Текст книги "Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (СИ)"

Автор книги: Лена Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 16

16

МАРЬЯМ

Взгляд Мурада прожигает во мне дыру размером с кратер вулкана. Взгляд Патимат, наоборот, пытается склеить меня обратно, слепить из меня идеальную невестку, спасительницу рода Хаджиевых. Я зажата между этими двумя жерновами и, не выдержав напряжения, выбираю самый идиотский из всех возможных вариантов защиты.

Истерический смешок вырывается из моего горла. Сначала тихий, как писк мыши, но он быстро набирает силу, превращаясь в полноценный, безудержный хохот. Я смеюсь до слёз, до колик в животе и нехватки воздуха. Сгибаюсь пополам, упираясь руками в колени, потому что стоять на ногах нет никаких сил.

– Что с ней? – обеспокоенно бормочет Патимат.

– Нервное, – бросает Мурад со знанием дела.

Выпрямляюсь, вытирая рукавом выступившие слёзы.

– Нервное? Мурад Расулович, это не нервное, это апофеоз безумия! Вы предлагаете мне… что? Выйти за вас замуж? За вас? Человека, который меняет женщин чаще, чем я меняю фильтры для воды на кухне? Я три года выслушивала ваши жалобы на «серьёзные отношения», бронировала столики для свиданий с девушками, чьи имена вы забывали к утру, и отшивала их, когда они становились слишком навязчивыми. И теперь вы предлагаете мне стать одной из них? Официальной, с печатью в паспорте?

Когда я выпаливаю фразу про забытые имена, его челюсть едва заметно напрягается. На миг его непроницаемая маска даёт трещину, и я вижу что-то похожее на укол совести. Но видение исчезает так же быстро, как и появилось.

Я размахиваю руками, пытаясь донести всю абсурдность ситуации, и слова вылетают сами собой, звеня от возмущения.

– У меня есть план, понимаете? План! Кондитерская, жизнь без начальников-самодуров! В этом плане нет пункта «фиктивный брак с собственным боссом ради спасения его внезапно появившихся детей». Это даже не мелкий шрифт, этого пункта просто не существует во вселенной!

Мурад слушает меня с невозмутимостью гранитной скалы. Когда мой праведный гнев иссякает, он делает шаг вперёд.

– Я всё понимаю, Марьям. Твой план. Твоя мечта. Так давай заключим сделку.

Он мгновенно переключается в режим безжалостной акулы бизнеса.

– Ты даёшь мне год официального брака. Создаёшь для суда идеальную картинку счастливой семьи. Помогаешь мне выиграть опеку. А я… – он делает паузу, – я покупаю тебе твою кондитерскую, сразу после того, как мы выиграем суд. Не кредит или аренда. Покупка. Помещение в центре города, полностью оборудованное по последнему слову техники. Считай это инвестицией.

От его предложения в груди всё замирает. Внутри всё сжимается в комок из предательского желания и жгучего стыда. Моя мечта, вот она, протяни руку. Но какой ценой? Он предлагает мне мою мечту на блюдечке с золотой каёмочкой. Искушение настолько велико, что я физически его ощущаю. Оно сладкое, как карамель, и такое же липкое.

Но моя гордость, закалённая годами экономии на всём, орёт благим матом.

– Я не беру подачки, – чеканю, глядя ему прямо в глаза.

– Это не подачка, – он не отступает. – Это бизнес. Или, если тебе так будет проще, считай это твоей официальной зарплатой с очень большой премией за особо вредные и опасные условия труда. Согласись, работа со мной и моей семьёй требует серьёзной доплаты за моральный ущерб.

– Какие милые, – умилённо всхлипывает Патимат. – Уже семейный бюджет обсуждают. Прямо как мы с его покойным отцом. Я хотела шубу, а он мне корову купил. Говорил, инвестиция выгоднее.

Мы оба игнорируем её комментарий. Наша дуэль в самом разгаре.

– Вы не понимаете! Дело не в деньгах! Дело в принципе! Я хочу добиться всего сама! – выпаливаю с надрывом.

– А кто сказал, что ты будешь не сама? – парирует он. – Я дам тебе стартовый капитал, а управлять бизнесом будешь ты. Сама. Это просто ускорит процесс. Вместо десяти лет ты получишь свою мечту ближайшее время.

В этот момент из-за угла появляется крошечная фигурка в розовой пижаме. Амина стоит, сонно потирая глаза и прижимая к себе одноухого плюшевого мишку. За ней, как тень, маячит серьёзный Артур.

– Марьям? – раздаётся тонкий и неуверенный голосок Амины. – Ты уходишь?

Все мои аргументы, принципы и вся моя гордость рассыпаются в пыль. Я смотрю на этих двух потерянных малышей, которые смотрят на меня с отчаянной надеждой.

– Мы слышали, как вы кричали, – тихо добавляет Артур. – Мы не хотим, чтобы ты уходила.

Амина делает несколько шагов и крепко обнимает мою ногу. Её тёплая щека прижимается к моей брючине.

– Останься, пожалуйста, – шепчет она. – Останься с нами.

Бастионы моей защиты рушатся с оглушительным грохотом. Я проиграла. Нет, не Мураду. Этим двоим.

Медленно опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне с детьми. Глажу Амину по растрёпанным волосам.

– Я не уйду, солнышко. Никуда я от вас не денусь.

Поднимаю взгляд на Мурада. В его глазах больше нет ни холода, ни расчёта. Только облегчение.

– Хорошо, – выдыхаю. – Я согласна, но на моих условиях.

Встаю, отряхиваю колени и решительно направляюсь к журнальному столику. Из сумки я достаю свой любимый розовый блокнот и ручку. На чистом листе начинаю быстро строчить пункты.

– Пункт первый. Личные границы. Физические и эмоциональные. Нарушение карается штрафом в размере тысячи рублей, – бормочу, выводя буквы. – Пункт второй. Моё личное время с двадцати одного до двадцати трёх часов. Нарушение карается обязательной дегустацией моих самых смелых кулинарных экспериментов без права на отказ. Пункт третий. Никаких «дорогая», «милая» и «жена» вне публичных мероприятий, требующих этого маскарада. За каждое слово отдельный штраф. Деньги пойдут в фонд защиты выпечки от несанкционированного поедания.

Мурад наблюдает за мной с нечитаемым выражением лица, скрестив руки на груди. Патимат исчезает с поля зрения, а затем возвращается с тарелкой осетинского пирога и стаканом воды. Она ставит всё это рядом со мной на столик.

– На, дочка, подкрепись. Мозговая деятельность требует калорий. Особенно когда с таким упрямым ослом, как мой сын, договариваешься.

Коротко наклоняю голову в знак благодарности и отламываю кусочек пирога, продолжая писать.

– Пункт четвёртый. Отдельные спальни. Не обсуждается. Попытка проникновения на мою территорию после отбоя приравнивается к объявлению войны.

Заканчиваю список и протягиваю ему блокнот.

– Подписывайте.

Хаджиев берёт блокнот. Пробегает глазами по моим требованиям, и на его лице мелькает тень улыбки. Он берёт ручку и ставит размашистую, уверенную подпись внизу страницы.

Затем возвращает мне блокнот, но не отпускает мою руку. Его пальцы накрывают моё запястье. Медленно, демонстративно, он наклоняется и касается губами того самого места, где бешено бьётся мой пульс, выдавая меня с головой. От этого лёгкого, но обжигающего прикосновения по всему телу пробегает электрический разряд. Кожа вспыхивает жаром, а внутри всё замирает.

Он поднимает глаза, и в их тёмной глубине вспыхивают озорные, опасные огоньки.

– Я обожаю нарушать правила, Марьям. Особенно те, в которых прописаны штрафы.

Глава 17

17

МАРЬЯМ

Просыпаюсь в тишине гостевой спальни, без сна глядя в белый потолок, который будто бы отражает мои хаотичные мысли. На запястье до сих пор горит фантомное прикосновение его губ, а пульс выбивает безумный ритм, словно не понимая, что вчерашнее представление давно закончилось. Официальная невеста. Я – Марьям Петрова. Это звучит не как начало красивой сказки, а скорее как название дешёвого романа или, что ещё хуже, диагноз из учебника по психиатрии.

Мурад, разумеется, уже на ногах. Он входит в мою временную келью без стука, будто это его законное право. В руках у него две чашки, а сам он одет в идеально выглаженную рубашку и строгие брюки. На его лице ни тени смущения. Словно и не было вчерашнего яростного спора и отчаянного контракта на салфетке.

– Доброе утро, невеста, – бросает он с кривой ухмылкой, ставя одну чашку на прикроватную тумбочку. Крепкий аромат свежесваренного кофе наполняет комнату, отрезвляя. – Пьём и выезжаем. Грузчики уже ждут. Наша операция «Счастливая семья в новом гнёздышке» стартует через тридцать минут.

Я смотрю на него поверх одеяла, силясь придать лицу непроницаемое выражение. Для него это просто следующий пункт бизнес-плана. А я всю ночь пыталась стереть из памяти жар его дыхания на своей коже. Бесполезно.

Мы входим в новый дом, где пахнет краской и каждый шаг отдаётся гулким эхом. Белые стены, панорамные окна, комнаты с уже расставленной мебелью. Идеальная сцена для нашего грандиозного спектакля. В этот спектакль и врывается моя жизнь, небрежно упакованная в разномастные картонные коробки.

Двое грузчиков, суровые мужчины по имени Фёдор и Семён, с деловитым видом начинают заносить мои пожитки.

– Куда ставить «Кухня»? – басит Фёдор.

– На кухню, – отвечаю очевидное.

– А коробку с надписью «Очень важное, не кантовать»?

Внутри всё холодеет. Там моя коллекция форм для выпечки и раритетное издание «Книги о вкусной и здоровой пище» 1952 года.

– В столовую. И очень, очень осторожно! – почти кричу.

Мурад наблюдает за этим с видом полководца, обозревающего поле боя. Его вещи, упакованные в одинаковые фирменные кофры с монограммами, уже аккуратно расставлены по периметру главной спальни. Беспорядок в этот идеальный мир вношу только я. Через час дом превращается в лабиринт из коробок. Фёдор и Семён, очевидно, решили, что сортировка это для слабаков.

– Мурад Расулович, – раздаётся мой вкрадчивый голос из его будущей гардеробной. – Не думаю, что ваши костюмы оценят соседство с моим планетарным миксером. И я почти уверена, что ваш заводной механизм для часов не подружится с моей коллекцией формочек для печенья в виде динозавров.

Хаджиев заходит в комнату и застывает. Посреди его царства идеального порядка стоит моя коробка с кухонной утварью. Он открывает другой кофр, с его монограммой, и на свет появляется мой потрёпанный розовый блокнот. Его лицо медленно вытягивается.

– Грузчики, – произносит сдержанно, и я слышу в его голосе металл. – Я им заплатил за переезд, а не за создание инсталляции на тему «Творческий беспорядок».

Но настоящий апогей случается в гостиной. Пока мы с Мурадом пытаемся разграничить наши вселенные, дети занимаются исследованием новых территорий. Амина, как самый любопытный первооткрыватель, добирается до полураскрытой коробки с моей одеждой. Внезапно она извлекает оттуда нечто кружевное, ажурное и определённо не предназначенное для детских глаз. Мой лучший комплект нижнего белья, купленный на распродаже год назад для поднятия самооценки и ни разу не надетый.

Амина с неподдельным восторгом поднимает это сокровище над головой.

– Папа, смотри! Какая красивая тряпочка! Это для принцессы?

Застываю, словно всё вокруг замедляется, а время перестаёт существовать. Мурад, только что делавший глоток кофе, вдруг издаёт странный хриплый звук, похожий на отчаянный вздох утопающего, и в следующий миг тёмная жидкость с брызгами устремляется на идеально белую стену, оставляя на ней уродливое пятно.

Пулей срываюсь с места, выхватываю у Амины ажурный трофей и запихиваю его обратно в коробку. Кровь бросается в лицо, опаляя кожу.

– Всего лишь салфетка, солнышко. Очень ценная. Для особых случаев, – лепечу первое, что приходит в голову.

Амина смотрит на меня с сомнением.

– Но у неё дырочки…

Мурад, откашлявшись и придя в себя, смотрит на меня с дьявольским блеском в глазах. На его губах появляется та самая ухмылка, от которой по рукам пробегает дрожь. Он подходит ближе и говорит тихим, вкрадчивым голосом, чтобы дети не слышали.

– Петрова, а ты полна сюрпризов. Никогда бы не подумал, что за твоими строгими блузками скрывается такой... стратегический запас.

Смотрю на него так, что, кажется, могу прожечь дыру. И замечаю, как он отворачивается, быстро проводя рукой по шее. Ага, попался. Его хвалёное хладнокровие дало трещину. Мурад не просто шутит. Он заинтригован. И это пугает меня ещё больше.

Вечером, когда грузчики уезжают, Артур подходит к двери моей новой комнаты. Он смотрит на меня своими не по-детски серьёзными глазами.

– Я буду спать здесь, – заявляет, указывая на коврик перед моей дверью.

– Зачем, милый? У тебя есть своя комната.

– Я буду вас охранять от папы, – с обезоруживающей серьёзностью поясняет он.

Что-то тёплое и нежное ворочается в груди. Этот маленький, отважный мужчина готов защищать меня от собственного отца. Видимо подслушивали вчера наш разговор о контракте... Присаживаюсь перед ним на корточки.

– Спасибо, мой защитник, но я думаю, что справлюсь. Папа сегодня очень устал, он не будет хулиганить. Договорились?

Не успеваю я закрыть дверь, как на пороге, словно ураган, возникает Патимат. Она вернулась от сестры, нагруженная сумками с едой и неиссякаемой энергией.

Она начинает носиться по дому, раздавая указания, распаковывая контейнеры и развешивая в проходах узелки с травами и синие бусины.

– От сглаза вешаю, – поясняет, прикрепляя очередной оберег над дверью в гостиную. – Чтобы любовь в доме была и злые языки отсохли.

Патимат бросает на Мурада такой взгляд, что я понимаю: под «злыми языками» подразумевается не только Тимур Осипов, но и все бывшие и, не приведи Всевышний, будущие пассии её сына.

Когда она доходит до двери моей спальни, то достаёт самый большой оберег.

– А сюда – самый сильный! – заявляет, вешая его на ручку. – От дурных мыслей! Особенно от мужских дурных мыслей!

Патимат поджимает губы и смотрит на Мурада так, словно он главный кандидат на проклятие. Мурад демонстративно закатывает глаза. Я же отворачиваюсь, чтобы скрыть вспыхнувший румянец.

Наконец, ближе к ночи, измотанная до предела, я добираюсь до своей комнаты. Моя личная территория. С наслаждением закрываю дверь на замок и прислоняюсь к ней спиной, выдыхая. Пункт четвертый контракта выполнен. Отдельные спальни.

И в этот момент я понимаю, что стена, смежная с комнатой Мурада, вибрирует. С той стороны раздаётся покашливание. Замираю, прислушиваясь. Внезапно раздаётся шум воды. Он принимает душ.

Я стою, как вкопанная, не в силах пошевелиться. И тут до меня доносится ещё один звук. Он поёт. Тихо, немного фальшиво, но с чувством. Старую, до смешного нелепую песню.

– Надежда – мой компас земной… А удача – награда за смелость…

Мурад Хаджиев. Акула бизнеса. Циник и плейбой. Стоит под душем и поёт советский хит про Надежду. Мысли в голове путаются. Почему именно эта песня? Неужели этот циник на что-то надеется? Что наш безумный план сработает? Или это просто случайность, а я уже схожу с ума, ища тайные знаки в его фальшивом пении?

Стою, прижавшись ухом к прохладной стене, и слушаю этот до смешного интимный, домашний концерт. Воображение рисует картины, от которых по телу разливается жар. Пульс стучит в висках, отдаваясь гулом в ушах, а в голове звучит одна-единственная, настойчивая мысль.

Мне начинает отчаянно хотеться, чтобы наш контракт оказался просто филькиной грамотой.

Чур, Марьям, чур! Похоже мне требуется ещё один оберег...

Глава 18

18

МУРАД

Утро в новом доме обрушивается на меня хаотичным наслоением звуков. Где-то наверху с энтузиазмом хлопает дверь, по лестнице проносится дробный топот детских ног, а с кухни доносится ритмичный, медитативный стук ножа о разделочную доску. С трудом разлепляю веки. Потолок с деревянными балками кажется чужим. Воспоминания о вчерашнем вечере накатывают тяжелой волной. Мой спонтанный сольный концерт в душе под аккомпанемент Пахмутовой теперь кажется верхом тактического провала. Надеюсь, у этого дома стены толще, чем моя выдержка, иначе мой авторитет сурового босса окончательно похоронен под бессмертными аккордами «Надежды».

Спускаюсь вниз. Яркое солнце заливает гостиную через панорамные окна, выходящие в сад. Выхожу на просторную деревянную террасу и, щурясь, вдыхаю свежий, влажный воздух, пахнущий мокрой землей и прелыми листьями. Наш участок – это пока еще дикий кусок природы: несколько старых яблонь, раскидистый дуб и газон, который отчаянно нуждается в стрижке.

Марьям уже накрыла на стол. Она стоит ко мне спиной, у решетки террасы, и смотрит на просыпающийся сад. На ней трикотажные штаны и футболка. Безразмерная ткань сползает с одного плеча, обнажая линию ключицы и нежную, чуть тронутую утренним солнцем кожу. Ее русые волосы собраны в высокий небрежный пучок, и солнечные зайчики прыгают по выбившимся золотистым завиткам на ее шее.

Во рту мгновенно становится сухо. Ловлю себя на том, что задержал дыхание, разглядывая гитарный изгиб ее талии и то, как ткань футболки обрисовывает округлость бедер. Черт. Три года она сидела в моей приемной и я смотрел сквозь нее, видя лишь эффективную рабочую единицу. Какой же я был идиот.

– Доброе утро, Мурад Расулович, – оборачивается, даже не глядя в мою сторону. Словно у нее на затылке радар, настроенный на мой взгляд. – Кофе готов. Сырники на столе. Дети уже поели и ушли исследовать дом и двор. Артур заявил, что ищет место для строительства штаба.

Сажусь за плетеный стол, вдыхая убийственный аромат ванили и свежего какао. На тарелке возвышается горка идеальных круглых сырников, щедро политых сметаной и украшенных веточкой мяты.

– Выглядит съедобно, Петрова, – ворчу, стараясь придать голосу привычную строгость.

– Это комплимент или попытка начать утро с выговора? – она садится напротив, подтягивая одну ногу к груди и обхватывая колено руками. – Кстати, об обеде. Я планирую запечь курицу. Детям нужно нормальное питание, а не ваши ресторанные изыски с тремя каплями трюфельного масла на тарелке.

Внутри меня что-то щелкает. Какой-то дурацкий мальчишеский азарт.

– Никакой курицы, Марьям. Сегодня обед готовлю я. Мы устроим образцово-показательный семейный день. Своего рода репетиция перед возможным визитом опеки. Я заказал продукты премиум-класса. Будет домашняя паста.

Марьям медленно подносит чашку к губам, и ее серо-голубые глаза подозрительно блестят от смеха.

– Вы? Пасту? Руками? Мурад, вы же осознаете, что тесто – это живая субстанция? Оно чувствует страх и неуверенность, а еще оно требует терпения, которого у вас меньше, чем у Амины перед витриной с игрушками.

Ухмыляюсь, наклоняясь к ней через стол.

– Петрова, тесто, как и мои самые упрямые конкуренты, в конечном итоге подчинится. Это всего лишь вопрос правильного давления и верной техники.

Она замирает с чашкой у самых губ. Легкий румянец заливает ее щеки.

– Боюсь, с некоторыми субстанциями, Мурад Расулович, ваша знаменитая техника «взять нахрапом» не сработает, – ставит чашку на блюдце с негромким звоном. – Тут нужна нежность и тепло рук. Сомневаюсь, что это есть в вашем арсенале.

Вижу, как у нее порозовели не только щеки, но и нежная шея под тонкой тканью футболки.

– Наблюдай и учись, – отрезаю, с триумфом вонзая вилку в нежнейший, тающий во рту сырник.

К полудню кухня, сверкающая хромом и холодным мрамором, превращается в зону боевых действий. Продукты привезли. Я стою посреди этого великолепия, затянутый в нелепый фартук с надписью «Лучший Босс всех времён и народов», который Марьям подсунула мне с самым невинным видом. Мука повсюду. Она на моих руках по локоть, на моих дорогих черных домашних штанах и, кажется, даже на ресницах. Комок теста упорно отказывается превращаться в эластичный шар. Вместо этого он предпочитает прилипать к моим пальцам, к столешнице и к скалке с упорством осьминога.

– Папа, ты похож на привидение! – Амина залетает на кухню и с восторгом хлопает ладошками по столу, поднимая в воздух целое облако белой пыли.

Артур заходит следом. Он останавливается у входа, скрещивает руки на груди, копируя мой любимый жест, и молча наблюдает за моими попытками отодрать кусок липкой массы от скалки. В его серьезном взгляде столько взрослого сочувствия, что мне хочется провалиться сквозь итальянский керамогранит.

– Мурад Расулович, может, признаете техническое поражение? – Марьям опирается локтями о кухонный остров, и ее плечи подрагивают от сдерживаемого смеха. Маленькое пятнышко муки на кончике ее носа делает ее до невозможности милой. – Ваше тесто выглядит так, будто оно пытается поглотить кухню и взять вас в заложники.

– Я никогда не сдаюсь, – цежу сквозь зубы, совершая очередной отчаянный рывок скалкой.

Марьям подходит ближе, вытирая руки о полотенце.

– Дайте я покажу. Иначе дети останутся голодными до вечера.

Она тянется через меня к миске с мукой, и я резко поворачиваюсь, чтобы освободить ей место. Мы сталкиваемся. Я оказываюсь прижат спиной к столешнице, она упирается ладонями мне в грудь, чтобы удержать равновесие. Вокруг нас взмывает облако белой муки, оседая на ее волосах, ресницах, моих плечах. Время замирает.

Ее ладони, горячие и обжигающие даже сквозь тонкую ткань футболки, словно оставляют следы на моей коже, заставляя сердце биться быстрее. Ее глаза расширены, губы слегка приоткрыты, и это крошечное расстояние между нами кажется нестерпимым, почти болезненным. В воздухе витает ее аромат – ванили, муки и нежной сладости, которая кружит голову и лишает всякого самообладания. Ее взгляд, на мгновение задержавшись на моих губах, словно притягивает меня к ней ещё сильнее.

– Что вы делаете? – звонкий голос Амины разбивает момент вдребезги.

Марьям отскакивает от меня, словно обжегшись. Ее щеки пылают.

– Учу вашего папу основам кулинарии, солнышко, – ее голос звучит чуть сдавленно. – Это... сложный процесс.

Артур смотрит на нас с непроницаемым выражением лица. Слишком умный для своих шести лет.

Следующие полчаса проходят в напряженном молчании. Марьям берет тесто в свои руки, и под ее ловкими пальцами оно послушно превращается в гладкий, эластичный шар. Я стою рядом, наблюдаю за движениями ее рук, за тем, как она уверенно раскатывает пласт, нарезает идеально ровные ленты. Наши пальцы периодически соприкасаются, когда я подаю ей инструменты или муку. Каждое случайное касание отзывается разрядом электричества.

В итоге обед все-таки получается. Кухня выглядит так, будто в ней взорвали мельницу, но на столе стоит триумф нашей совместной воли – тарелки с пастой. Дети едят с аппетитом. Амина увлеченно рисует томатным соусом на тарелке, а Артур вдруг замирает с вилкой на полпути ко рту и смотрит на меня.

– Сядь, – говорит коротко, глядя на меня.

– Я сейчас, Артур, только воды возьму.

– Сядь рядом, пожалуйста, – повторяет, решительно указывая вилкой на пустой стул между ним и Марьям.

Без возражений сажусь на указанное место. Мы сидим так тесно, что мое плечо касается плеча Марьям.

Год назад в это же время я закрывал многомиллионную сделку в Дубае, чувствуя себя королем мира. Сейчас я сижу заляпанный соусом, в дурацком фартуке, и ем пасту. И почему-то этот момент кажется в тысячу раз более значимым и настоящим.

Идиллию нарушает резкий звонок мобильного. Детектив. Извиняюсь и выхожу на террасу.

– Говори, – мой голос мгновенно становится деловым.

– Мурад Расулович, пришли результаты ДНК-теста, который вы заказывали в частном порядке. Вероятность вашего отцовства составляет ноль целых, ноль десятых процента. Дети не имеют к вам никакого биологического отношения.