Схватите же яростно, словно убийцу,
за горло предательский шепот молитв.
Одной суждено лишь гуманности сбыться —
гуманности ленинской классовых битв.
Меж новым и старым мосты не проложены,
расколот надвое век,
да сгинет он, Гамлет —
                                              принц страха божьего,
чтоб в боях был рожден человек!
На поле сраженья решительно выйдя,
надо твердо там на ноги встать,
и класс научит, как любить и ненавидеть,
научит класс, как взрослым стать.
В шеренгах этих плечи станут круче,
любой, огнем крещенный, рудокоп
там вас в глаза врага смотреть научит
и выстрелить врагу научит в лоб.
 

1932

ТАНЕЦ

 
Коль есть гармонь – так пусть гармонь,
пускай она хоть раз,
как добрый молодой огонь,
нас поднимает в пляс.
Мороз тверез, – что льду игра?
А пламя – ну-ка, тронь!
Взлетай и рей – твоя пора,
о молодой огонь!
Мороз тверез, он, словно сон,
сковал реку и лес,
и слышен тихий тонкий звон
берез, ветров, небес.
Но женский плавный хоровод
кружит меж белых рек,
но кажется красавец год
торжественным, как век.
Но вскользь садится на ладонь
кристаллик снеговой —
и вновь вселяется в гармонь
огонь наш молодой.
О мой огонь, я рад, я горд,
что краше нет огня.
Ты никогда, как в этот год,
не обжигал меня.
Столетний дед ведет дитя
в сад голубой зимы.
Впервые, радостно шутя,
бьем лед на звезды мы.
Чтоб лед на искры расколоть,
чтоб быть огню из льда…
Прекрасная людская плоть,
будь счастлива всегда.
Будь счастлива, людей семья —
и ты, и он, и я.
Твоя вокруг тебя земля,
и радость – лишь твоя!
Встает тысячерукий люд
со светлой головой.
Твой труд, твой лёт, твой лад, твой суд,
и праздник – тоже твой!
 

1934

САДОВНИК

 
Крик бирюзовых птиц, шакалов детский плач,
в арыке плеск воды, знакомый здесь от века,
чернеет башнею тяжелой карагач,
тень влажную стеля на ложе человека.
Упали липкие шелковицы плоды,
О, дождь медвяный – сладостная прибыль!
Вот тут бы, утомившись, у воды,
на край ковра присесть, сказав «спасибо».
Тут гостя нового встречает щедрый люд,
«салям» произнесет узбек с улыбкой.
Растают ягоды на теплой меди блюд,
и освежит лицо вода струею гибкой.
Поднимется степенный аксакал,
коснется сердца он рукой, встречая,
и чуть горчащего, зеленого вам чая
напиться даст из расписных пиал.
 
 
Тут и кетменщики, тут есть и хлопкоробы,
стройны и жилисты – пришли еще в поту…
Как тот садовник, тот мудрец высоколобый —
все влюблены они в земную красоту.
Ведет беседу дед неторопливо,
расспрашивает, что там впереди…
Поклон передает днепровским нивам
и завершает речь строфой из Саади:
«Один наш волосок, как шелковинка, брат,
но, с многими сплетясь, прочней он, чем канат».
Волнуется старик… Язык медвяный предков,
стихами пожелавший вдруг предстать,
так сочно шелестел, как те плоды на ветках,
когда плодам пришла пора спадать.
И вслушивались мы, как в сердца тишь и гладь
слова созревшие влетели искрометно.
 
 
Вот так он говорил – от сердца, от души —
и бронзою звенел размер речитатива.
Вошла в колхозный сад спокойно, неспесиво
к нам титаническая речь Фирдоуси.
Стихи поэтов тех, звучавшие, как вызов,
таков был их стальной, непогрешимый лад;
стих Саади, газель влюбленного Гафиза —
они гостями вдруг пришли в колхозный сад.
И, как тепло, как вздох, как бег крови по жилам,
в одно соединяясь, как семья,
в садовнике простом они бессмертно жили,
садами грузными шумя.
И с помощью его, который стар, но вечен,
отвергнув навсегда и споры, и бои,
понятны стали всем все сто земных наречий,
стих Пушкина тут был, Гафиза рубаи,
и мой Шевченко в этот братский вечер
святые вирши прочитал свои.
 

1938

Леонид Первомайский
© Перевод Н. Шумаков

«Обнажаются нехотя ветви…»

 
Обнажаются нехотя ветви,
Тихий сад под дождем шелестит.
Это молодость наша, как ветер,
На конях буйногривых летит.
 
 
Не поймать мне коней этих гордых,
Не вернуть быстроногих назад.
Как весна, отцвели наши годы,
Только в памяти ярко горят…
 
 
Не грущу о весне журавлиной.
Я для сердца усладу найду.
Расцветает под осень калина
Над Днепром в моем тихом саду.
 
 
Я любуюсь калиновым цветом
На холмах половецких крутых,
Там, где песни смолкают, как ветер,
Что вдали за рекою затих.
 

1937

«За что любить, за что жалеть тебя?..»

 
За что любить, за что жалеть тебя?
Пути по жизни вкривь идут и вкось,
В осенний хмурый день с потоками дождя
Сливается поток твоих тяжелых кос.
 
 
В печальный день осокой вековой
Вода тяжелая коснулась век твоих
И ветер, что за мокрою горой,
Взметнулся, а потом навек затих.
 
 
Вдоль по дороге в поле, в лес иду,
Однако жизнь свою не обойду…
Я синеглазку знал совсем другую,
Шальную, гордую, совсем земную.
 
 
Она идет счастливою походкой,
В душе не зная ни добра, ни зла,
Такая молодая и неробкая,
Какою никогда ты не была.
 

1937

РЕКВИЕМ

Валерию Чкалову

 
Спрошу я у тучи – тяжелой слезою
Просеется звезд дальний свет.
Того, кто, как равный, сражался с грозою,
Навеки уж нет!
 
 
Спрошу у горы, что стоит над провалом,
Укутана тучей, седа.
Кто равным и близким был тучам и скалам,
Ушел навсегда.
 
 
Спрошу я у ветра, что, волны посеяв,
Штормами их в море несет.
Был шторма сильнее и ветра быстрее,
Его с нами нет!
 
 
Навеки! Навеки! Грозою и горем
Земля безутешно шумит.
И слышит – как вновь над разбуженным морем
Когорта летит.
 
 
Когорта крылатых, бессмертных и сильных,
Шуми, как при шторме, шуми.
Мы также бесстрашны! Отчизна, на крыльях
И нас подними!
 

1938

«Родная Рось, души живая влага…»

 
Родная Рось, души живая влага,
Стою у берегов твоих крутых.
К тебе пришла судьбы моей дорога,
И сердца шум в груди моей затих.
 
 
Чаруют взор мой медленные воды,
И все вокруг туманом залилось.
Покой и тишь в вечернем небосводе —
Он как река, он тоже речка Рось.
 
 
Глядеть весь век и век не наглядеться
И тиши не наслушаться вовек.
И с этой ширью воедино слиться,
С теченьем самых чистых синих рек.
 
 
Чтоб в час вечерний скромною красою
Склоненных над холмами тихих верб,
Осыпанных серебряной росою,
Наполнить нестихающий напев.
 
 
Чтоб вновь идти спокойным и счастливым,
Найти доселе неизвестный край,
И вновь сказать и берегам, и нивам
Святое «здравствуй», горькое «прощай».
 
 
Прощай, прощай, моя живая влага!
Волшебный мир, не исчезай, живи!
Трава увядшая и пыльная дорога,
Прощайте навсегда и вы…
 
 
Уж август наступил, темнее ночи.
На склоне лет, в рассветный ясный час,
Когда роса вдруг окропит мне очи,
Я улыбнусь, припоминая вас.
 

1938

«Часто мне снится…»

 
Часто мне снится
Взгляд милый твой,
Небо в колодце,
Травы весной.
 
 
Поле искрилось
И колосилось.
Все, что приснилось,
Переменилось.
 
 
Ветер гуляет,
Шлет непогоду,
Рвет и бросает
Листья на воду.
 
 
Только в колодце
Все та же вода.
Милая вновь
Не вернется сюда.
 

1939

Василь Мысык
© Перевод Ю. Денисов

РЕКА УМИРАЕТ

 
Вы видели, как речка умирает
В полынном, дремлющем степном краю,
Как засуха до ила выпивает
Ее теченья слабую струю,
Как ряд халуп, на берегу уснувших,
Убого сиротеют, а ветра,
Как голос запустенья, крик лягушек
В весенние разносят вечера.
 
 
Там, где когда-то голубого цвета
Был плес, в котором, радостно-ясна,
Отсвечивала красками рассвета
Задумчивая неба глубина,
Где били роднички и тихой звенью,
Спокойным всплеском наполняли тишь,
Где пену, плывшую вниз по теченью,
Плавучий перехватывал камыш,
 
 
Теперь вокруг все мертво, мертво там…
 

1926

ПОЛЫНЬ

 
К тебе, полынь, рукой тянусь.
Я знаю: ты горька на вкус.
Но почему? Что сталось?
Иль сладких не пила дождей
С приходом вешних, теплых дней
И в росах не купалась?
 
 
Иль с незапамятных веков
Далеких предков пот и кровь
Ты впитывало, зелье,
И бережешь доселе?
 
 
Растешь на круче, на песке,
В овраге, возле хаты…
Несут коровы в молоке
Твой привкус горьковатый.
 
 
Ты забираешься в жита —
Те, что взрастили степи,
Чтоб чувствовалась горечь та
В насущном нашем хлебе.
 

1926

ВОЗКА ХЛЕБА

 
Что ж, Трофим, запрягай коровенок, пора за работу!
Тучи, кажись, стали реже чуть-чуть. Ох, как надоела
Вся эта морось и слякоть! Уже и стерня потонула
В буйной отаве. Пчелы жужжат над глухою крапивой.
Копны давно потемнели, слежались, зерно прорастает —
Тут и навильник поднять со снопом над землей не легко.
Долго после повозку тащить коровенкам в слободку,
В ту, что вдали в зеленых садах утопает. Недавно
В Граковке мимо церквушки «фордзоны» проехали с шумом.
Сколько их – пять? А кому их водить? У кого с малых лет
Сын – тракторист?
                      Ну, вестимо, не твой же, не твой, не Трофима!..
Едут. Колеса и люшни скрипят. Тяжко ступать коровенкам.
Морось опять началась.
                                   «Хоть ты плачь!»
                                                                Все так же
                                                                                        проходят
Дни полевых работ, как и во времена Гесиода.
 

1926

ЛЕТО

1

 
Тревожная пора! Набух армяк,
Отяжелел, – шумливый и колючий
Дождь льет и льет. Не сходят с неба тучи.
Засохший грунт податливо размяк.
Не скошен хлеб. Расхлябанный большак
Весь в колеях. Не просыхают кручи.
Осело сено в копнах на лугах.
А там, вдали, гроза еще ревучей,
Несет на села грозный свой заряд.
Вот где встряхнет у старых осокорей
Раскидистые ветви! Закипят
Потоки шумные на косогоре.
Польется «молоко» с беленых хат,
И ягоды посыплются, как зори.
 

2

 
И будут рдеть, лишь дунет ветровей,
Подобны ярким дорогим каменьям,
В росистой поросли, что с нетерпеньем
Ввысь тянется, к сплетению ветвей,
Больших и старых. Сад глухой, ей-ей,
Как будто захмелел иль с умиленьем
Внимает танцу с приглушенным пеньем
Листочков молодых – своих детей.
Какая свежесть! Словно в думе той:
«Возцобні комиші, довольні води!»
Чу! Ясно слышно после непогоды
Там, где-то на тропиночке степной,
Над просыхающей от ливня нивой,
Вечерней песни взмыл мотив счастливый.
 

1926

В ДОРОГЕ

 
                               …Далёко-далёко вокруг
Бежит, бежит, подернут синей дымкой, луг,
А ближе к полотну – чертополох, ромашки,
Полынь сухая, полоса цветущей кашки,
Мелькнул подсолнух, кем-то срезанный, на нем
Меж листьев пасынки оранжевым огнем
Горят, красуются. А вон синюк, что летом
Заярье заливал голубоватым цветом,
Подсох и полинял, и редкая пчела
Сюда уж залетит из дальнего села.
Там, где кончается стерня, покрыта пылью,
Отцвел купавник, лишь торчат одни будылья.
Рыжеет донник вдоль бахчи. А вон курень
Из камыша и разных веток, целый день
И ночь, поставленный на взгорке одиноко,
Вовсю глядит, прищурив старческое око,
И дыма ниточка висит над ним…
 
 
Летит локомотив сквозь эти все картины,
Чумазый машинист торчит в окне кабины,
На рельсы смотрит, а порою бросит взгляд
На груды угля, руд, а вот уже летят,
Проносятся луга, щетинистые нивы,
Мелькают хутора, вкруг них – черешни, сливы,
Течет петлистая тропа туда, где вширь
Долина разлеглась. Какой глубокий мир!
Вон стайка пастушков мелькнула у проселка —
Затеяли игру, а по отаве колкой
Вольготно разбрелось десятка два телят,
И светом, и теплом от белых веет хат.
Еще местами, продлевая жизни сроки,
Букашки греются на слабом солнцепеке —
Сонливо, неподвижно, без былых забот.
Вдруг солнца луч серебряно блеснет
На тонкой паутинке. А на ней листочек
Колеблется без ветра – жизнь продлить ли хочет
Иль жаль ему осенних этих дней?..
 

1926

В СВЯТЫХ ГОРАХ

1

 
Вновь дождь, гроза. Гонимые ветрами,
Столбы дождя проносятся дворами,
О стены бьются, словно тени тех,
Кто под грозой в земле уснул навек,
Как будто привидения с подгорья
Пришли проведать старое подворье.
Собор – во тьме, зарос бурьяном двор,
И вслед дождю ушли, рыдая, с гор.
 

2

 
Были эти врата святыми,
Благовестье плыло над ними,
И встречал прихожан и калик
Николая святого лик.
 
 
А теперь он глядит сердито,
Грудь осколком насквозь пробита.
В птичьей наследи борода,
Висит криво, как той Байда[16]16
  В украинском народном творчестве Байдой прозвали одного из основоположников Запорожской Сечи гетмана Дмитра Вишневецкого. Он был пойман турками и подвешен в Стамбуле острым крюком под ребро.


[Закрыть].
 
 
К непогоде кричат вороны.
Со святых когда-то ворот
Чудотворца слышатся стоны.
Вышел сторож и не поймет:
Может, с кем-то что приключилось.
«М-м… Это ты?! А мне-то помстилось,
Будто кто-то меня зовет!..»
Дед в сторожке глаз не сомкнет,
Снова чудится: издалече
До него доносятся речи,
Голос слышится у ворот.
 

3

 
Старый ключник, сколько ты видел
Разных людей! Сколько мимо тебя
За все годы прошло богомольцев —
Темных-темных, как туман, как ночь!
Камень тяжелый стерт на порогах,
И до дыр процелованы все иконы,
И пощерблены колокола, что звали
На молебен – утренний, дневной, вечерний!
 
 
О чем ты думаешь, что ты шепчешь,
Когда приходится видеть огни
В высоких стрельчатых окнах собора
Или в шумном комсомольском клубе?
 
 
Утро. Выходит сторож. От дрожи
Плечами поводит – парок изо рта.
«Что ж, не спи, Николай. Быть может,
Ты уже не того… Ведь проходят года —
И зарастают святые врата».
 

1929

ВЕСНА 1930-го

 
Весною повеяло на земле.
Слякоть. В умах брожение.
Слов не слыхали таких в селе:
«Засев кампания», «обобществление».
В тумане густом не видна дорога,
И зыбятся лужи почти у порога,
И встает стихиею с хуторов
Лошадиное ржание, стоны коров.
 
 
Над степью – ветры, грай воронья,
Обсели галки скирды прошлогодние.
Все крепче, настойчивей день ото дня
Унылые слышатся в роще мелодии.
Воют в верхушках монгольским гулом,
И хутор в яру прилепился аулом,
Словно бы слушает, к ниве припав,
Скачущий топот далеких лав.
 
 
Словно бы вслушивается, как река
Ручьями полнится мутно-бурливыми,
И не таят ли грозу облака,
Зловеще синеющие над обрывами;
Как трава шевелит в земле корешками,
Как столбы телефонные над большаками
Протяжно-тревожно гудят с утра,
Разнося беспокойство на хутора.
 
 
Все чаще сходятся в круг деды,
Над новостью маракуют каждою,
И смолят махру, и цебарки воды
Выпивают с жестокой жаждою,
И спорят в хате, как порох, пылки,
Озабоченно скребут затылки,
Толкуют, как знают, и вкось и вкривь,
Слово неслыханное – коллектив.
 
 
А ветер гудит день и ночь напролет,
Моросью хлещет, ночами ненастными
Слышно, как в вязких загонах скот
Ревет, мычит над пустыми яслами.
Измучила грязь, бескормица – то-то
Рогами поднять норовит ворота.
Ревут из хлева, ревут со двора,
Как будто бы всех торопят: пора!
 
 
Паруса голубые тумана с утра
Ввысь поднимают хутора и слободы.
Ожили кузницы. Местные мастера
На шины натягивают свежие ободы,
Бороны чинят. И слышно повсюду,
Как новости вызнать не терпится люду:
«Ты из какой же артели?»
                                          «Из такой-то!»
                                                                    «А!»
Весна, весна…
 

1930

ЛУКА

 
От куч назема ручейки берут начало.
Вверху фурчит вертушка. Над водою талой —
Гусей негромкий крик, концы усталых крыл
Вот-вот черкнут о крышу хаты. Мутный ил
Вода ворочает в яру, а ветер влажный
Уносит в степь коровий мык и рев протяжный
Из хлева приоткрытого – на запах первых трав.
Тепло сереет сад. Лука, у двери став
И опершись на палицу, с обувки комья глины
Счищает медленно. Нет-нет и бросит длинный
Взгляд через огород – туда, аж вон туда,
Где с дальних косогоров схлынула вода,
Где пашня солнца ждет, весеннего пригрева.
Жена зерно триеровала для посева,
И вот вернулась и в хлевок для кур зашла,
Где солнышки яиц из каждого угла,
Из каждого гнезда сияют – просто диво! —
И душу радуют хозяйке хлопотливой.
«Уж скоро сеять, а у нас нехваток – страх.
В сельмаг их отнесу, куплю тебе рубах
Зефирных, чтоб в степи не мок от поту.
Ну, пообедаем – и снова за работу!»
 
 
Уж в хате звякает посуда, а Лука
Стоит, задумался. Еще б хоть два денька
Таких погожих – и весь год не знать бы горя.
Вовнутрь не хочется и уходить с подворья,
Вот так стоял бы тут и слушал дотемна,
Как ветровей поет: весна, весна, весна…
 

1939

ХУДОЖНИК

 
Внизу – песок и щебень, там и сям
Потеки извести на стенах, а вверху,
Под самым куполом, на подмостях лесов,
Стоит художник.
                           «Сотворенье мира»
Доканчивает, образ Саваофа
Со столяра выписывает кистью.
 
 
А между тем внизу со свитой гетман
Остановился. Приложив ладони
Ко рту, кричит наверх: «Эй, богомаз,
Как продвигаются дела?» И тот на миг
Склоняется и смотрит вниз, как будто
На дно колодца. И – опять за кисть.
Тут гетман, полы подобрав, по шаткой,
Скрипучей лестнице полез наверх,
Кряхтя и щуря глазки от сиянья
Небесного… «Мне кажется, творец…
Уж слишком, так сказать, простонародный…»
Тогда художник гетману учтиво
Ответствовал: «На то он и творец,
А не бездельник!..»
                             Вновь макает кисть,
Кладет мазок, за ним другой. А гетман,
Ответу удивившись, шаг за шагом
Спускается с шатучего помоста
В потемки, вниз, где свита ожидает
Низкопоклонная, спускается неспешно
И думает без гнева, отстраненно,
Что все в руках его, полки и сотни,
И жизнь, и смерть – и только почему-то
Он и безвластный тут, и как бы лишний…
 

1939

ЧЕРЕПОЧЕК

 
В песке валяясь посреди двора,
Едва заметный глазу черепочек
Подал свой голос. Этот голосочек
Могла подслушать только детвора.
 
 
Из дырочки, не больше, чем от шила,
Лилася песенка. Среди людей
Немногим было знать, какая в ней
Таилась удивительная сила.
 
 
Спросили в школе: что за черепок?
В учебниках о нем – ни сном ни духом.
И даже музыкант с тончайшим слухом,
Увы, ни звука услыхать не смог.
 
 
Взял Ларион – он голубей как раз
Прогуливал предзвездною порою,—
Приставил к уху – брызнул свет из глаз,
Как будто песенка, что в мир лилась,
Его сильней роднила с высотою.
 
 
Так было, видимо, во все века:
Для тех, кто в окруженье ежедневном
Мог слышать глас пустого черепка,
Весь мир звучит органом сладкопевным.
 

1939