Текст книги "Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (СИ)"
Автор книги: Лена Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки
Глава 1
1
МУРАД
Голова раскалывается так, будто внутри черепа поселилась не просто строительная бригада, а целый симфонический оркестр перфораторов, исполняющий вальс апокалипсиса. Вчерашняя вечеринка в клубе была эпической ошибкой.
Звонок в дверь врезается в сознание, как сирена пожарной тревоги.
Игнорирую. Может, рассосётся.
Звонок повторяется. Настойчивее. Будто кто-то исполняет на кнопке похоронный марш для моего мозга.
Приоткрываю один глаз. Часы на прикроватной тумбочке показывают 6:47. Воскресенье. Шесть сорок семь утра. Воскресенье.
Кто-то сейчас умрёт. Медленно и мучительно.
Звонок не прекращается. Кто-то буквально врос пальцем в кнопку, и этот кто-то, очевидно, бессмертный горец, решивший проверить свою удачу.
Сажусь на кровати, и комната совершает изящный пируэт. Ладно. Возможно, игристое после янтарного было не лучшей идеей. Или янтарное после игристого. Или всё вместе после коктейлей, которые подавала та блондинка.
Встаю, и пол приятно холодит ступни. Натягиваю первое, что попадается под руку – серые спортивные штаны, сиротливо валяющиеся на кресле. Футболка? Где-то была. Не важно. Сначала убью того, кто звонит, потом оденусь.
Иду к двери, стараясь не разбудить окончательно бригаду в голове. Нога цепляется за пустую бутылку из-под минералки, которую я вчера осушил в попытке предотвратить именно это состояние. Бутылка с пластиковым грохотом катится по идеальному паркету. Врезаюсь плечом в дверной косяк. Чёрт.
Звонок продолжается.
– Иду! – рычу, и собственный голос отдаётся такой болью в висках, что хочется лечь и умереть прямо здесь, в коридоре.
Резко дёргаю дверь на себя. Пытаюсь изобразить на лице самое грозное выражение, на которое способен, но левый глаз предательски дёргается. Готов испепелить взглядом любого курьера, соседа или идиота, который решил, что воскресное утро – отличное время для...
На пороге стоят двое детей.
Мальчик и девочка. Лет шести, может, семи. Одинаковые тёмные волосы, одинаковые карие глаза, одинаково испуганные лица. Двойняшки.
У мальчика на плече потрёпанный рюкзачок с выцветшим Человеком-пауком. Он стоит чуть впереди, загораживая сестру, и в этом жесте столько взрослой защиты, что у меня что-то сжимается в груди.
Девочка прячется за его спиной, прижимая к себе плюшевого мишку. Мишка грязный, с оторванным ухом, но она вцепилась в него так, будто это последнее, что у неё осталось в этом мире.
Моргаю. Один раз. Второй. Галлюцинации от похмелья? Вроде, не пил ничего такого.
Дети не исчезают.
– Вы… – голос хрипит. Прочищаю горло, пытаясь звучать солиднее. – Вы ошиблись дверью.
Мальчик не двигается. Молча протягивает мне конверт. Обычный белый конверт, немного помятый.
Беру его автоматически. Маленькая ладошка тёплая. Это мимолётное тепло обжигает мои пальцы сильнее, чем должно. Слишком живое на фоне холодного утреннего хаоса.
– Послушайте, дети, – стараюсь говорить мягче, хотя понятия не имею, как разговаривать с детьми. – Ваши родители, наверное, живут этажом ниже или выше. Это пентхаус, здесь…
– Мама сказала отдать тебе, – произносит мальчик тихим, но твёрдым голосом, без детской неуверенности.
Смотрю на конверт. Потом на детей. Потом снова на конверт. Вскрываю подрагивающими пальцами.
Внутри один лист бумаги. Почерк женский, аккуратный, но буквы пляшут, словно их выводили во время землетрясения.
"Мурад,
Ты, возможно, меня не помнишь. Мы встречались семь лет назад, пара ночей, ничего особенного для тебя.
Это Артур и Амина. Твои дети. Я больше не могу их защитить. Мне нужно исчезнуть. Если я останусь, он найдёт нас всех.
Прости, что так. Прости за всё. Я не знала, к кому ещё обратиться. Ты единственный, кому я могу их доверить.
Позаботься о них. Пожалуйста.
Залина"
Перечитываю записку. Ещё раз. И ещё. Буквы прыгают перед глазами, сливаясь в бессмысленное пятно. Кровь шумит в ушах, заглушая перфораторы в голове.
Залина. Залина. Пытаюсь выудить из памяти это имя. Семь лет назад. Владикавказ? Москва? Питер? Сколько их было, этих ночей, этих женщин, этих имён, которые я забывал к утру?
– Это какая-то шутка, – слышу собственный голос со стороны. – Розыгрыш. Кто вас подослал?
Девочка за спиной брата всхлипывает. Мальчик стискивает челюсти, и между его бровей залегает такая же упрямая складка, которую я каждое утро ненавижу в собственном отражении.
Сердце пропускает удар. Потом ещё один.
– Мама не шутила, – говорит он. – Она плакала, когда писала.
Мой взгляд невольно задерживается на его лице, изучая хищный разрез глаз, волевую линию подбородка и упрямую складку, пролегшую между бровей.…
Нет. Нет, нет, нет.
– Подождите здесь.
Бросаюсь к лифту. Жму на кнопку. Слишком долго. К чёрту. Лестница. Перепрыгиваю через ступеньки, влетаю в холл первого этажа. Консьерж, ветеран службы, даже не вскакивает, лишь приподнимает бровь.
– Мурад Расулович, что…
– Машина! Только что! Кто привёз детей? Женщина? Такси?
– Какие дети? – он смотрит на меня с искренним недоумением. – Я не видел никакой машины. Тишина с самой ночи.
Выбегаю на улицу. Утренний воздух обжигает голую грудь. Холод пробирает до костей. Оглядываюсь. Пусто. Ни одной машины у подъезда. Только дворник в оранжевой жилетке и пара ранних бегунов в парке напротив.
За поворотом мелькает что-то тёмное. Синее? Чёрное? Хвост уезжающего такси?
Босые ноги с громким шлёпаньем ударяются о холодный асфальт, острые камни больно впиваются в ступни. Заворачиваю за угол и замираю: передо мной тянется длинная, пустынная улица, окутанная тишиной и безмолвием..
Исчезла, как призрак.
Упираюсь ладонями в колени, пытаясь отдышаться. Сердце колотится так, что рёбра трещат. И дело не в беге.
Твои дети.
Эти два слова бьют в голову снова и снова.
Твои дети.
Медленно иду обратно. Консьерж провожает меня взглядом, полным профессионального сочувствия к богачам с похмельными причудами. Я с ним даже согласен.
Поднимаюсь по лестнице. Каждая ступенька как восхождение на Эверест.
Дверь в квартиру по-прежнему открыта. Двое детей стоят на пороге. Они не сдвинулись с места. Ждут.
Мальчик – Артур? – смотрит на меня. В его глазах нет детской наивности. Там что-то слишком взрослое для шестилетки.
– Ты не смог её догнать, – говорит он.
Молча киваю головой.
Девочка снова всхлипывает. Звук тихий, сдавленный, будто она изо всех сил старается не плакать.
– Ты правда наш папа?
Вопрос Артура бьёт под дых.
– Мама показывала твоё фото, – продолжает он, и я вижу, как дрожит его нижняя губа, хотя он изо всех сил старается выглядеть храбрым. – На телефоне. Говорила, что ты сильный и ты нас защитишь.
Не могу дышать.
– У нас теперь будет дом?
Маленькая девочка по имени Амина робко выглядывает из-за плеча брата, её тонкий голосок звучит так хрупко и нежно, словно паутинка, готовая порваться от малейшего дуновения ветра. В огромных карих глазах, до боли напоминающих мои собственные, которые я каждый день вижу в зеркале, отражается такая беззащитная надежда, что я невольно ощущаю, как земля уходит у меня из-под ног.
Амина начинает плакать. Крупные слёзы катятся по щекам, она утыкается лицом в грязный мех мишки и рыдает беззвучно, сотрясаясь всем телом.
– Тихо,– Артур неуклюже обнимает её за плечи. – Тихо, Минка. Не плачь. Мама сказала, всё будет хорошо.
Но его голос дрожит. Он сам готов разреветься, просто не позволяет себе. Держится за двоих.
Ему шесть чёртовых лет, а он уже научился быть сильным за двоих. Я знаю это чувство. Слишком хорошо знаю.
Дверь напротив открывается. Любопытное лицо соседки, Валентины Петровны, высовывается наружу. Глаза расширяются при виде картины: полуголый сосед-миллионер, рыдающий ребёнок и второй, с лицом ветерана всех войн.
А, вот и местное радио "Баба Валя FM" вышло в прямой эфир.
– Мурад Расулович, – начинает она тем особенным тоном, который предвещает сплетни на весь дом. – Это…
– Не ваше дело, Валентина Петровна, – голос, которым я разговариваю с подрядчиками, срывающими сроки, прорезается сам. Соседка захлопывает рот и исчезает за своей дверью.
Ноги дрожат, но держат.
– Внутрь, – повторяю. – Идите… идите к дивану. Садитесь.
Они послушно направляются в гостиную. Маленькие, испуганные, растерянные, словно птицы, сбившиеся с пути. Закрыв дверь на все замки, я остаюсь стоять в тишине, ощущая в своей ладони скомканный листок бумаги, который до сих пор крепко сжимаю.
«Позаботься о них.»
Я даже о себе позаботиться не могу после вчерашней тусовки. Какие, к чёрту, дети?
На моём дорогом итальянском диване из белой кожи, словно крошечные фигурки, сидят двое детей. Девочка, вся в слезах, прижимается к брату, который обнимает её одной рукой, а другой крепко держится за ремень рюкзака, будто это его единственная опора. Их взгляды пусты и испуганы, как у тех, чьи жизни только что обрушились под тяжестью чего-то невыносимого.
Понятия не имею, что с этим делать.
Так. Спокойно. Нужно решить проблему. Кто решает мои проблемы? Марьям. Она разгребает завалы с поставщиками, усмиряет налоговую и находит мне билеты на закрытые мероприятия за час до начала.
Дети. Это просто… новый вид завала. Очень маленький и плачущий.
Она справится. Она всегда справляется.
Внезапно в голове всплывает её образ. Не строгая помощница в деловом костюме, а что-то другое. У неё… добрые глаза. Она, наверное, знает, что делать с плачущими детьми. Не то что те модели из клуба, которые испугались бы даже тамагочи. Мысль настолько неуместная, что я мотаю головой.
Телефон слегка дрожит в моих руках, пока я пытаюсь набрать её номер. Один гудок сменяет другой, за ним следует третий, и сердце замирает в ожидании.
– Марьям, – голос срывается. – Мне нужна твоя помощь.
Пауза на том конце.
– НЕМЕДЛЕННО!!!
Глава 2
2
МАРЬЯМ
Телефон взрывается воплем в тот самый миг, когда я добираюсь до самой сладкой фазы сна. Той самой, где Тимоти Шаламе кормит меня круассанами на крыше парижского особняка, а внизу переливается огнями Эйфелева башня.
Тимоти исчезает. Круассаны тоже. Остаётся только противная вибрация, гуляющая по деревянной тумбочке.
Нашариваю телефон вслепую, роняю его на пол, чертыхаюсь. Свешиваюсь с кровати и наконец-то вижу имя на экране.
«Хаджиев М.»
Семь ноль три. Воскресенье.
Три года я работаю на этого человека. Три года отвечаю на звонки практически в любое время суток. Три года терплю его перфекционизм, его требовательность и его непоколебимую уверенность, что мир вращается вокруг его ресторанной империи.
Но звонок в семь утра в воскресенье? Он перешёл все границы.
– Марьям, – в его голосе хриплые, почти испуганные нотки. – Мне нужна твоя помощь.
Сажусь на кровати так резко, что в голове мутнеет. За три года Мурад Хаджиев ни разу не произнёс слово «помощь» в мою сторону. «Сделай», «организуй», «разберись» – сколько угодно. Но «помощь»?
– НЕМЕДЛЕННО!!!
Связь обрывается.
Смотрю на телефон. Потом на окно, за которым светлеет московское небо. Потом снова на телефон.
Что за...
Перезваниваю. Гудки. Один, два, три. Сброс.
Пишу сообщение: «Что случилось?»
Синие галочки. Прочитано. Ответа нет.
Откидываюсь на подушку и закрываю глаза. Может, это всё-таки сон? Может, Тимоти сейчас вернётся с круассанами, и всё будет хорошо?
Телефон снова вибрирует. Сообщение от Хаджиева: «ПРИЕЗЖАЙ. СРОЧНО.»
Капслок. Мурад Хаджиев пишет капслоком. Человек, который однажды уволил официанта за криво сложенную салфетку, использует капслок, как подросток в истерике.
Вселенная определённо дала сбой.
Выбираюсь из тёплого кокона одеяла и шлёпаю к шкафу. Что надевают, когда твой босс звонит в семь утра воскресенья и орёт «немедленно»? Деловой костюм? Пижаму? Бронежилет?
Останавливаюсь на джинсах и свитере. Если он вытащил меня из кровати ради какой-нибудь ерунды вроде пропавшей брони в ресторане, я хотя бы буду одета достаточно неформально, чтобы одним своим видом выразить недовольство.
Зеркало в ванной отражает существо, которое я отказываюсь признавать собой в такую рань. Волосы торчат в разные стороны, под глазами залегли тени, а на щеке отпечатался узор наволочки.
Просто восхитительно.
Собираю волосы в небрежный пучок, умываюсь ледяной водой и решаю, что макияж подождёт. Пусть видит, в кого превращает людей его «немедленно» в семь утра.
Такси приезжает через двенадцать минут. Водитель, пожилой армянин с пышными усами, бросает на меня сочувственный взгляд.
– Работа?
– Вроде того.
– В воскресенье? – он качает головой. – Начальники совсем совесть потеряли.
Не могу не согласиться.
За окном проносится ещё сонная Москва. Пустые улицы, редкие бегуны, дворники в оранжевых жилетах. Город только просыпается, а я уже мчусь чёрт знает куда, потому что Мурад Хаджиев не умеет справляться со своими проблемами сам.
Хотя... мысль несправедливая. Мурад всегда держит всё под контролем: он выстроил с нуля успешную сеть ресторанов, превратил семейные рецепты в многомиллионный бизнес и никогда не позволяет себе поддаваться панике.
Так почему же его голос дрожал?
Телефон снова вибрирует. Сообщение: «Ты едешь?»
«В такси. 15 минут.»
«Быстрее.»
Закатываю глаза. Быстрее. Конечно. Сейчас прикажу водителю нарушить все правила, потому что Его Величество изволит нервничать.
Но пальцы всё равно барабанят по колену. Тревога подтачивает изнутри.
Элитный жилой комплекс встречает меня привычным холодом мраморного холла. Консьерж при виде меня приподнимает бровь. За три года я бывала здесь достаточно часто, чтобы меня перестали спрашивать пропуск.
– Мурад Расулович... – начинает он с нотками любопытства и осуждения в голосе.
– Знаю, он меня ждёт.
Лифт поднимает меня на последний этаж. Двери открываются, подхожу к двери и замираю. Она не заперта. Захожу внутрь. Из квартиры не доносится ни звука.
– Мурад Расулович?
Первое, что бросается в глаза – беспорядок. Мурад Хаджиев, у которого даже пульт от телевизора лежит под определённым углом, допустил беспорядок. Пустая бутылка из-под воды валяется посреди коридора.
Иду в гостиную, и время останавливается.
На белоснежном итальянском диване, сидят двое детей. Мальчик и девочка, совсем маленькие, с одинаковыми тёмными волосами и огромными испуганными глазами. Девочка прижимает к груди потрёпанного плюшевого мишку. Мальчик обнимает её за плечи, защищая от всего мира.
А рядом с ними, на полу, сидит Мурад.
Мурад Хаджиев, мой босс, ресторатор года по версии Forbes, человек, перед которым трепещут и поставщики, и конкуренты, сейчас сидит на полу. На нём только серые спортивные штаны, босые ноги небрежно вытянуты, а лицо выражает такую безграничную тоску, что даже в драматическом фильме не встретишь ничего подобного.
Три года я видела его исключительно в броне дорогих одеяний, за которой он казался неприступной статуей. А сейчас передо мной просто мужчина. В серых спортивных штанах, которые опасно низко сидят на бёдрах. И я отчаянно пытаюсь не разглядывать рельеф мышц на его животе, который точно не должна замечать в семь утра воскресенья.
– Марьям, – выдыхает он с таким облегчением, что мне становится неловко. – Ты приехала.
– Ты сказал «немедленно», – отвечаю на автомате, от шока забывая об уважительном "Вы", не отрывая взгляда от детей. Так безопаснее.
Девочка смотрит на меня снизу вверх. В её глазах блестят слёзы, нижняя губа дрожит.
– Это... – начинает Мурад.
– Дети, – заканчиваю за него. – Я вижу, что дети. Вопрос в том, чьи они и почему сидят в твоей гостиной в семь утра воскресенья.
Мурад протягивает мне смятый листок бумаги, и я осторожно принимаю его, чувствуя, как внутри зреет странное предчувствие. Разглаживаю бумагу пальцами, взгляд скользит по строкам текста.
Читаю раз, другой, а потом ещё раз, словно пытаясь найти в словах что-то, что ускользает на первый взгляд.
– Какая-то шутка, – доносится мой собственный голос. – Розыгрыш? Скрытая камера?
– Я уже проверил, – Мурад проводит рукой по лицу. – Не шутка.
Смотрю на мальчика. На его упрямо сжатые губы, на складку между бровями, на волевой подбородок.
О боже.
– Ты... – поворачиваюсь к боссу. – Ты в самом деле...
– Я не знаю! – он почти кричит, но, поймав испуганный взгляд девочки, понижает голос. – Не знаю. Залина... я помню имя. Смутно. Семь лет назад, какая-то...
– Избавь меня от подробностей твоей бурной молодости.
Опускаюсь на корточки перед диваном, стараясь оказаться на одном уровне с детьми. Девочка инстинктивно прижимается к брату.
– Привет, – говорю мягко, голосом для кошек и напуганных стажёров. – Меня зовут Марьям. А вас?
Мальчик молчит, изучая меня настороженным взглядом.
– Артур, – наконец произносит он. – А это Амина. Моя сестра.
– Очень приятно познакомиться, Артур. И с тобой, Амина.
Девочка не отвечает, лишь крепче прижимает мишку.
– Вы, наверное, голодные? – спрашиваю. – Давно ели?
Артур переглядывается с сестрой.
– Вчера. Мама давала нам бутерброды.
В груди вспыхивает едкая смесь гнева и сочувствия. Уж не материнский ли инстинкт, о существовании которого я не подозревала?
– Так, – встаю и поворачиваюсь к Мураду, который всё ещё сидит на полу с видом человека, чей мир только что рухнул. – Ты. Встань. Умойся. Оденься. Я займусь завтраком.
– Марьям, я не понимаю...
– Мурад.
Замолкает. За три года я ни разу не называла его по имени. Всегда «Мурад Расулович» или формальное «вы».
– Сейчас не время для самокопания. Сейчас время для завтрака и горячего какао. Кризис подождёт.
Моргает, и медленно поднимается с пола. А я снова совершаю ошибку, позволив взгляду скользнуть вниз. Мышцы живота напрягаются, когда он встаёт. Серые штаны сидят на бёдрах так, что становится понятно: он не просто владеет ресторанами, он ещё и регулярно посещает спортзал.
Марьям, соберись. Дети смотрят.
Проходит мимо меня к спальне. Я улавливаю незнакомый запах вместо его обычного дорогого парфюма. Запах сна, лёгкого похмелья и чистой паники. Слишком интимный для семи утра воскресенья.
Ситуация кажется настолько нереальной, что я с трудом удерживаюсь от смеха: Мурад Хаджиев внимательно слушает мои слова, находясь у себя дома, словно я здесь главная.
Поворачиваюсь к детям. Они смотрят на меня с одинаковым выражением настороженного ожидания.
– Ну что, – улыбаюсь, – кто любит блинчики?
Амина поднимает голову от мишки.
– С вареньем? – её голос тоненький, почти шёпот.
– Конечно, или с шоколадом, если хотите.
– Мама делала с вареньем, – говорит Артур. – Из абрикосов.
Мать. Женщина, которая, собрав в охапку своих детей, привела их к дому практически незнакомого мужчины, и, оставив на пороге, исчезла из их жизни.
«Он найдёт нас всех», – написала она.
Кто этот «он»? От кого она бежала?
– Что-нибудь придумаем. Пойдёмте на кухню? – говорю мягко.
Артур помогает сестре встать с дивана. Амина не выпускает мишку, второй рукой цепляясь за брата.
Кухня Мурада напоминает съёмочную площадку кулинарного шоу. Огромная, сверкающая нержавеющей сталью, с островом посередине и техникой, о которой я могу только мечтать. И ни единой пылинки.
Приоткрываю дверцу холодильника и быстро пробегаю взглядом по полкам: яйца лежат в ячейках, рядом бутылка молока, поблёскивает пачка сливочного масла. Всё свежее, фермерское, с аккуратными этикетками, словно из рекламы.
Мука? Нахожу в шкафу запечатанную пачку.
Техника на миллион, а мука не распечатана. Какая ирония. И этот человек кормит пол-Москвы. Мои подписчики обрыдались бы от такого кощунства.
– Садитесь сюда, – указываю на высокие стулья у острова. – Можете смотреть, как я готовлю. Или помогать, если хотите.
Артур усаживает сестру на стул, потом забирается сам. Его ноги не достают до перекладины, и он болтает ими в воздухе.
Такой маленький. И такой серьёзный.
Начинаю смешивать тесто. Мука, яйца, молоко, щепотка соли, ложка сахара. Руки делают привычную работу, пока в голове крутится калейдоскоп мыслей.
Мурад Хаджиев – отец? Мысль настолько абсурдна, что в голове она звучит как насмешка.
– Ты работаешь на него?
Поднимаю глаза. Артур смотрит на меня изучающе, будто решает, можно ли мне доверять.
– Да, я его помощница. Уже три года.
– Помощница, – повторяет он. – Как секретарь?
– Вроде того. Я помогаю ему с работой. Организую встречи, решаю проблемы, слежу за расписанием.
– А он... он хороший?
Вопрос застаёт врасплох. Хороший ли Мурад? Он всегда требователен, без сомнения перфекционист до кончиков пальцев, и, насколько мне известно, ведет дела честно и порядочно. Но хороший?
– Он... справедливый, – говорю наконец. – И он держит слово. Если пообещает что-то, сделает.
Артур обдумывает мой ответ. Кажется, он немного расслабляется.
– Мама говорила, что он нас защитит.
Внутри что-то болезненно ёкает.
– Послушай, – откладываю венчик и смотрю ему в глаза. – Я не знаю, что произошло. Не знаю, почему ваша мама... почему всё так случилось. Но я обещаю, что мы разберёмся. Хорошо?
Он неуверенно соглашается.
Амина дёргает брата за рукав и что-то шепчет ему на ухо.
– Она спрашивает, можно ли мишке тоже блинчик, – переводит Артур.
– Конечно. Мишке обязательно достанется блинчик.
Амина улыбается. Слабо, едва заметно, но улыбается.
И в этот момент лёд внутри меня, который я так тщательно оберегала сарказмом и цинизмом, даёт трещину.
Наливаю тесто на разогретую сковородку. Первый блин, как водится, отправляется в утиль. Второй получается лучше. Третий – почти идеальный.
– Вау, – Артур вытягивает шею. – Ты умеешь переворачивать в воздухе?
– Хочешь посмотреть?
Подбрасываю следующий блин. Он совершает изящный пируэт и приземляется точно на сковороду.
Амина ахает. Артур смотрит на меня с откровенным восхищением.
– Круто!
– Мама научила, – вырывается у меня, и от этих слов першит в горле. – Когда я была чуть старше вас.
– А где твоя мама сейчас? – спрашивает Артур.
– Её больше нет.
Амина молча сжимает мишку в маленьких руках, прижимая его к себе так крепко, будто это единственное, что защищает её от всего мира.
За моей спиной раздаются шаги, заставляя меня резко обернуться.
Мурад стоит в дверях кухни. Он переоделся в тёмные джинсы и серый свитер, волосы влажные после душа. Выглядит почти нормально, если не считать растерянного выражения лица.
Никогда не видела его таким.
– Блинчики, – говорит он. – Пахнет...
– Хорошо?
– Как дома. В детстве, – в его взгляде мелькает что-то тёплое.
– Садись, – показываю на свободный стул. – Почти готово.
Он послушно садится рядом с детьми. Артур бросает на него настороженный взгляд. Амина прячется за мишкой.
Напряжение в воздухе можно потрогать.
– Значит, – Мурад откашливается. – Вы... вам нравятся блинчики?
Артур пожимает плечами.
– Мама делала.
– А... ваша любимая начинка?
– Варенье, – отвечает Артур. – Абрикосовое, но его тут, наверное, нет.
Мурад бросает на меня беспомощный взгляд. Великий ресторатор, покоритель бизнес-вершин, не знает, как разговаривать с шестилетками.
– Зато есть клубничный джем, – прихожу на помощь. – И шоколадная паста, и мёд.
– Мёд! – оживляется Амина.
– Мёд так мёд, – улыбаюсь.
Тянусь к верхней полке за глиняным горшочком. Настоящий, горный мёд, наверняка подарок от партнёров.
Свитер задирается, открывая полоску кожи на пояснице. Холодный воздух кондиционера касается спины, и я понимаю, что Мурад сидит как раз под тем углом, откуда всё это отлично просматривается.
Хватаю банку мёда и поспешно натягиваю свитер, стараясь скрыть смущение. Оборачиваюсь и замечаю, как он нарочито отводит взгляд в сторону, будто стараясь что-то скрыть. Щёки пылают от волнения, и я чувствую, как кровь приливает к лицу, выдавая мои эмоции.
Раскладываю блинчики по тарелкам. Дети набрасываются на еду так, будто не ели неделю.
Мурад встаёт, направляясь к холодильнику за водой. Я как раз поворачиваюсь от плиты с очередной порцией блинов.
И мы почти сталкиваемся.
Моя рука рефлекторно выбрасывается вперёд для равновесия и упирается в его грудь. Твёрдую, тёплую, прикрытую тонким свитером.
Секундная пауза. Оба замираем.
Поднимаю голову и встречаю его взгляд, который будто пронзает меня насквозь. Между нами витает сладкий аромат свежих блинчиков, и двое детей, притихших от страха, прижимаются друг к другу.
Моя рука случайно касается его груди, и я чувствую, как под ладонью бешено колотится его сердце. Осознавая это, я мгновенно отдёргиваю руку, словно прикоснулась к раскалённому железу.
– Извини.
– Ничего, – его голос срывается на хрип.
Мурад проходит мимо к холодильнику. Я стою, уставившись на сковородку, и пытаюсь унять дрожь в пальцах.
Что сейчас было?
Артур и Амина доедают свои порции, и на их лицах проступает умиротворение.
– Они похожи на тебя, – говорю тихо, чтобы дети не слышали.
– Я знаю, – он сглатывает. – Особенно Артур. Эта складка между бровями... у меня такая же была в детстве.
– Что ты собираешься делать?
Его взгляд цепляется за мой, в нём читается беспомощность и едва заметная мольба. Мурад Хаджиев смотрит на меня так, словно я его единственная надежда.
Если бы мне неделю назад сказали, что такое возможно, я бы рассмеялась.
– Понятия не имею, – признаётся он. – Марьям, я не знаю, что делать. Я с племянниками общаюсь раз в год на семейных праздниках. А тут...
– Твои дети.
– Мы этого не знаем наверняка, – он хватается за соломинку. – Может, ошибка. Розыгрыш. Какое-то мошенничество.
– Посмотри на него, – чуть наклоняю голову в сторону Артура. – Это не розыгрыш.
Мурад смотрит. Артур поднимает голову, встречается с ним взглядом, и между ними проскакивает незримая искра.
Или мне просто хочется её видеть.
– Нужно сделать тест ДНК, – говорит Мурад. – И найти Залину. И понять, кто этот «он», от которого она бежит.
– Согласна. Но сначала...
– Что?
– Сначала тебе нужно накормить их завтраком и дать им понять, что они в безопасности. Всё остальное подождёт.
Хаджиев открывает рот, чтобы возразить. Закрывает и снова открывает.
– Я не умею... – начинает он.
– Никто не умеет, пока не попробует.
– Ты умеешь.
– Я три года училась справляться с тобой. После этого шестилетки – лёгкая прогулка.
Моргает, и на его лице мелькает едва заметная тень улыбки, будто он пытается сдержать эмоции, но предательский уголок губ всё-таки выдаёт его настроение.
Он что, улыбнулся?
Нет, показалось.
– Марьям, – в его голосе появляются тёплые, непривычные нотки. – Спасибо, что приехала.
Отворачиваюсь к плите, чтобы он не видел, как предательский жар заливает мои щёки.
– Это моя работа.
– Нет, не твоя. Твоя работа – моё расписание и поставщики. А не... это.
– Тогда рассчитаешься со мной премией. За три года непрерывного стресса.
Он тихо фыркает, и в этом звуке слышится едва сдерживаемый смех.
– Я хочу ещё блинчик, – раздаётся голос Амины.
Оборачиваюсь. Она смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах больше нет того ужаса, который был вначале.
– Сколько угодно, милая.
Наливаю ещё теста на сковородку.
И думаю о том, что моё воскресенье пошло совершенно не по плану.
Совершенно.
