Текст книги "Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (СИ)"

Автор книги: Лена Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 25

25

МАРЬЯМ

Десять дней пролетают как один лихорадочный, безумный сон. Десять дней, в течение которых наш коттедж превращается в штаб-квартиру по организации мероприятия государственного масштаба. Десять дней, за которые я узнаю, что у Мурада, оказывается, есть троюродная тётя в Махачкале, двоюродный дядя в Сочи и примерно четыреста пятьдесят других родственников, разбросанных по всей стране, и каждый из них считает своим священным долгом позвонить и дать ценный совет по поводу рассадки гостей.

Телефон Патимат превращается в горячую линию психологической помощи. Тётя Зарема звонит в семь утра с криком: «Почему меня посадили рядом с Фатимой?! Она украла мой рецепт долмы в девяносто втором!» Дядя из Сочи требует отдельный стол, потому что «не будет сидеть с этими выскочками из Нальчика». А какой-то троюродный племянник, чьё существование было для меня новостью, интересуется, можно ли прийти с тремя подругами, потому что «не определился».

Мурад в эти дни ходит с выражением лица человека, который случайно наступил на мину и теперь боится пошевелиться. Каждый раз, когда мы не дома и звонит его мать, он вздрагивает и передаёт трубку мне со словами: «Ты справишься лучше». Трус.

День свадьбы начинается не с нежного пробуждения в объятиях жениха, а с грохота, доносящегося с кухни в шесть утра. Патимат и её боевой отряд в лице тёти Заремы и ещё пары женщин, чьи имена и степень родства я уже отчаялась запомнить, священнодействуют над котлами размером с небольшую лодку. Воздух в доме густой, пропитанный ароматами кардамона, шафрана, жареного мяса и ванильного сиропа для пахлавы. Это не просто дом, это растревоженный улей, и я в нём, судя по всему, главная матка, которую сейчас будут готовить к парадному вылету.

Спускаюсь на кухню в надежде стащить хотя бы кусочек свежеиспечённого хачапури, но Патимат перехватывает меня на полпути, подхватывает, усаживают в кресло, и начинается экзекуция. Влетает стилист с чемоданом, полным расчёсок и плоек. Следом за ним появляется визажист с батареей кисточек, похожей на арсенал средневекового воина. Они колдуют над моим лицом и волосами, пока Патимат стоит над душой, комментируя каждый их шаг.

– Ресницы длиннее делай! Чтобы хлопала, и ветер поднимался! – командует она, тыча пальцем в мои глаза. – А румянец поярче! Девочка должна быть как персик!

Визажист, профессионал с пятнадцатилетним стажем, бледнеет под натиском кавказского темперамента, но молча увеличивает слой румян.

Я сижу с закрытыми глазами и пытаюсь медитировать, представляя себя скалой посреди бушующего океана. Бесполезно. Океан в лице тёти Заремы проникает даже в моё подсознание, громко обсуждая по телефону качество закупленных для стола гранатов.

– Что значит «не красные»?! Гранат должен быть красным, как кровь врага! Вези другие! Да, прямо сейчас! Мне всё равно, что магазин ещё закрыт, разбуди хозяина!

Из соседней комнаты доносятся громкие мужские голоса и смех. Приоткрываю один глаз.

– Что там происходит?

Патимат хмыкает, и в её глазах пляшут весёлые искорки.

– Братья Мурада помогают ему собраться. По нашему обычаю жениха тоже готовят. Камиль отвечает за костюм, Магомед – за речь, а Ибрагим... ну, Ибрагим просто мешает.

Ещё один раскат хохота, потом голос Мурада, раздражённый до предела:

– Уберите от меня эту штуку!

– Это папаха! – возмущённо кричит кто-то из братьев. – Дед носил! Прадед носил! Это семейная реликвия!

– Дед жил в горах! Я живу в Москве! Я не надену меховую шапку на свадьбу!

– Неблагодарный! – вопит уже другой голос. – Мы стараемся, традиции соблюдаем, а он! Мама, скажи ему!

– Мама занята невестой! – отзывается Патимат, даже не поворачивая головы. – Сами разбирайтесь!

Грохот. Звук падающего тела. Чей-то вопль: «Он мне на ногу наступил!»

Прыскаю от смеха. Визажист недовольно цыкает, потому что я дёрнула головой и размазала подводку.

– Сидеть! У меня ювелирная работа, а вы дёргаетесь!

– Простите, – виновато бормочу, но губы всё ещё дрожат от сдерживаемого смеха.

Из соседней комнаты доносится голос Камиля, старшего брата:

– Мурад, хватит нервничать. Ты же боксёр. Выходил на ринг против чемпиона страны. А тут всего лишь женитьба.

– На ринге проще, – глухо отвечает Мурад. – Там понятно, кто враг.

– А здесь кто враг? – хохочет Магомед. – Невеста? Так она вроде симпатичная!

– Заткнись.

– О-о-о, братец влюбился! Смотрите, он покраснел!

– Я не покраснел. Здесь жарко.

– Ага, конечно. Камиль, ты видел? Наш ледяной босс, гроза московского ресторанного бизнеса, краснеет как школьник!

Звук удара подушкой. Или чем-то мягким. Надеюсь, не папахой.

Патимат качает головой с притворным неодобрением, но я вижу, как дрожат уголки её губ.

– Мальчики, – вздыхает она. – Сорок лет, тридцать восемь, тридцать шесть и тридцать пять, а ведут себя как в детском саду.

– Это называется братская любовь, – отзывается тётя Зарема, не отрываясь от камеры в телефоне. – Нет, не эти гранаты! Я сказала – крупные! Как кулак!

Через два часа пытки кисточками и плойками меня наконец оставляют в покое. Открываю глаза и смотрю на своё отражение.

Из зеркала на меня смотрит незнакомая женщина.

Высокие, забранные в элегантный пучок волосы, из которого выбиваются несколько тщательно завитых локонов, обрамляющих лицо. Глаза, подчёркнутые дымчатыми тенями, отчего они кажутся ещё больше и темнее. Губы, тронутые блеском оттенка пыльной розы. Скулы выделены так искусно, что моё круглое лицо обрело благородную скульптурность.

Красиво и пугающе одновременно.

Поворачиваю голову влево, вправо. Незнакомка в зеркале повторяет каждое движение. Провожу пальцем по щеке и тут же получаю по руке от визажиста.

– Не трогать! Фиксация ещё не высохла!

Патимат отгоняет его властным жестом и подходит ко мне с платьем в руках. Плотный белый шёлк переливается в утреннем свете, как расплавленный жемчуг.

– Готова?

Склоняю голову. Горло внезапно пересыхает.

Патимат помогает мне надеть платье. Шёлк приятно холодит кожу. Он скользит по телу, обнимая каждый изгиб, ложась точно по фигуре. Ощущение, словно меня окунули в лунный свет и он застыл на мне второй кожей. Платье сидит идеально. Ничего лишнего. Только я и безупречный крой.

Надеваю туфли, простые лодочки на невысоком каблуке. Патимат настаивала на шпильках, но я упёрлась. Если мне предстоит целый день изображать счастливую невесту, я хотя бы сделаю это на устойчивых ногах.

В уши вдеваю маленькие бриллиантовые пусеты, подарок Патимат. Она вручила их мне вчера вечером, со словами: «Моя мать носила их на своей свадьбе. И я носила. Теперь твоя очередь». Я пыталась отказаться, но она посмотрела на меня так, что я поняла – выбора у меня нет.

На пальце холодит кожу огромное кольцо с сапфиром. Каждый раз, когда я смотрю на него, внутри тянет сладкой тоской.

Я готова. Невеста.

В комнату заглядывают дети, одетые в крошечные нарядные костюмчики. Амина, в пышном платье персикового цвета, похожая на зефирку, застывает на пороге с открытым ртом. Артур, в строгом маленьком костюме, как миниатюрная копия своего... Мурада, серьёзно оглядывает меня с ног до головы.

– Мама, ты принцесса! – выдыхает Амина, подбегая ко мне и с восторгом трогая шёлковую юбку. – Настоящая принцесса! Как в мультике про Золушку!

Таю, как пломбир на солнце. Наклоняюсь и целую её в макушку, стараясь не размазать помаду.

– А ты моя маленькая фея.

– Я буду бросать лепестки! – гордо объявляет она. – Бабушка Патимат дала мне целую корзинку! Розовые! И белые!

Артур подходит, поправляет свой галстук-бабочку точным, отрепетированным движением и серьёзно произносит:

– Ты сегодня очень красивая, Марьям. Папа будет в шоке.

От его слов внутри вспыхивает озорная искра. Именно этого я и хочу. Шокировать его. Заставить забыть все его дурацкие правила и контракты. Хотя бы на один день.

– Думаешь? – спрашиваю, поднимая бровь.

Артур соглашается с непоколебимой уверенностью человека, который уже всё просчитал.

– Он вчера спрашивал Камиля, какие лучше делать комплименты жене. Три раза.

Фыркаю. Мурад Хаджиев, альфа-самец и гроза московского бизнеса, спрашивает о комплиментах... Бесценно.

Дверь в комнату открывается шире, и на пороге появляется Мурад.

Он одет в идеально скроенный чёрный костюм, который сидит на нём как вторая кожа. Белоснежная рубашка, расстёгнутая на одну пуговицу, оттеняет смуглую кожу и открывает ложбинку между ключицами. Волосы уложены волосок к волоску, но одна непослушная прядь всё равно падает на лоб, придавая ему немного мальчишеский, дерзкий вид. На лацкане пиджака белоснежный цветок, и он держит в руках небольшой букет из белых пионов, моих любимых.

Откуда он знает, что пионы мои любимые? Я никогда не говорила.

Делает шаг в комнату, его взгляд скользит по мне, и он останавливается. Просто стоит, будто врос в паркет.

Его привычная насмешливая полуулыбка исчезает, словно растаявший снег под первыми лучами весеннего солнца. Напряжённая челюсть. Взгляд, тёмный и глубокий, будто ночное небо на юге, медленно скользит по мне, изучая каждый изгиб. От причёски вниз по линии шеи, задерживается на вырезе платья, где мягкий шёлк подчёркивает изгибы груди, затем спускается к талии, и ниже – к бёдрам, которые ткань обнимает, подчёркивая плавные формы. Потом его глаза возвращаются ко мне.

Этот взгляд, лишённый привычной игры или маски, обжигает своей честностью, первобытностью, мужским восхищением, которое я буквально ощущаю кожей.

Выдерживаю этот взгляд, ощущая, как внутри разгорается огонь триумфа. Вызов принят, Хаджиев. И кажется, ты уже начинаешь проигрывать.

– Я... – он прочищает горло, словно голос ему отказал. Пробует снова. – Я в шоке.

За его спиной появляется голова Магомеда.

– Ну что, братец, забыл все комплименты, которые учил? – выдаёт он достаточно громко, чтобы слышала вся комната.

Мурад, не оборачиваясь, показывает ему кулак. Магомед хихикает и исчезает.

Мурад медленно подходит ко мне, не сводя глаз, и протягивает букет. Его пальцы на мгновение касаются моих, и по руке проносится знакомый электрический разряд. Такой сильный, что я удивляюсь, почему не искрят пионы.

– Ты... ошеломляющая, Марьям, – шепчет он так тихо, что это слышу только я. – Я не знаю, как мне пережить этот день рядом с тобой и не сойти с ума.

Комплимент звучит так искренне, так тепло, что в нём нет и следа искусственной приторности или заготовленных слов. Это что-то настоящее, и от этого становится одновременно радостно и страшно.

– Хватит смотреть, сглазишь! – голос Патимат врывается в нашу интимную тишину, как сирена воздушной тревоги. Она хлопает в ладоши, разгоняя магию момента. – Поехали, опаздываем в ЗАГС! Машины ждут! Гранаты так и не привезли, но это уже не моя проблема!

Глава 26

26

МАРЬЯМ

ЗАГС встречает нас всё тем же запахом казённой мастики и унылыми искусственными цветами. Те же пыльные шторы, тот же скрипучий паркет, тот же портрет какого-то государственного деятеля на стене.

За столом стоит наша старая знакомая, Зинаида Львовна. Увидев нас, она поджимает губы, но в её глазах проскальзывает невольное любопытство. Ещё бы. Десять дней назад мы подавали заявление, изображая влюблённую пару. Теперь мы вернулись, чтобы завершить начатое.

Кортеж родственников заполняет маленький зал ожидания, как армия, берущая крепость. Патимат командует построением. Тётя Зарема ругается с кем-то по телефону про гранаты. Братья Мурада переглядываются и шепчутся. Дети сидят на стульях, болтая ногами.

– Хаджиевы? – устало спрашивает Зинаида Львовна. – Прошу в зал.

Мы входим. Зал для церемоний оформлен стандартно и казённо: красные ленты, искусственные цветы, государственная символика. Романтика на троечку.

Зинаида Львовна откашливается и начинает бубнить заученный текст:

– Уважаемые Мурад Расулович и Марьям Андреевна, сегодня вы вступаете на корабль семьи, который отправляется в плавание по бурным водам жизни. Семья это союз двух сердец, основанный на взаимном доверии, уважении и...

Я стою, вцепившись в букет пионов, и слушаю её вполуха. Корабль семьи. Бурные воды. Кто пишет эти тексты? Очевидно, человек, никогда не плававший на настоящем корабле.

Мурад так близко, что его плечо едва заметно касается моего, и через тонкую ткань платья я ощущаю его тепло, будто оно пробирается прямо под кожу. Когда он берёт мою руку, его ладонь кажется обжигающе горячей, сильной, уверенной, как и он сам. Наши пальцы переплетаются, и этот жест, такой простой на вид, почему-то наполняется для меня большей искренностью и значимостью, чем вся эта пышная церемония вокруг.

– ...согласны ли вы, Мурад Расулович, взять в жёны Марьям Андреевну?

Пауза.

– Да, – твёрдо, уверенно, без тени сомнения, словно это одновременно и приказ, и клятва, и тихая молитва.

Он чуть сильнее сжимает мою руку, и я чувствую, как под его кожей быстрыми, неровными ударами отбивается пульс, будто эхо его собственных эмоций перекатывается между нами.

– ...согласны ли вы, Марьям Андреевна, взять в мужья Мурада Расуловича?

Сердце заходится в сумасшедшем галопе.

Голова кричит: «Фикция! Сделка! Бизнес-контракт! Ты делаешь это ради детей, ради суда, ради стабильности!»

Но сердце говорит другое. Оно говорит: «Да. Тысячу раз да. Несмотря ни на что. Потому что где-то между его раздражающими ухмылками и редкими моментами уязвимости ты влюбилась в этого невозможного человека».

Смотрю на него, замечая, как он напрягается в ожидании моего ответа. Его тёмные глаза блестят, словно пытаются прочитать каждую тень на моём лице, а лёгкая складка между бровей выдаёт волнение, которое он так старательно скрывает. Он чуть наклоняется вперёд, будто боится упустить это одно моё слово, и в этот момент мне кажется, что его напряжённая решимость способна удержать даже сам воздух между нами.

И я слушаю сердце, плевав на свой здравый рассудок, ныряю в омут с головой.

– Да, – выдыхаю.

Зинаида Львовна делает пометку в документах.

– Объявляю вас мужем и женой, – безэмоционально заключает она. – Можете обменяться кольцами и поцеловать невесту.

Мурад надевает мне на палец простое платиновое кольцо, которое идеально дополняет помолвочное. Внутри меня словно щёлкает тумблер, и всё становится на место.

Мои пальцы дрожат, когда я надеваю Мураду его широкое и массивное кольцо. Оно садится на его палец, как будто всегда там было.

Его руки уверенно ложатся на мою талию, притягивая меня ближе. Поднимаю взгляд, ловя его тёмные глаза, которые будто читают меня насквозь. Расстояние между нашими лицами сокращается до того, что кажется, будто воздух больше не в силах нас разделить.

Он медленно наклоняется, и мир вокруг сужается до этого единственного мгновения – до его лица, приближающегося с невероятной, почти болезненной неторопливостью. Я успеваю заметить, как его ресницы на секунду опускаются, прежде чем его губы накрывают мои.

Поцелуй совсем не такой, каким он был у ювелирного бутика. Там была ярость, собственничество, требование. А сейчас – бережность, от которой перехватывает дыхание сильнее любой страсти. Его губы касаются моих так осторожно, словно я сделана из тончайшего фарфора, который может треснуть от одного неловкого движения.

Приоткрываю губы и подаюсь ближе, чувствуя, как внутри что-то окончательно ломается и уступает место чему-то новому, пугающе настоящему. Его дыхание смешивается с моим, и в груди разливается жар, растекается по венам медленной, сладкой волной.

Ладони Мурада крепче обхватывают мою талию, пальцы впиваются в ткань платья, словно он боится, что я исчезну, растворюсь, если отпустит хотя бы на мгновение. Мои руки сами находят лацканы его пиджака, сжимают дорогую ткань в кулаках, цепляются за него, как за якорь в буре, и я чувствую под пальцами жар его тела, бешеный стук его сердца, который отзывается эхом в моей груди.

Букет пионов оказывается зажатым между нами, и их лепестки слегка мнутся, выпуская в воздух густую, пьянящую сладость. Этот аромат переплетается с его запахом – терпким, древесным, с едва уловимой горчинкой кофе, – и от этого коктейля кружится голова. Внутри меня всё дрожит мелкой дрожью, словно я стою в шаге от края пропасти, заглядываю в бездну и понимаю: этот шаг неизбежен. И он кажется единственным правильным решением в моей жизни.

Громкое и демонстративное покашливание Зинаиды Львовны заставляет нас оторваться друг от друга. Щёки пылают. Губы саднят. Мурад смотрит на меня потемневшим, затуманенным взглядом и криво ухмыляется.

– Кажется, мы увлеклись, жена.

Слово "жена" мягко растекается по моему телу тёплой волной, оставляя за собой ощущение чего-то нового, непривычного, но странно правильного. Я жена. Его жена. Теперь это записано официально, закреплено печатью, и от этого осознания внутри всё переворачивается.

Да, всё начиналось фиктивно, но мне кажется, что это уже не важно... И я сделаю всё от меня зависящее, чтобы этот год никогда не заканчивался.

Позади раздаются громкие аплодисменты, перемежающиеся свистом. Братья Мурада весело подначивают друг друга, Патимат одновременно смеётся и утирает слёзы, а дети прыгают на месте, переполненные радостью.

– Поздравляю, – сухо говорит Зинаида Львовна, протягивая нам свидетельство о браке. – Следующая пара через пятнадцать минут, прошу освободить зал.

Но настоящее безумие начинается в флагманском ресторане Мурада «Горы Кавказа»...

Глава 27

27

МАРЬЯМ

Ресторан преобразился. Белые скатерти, хрустальные бокалы, цветочные композиции на каждом столе. Сотни свечей превращают зал в мерцающее море света. Живой оркестр играет традиционные мелодии в современной аранжировке.

Нас встречает оглушительная музыка, сотни гостей, вспышки фотокамер и крики «Горько!». Мы едва успеваем войти, как нас окружают со всех сторон.

– Горько! Горько! – скандирует толпа.

Мурад наклоняется и целует меня, коротко, но крепко. Гости считают: «Раз! Два! Три!..»

– Мало! – кричит кто-то из дядей. – Ещё!

Следующий поцелуй длится дольше. И ещё дольше. К тому моменту, когда мы добираемся до стола, мои губы горят, а щёки пылают.

Весь вечер проходит в калейдоскопе поздравлений, тостов и поцелуев под громогласные аплодисменты. Я улыбаюсь, благодарю, ощущая себя актрисой в главной роли спектакля, сценарий которого мне выдали пять минут назад.

К нашему столу подходит пожилой мужчина с роскошными седыми усами, похожими на два пушистых облака, приземлившихся на его лицо. Дядя Мурада. Ахмед. Он обнимает племянника, хлопает по плечу с такой силой, что Мурад покачивается, потом наклоняется к нему и громким шёпотом, который слышен в радиусе трёх метров, произносит:

– Мурад, сынок, главное помни: первая брачная ночь это как первый бой. Уверенность, техника и... выносливость!

Я давлюсь соком. Персиковым, между прочим. Очень неудобно давиться персиковым соком в белом платье.

Мурад застывает. Его лицо принимает выражение человека, который очень хочет провалиться сквозь землю, но земля не сотрудничает.

– Дядя Ахмед, может, не при жене... – шипит он сквозь зубы.

– При жене тем более! – не унимается Ахмед, поворачиваясь ко мне. Его глаза хитро блестят. – Девочка, ты не стесняйся, говори ему, чего хочешь! Мужчины без инструкций как танки без навигации едут, но не туда!

Я закрываю лицо руками. Мурад выглядит так, словно готов совершить родственное убийство прямо на собственной свадьбе.

– Спасибо, дядя. Мы... разберёмся, – цедит он.

Ахмед подмигивает мне и уходит, напевая жизнерадостную песню про молодость и любовь.

Мурад поворачивается ко мне, и его щёки слегка розовеют под смуглой кожей. Так непривычно это видеть, что я на секунду забываю про неловкость.

– Прости. Он всегда такой. Сколько его помню.

– Навигация для танка, – повторяю я и фыркаю. – Запомню. Пригодится.

Он смеётся, и напряжение мгновенно рассеивается, а его низкий глубокий смех отзывается где-то под рёбрами приятной дрожью.

– Только не при нём, – предупреждает он. – Иначе он будет цитировать эту фразу на каждом семейном сборе до конца наших дней.

– Наших дней? – эхом повторяю.

Он осекается. Понимает, что сказал. Открывает рот, чтобы поправиться.

– Мама, папа! – к нам подбегает Амина, таща за руку Артура, и момент испаряется.

У Амины на лице шоколад. Много шоколада. Откуда на свадьбе столько шоколада? А у Артура серьёзное выражение маленького взрослого, который несёт важную миссию.

– Смотрите, что мы нашли! – кричит Амина.

Она протягивает мне... плюшевого единорога размером с неё саму. Розового с блестящим рогом и крыльями. Зачем единорогу крылья?

– Его дядя Магомед выиграл в лотерее! Он сказал, что это для нашей семьи!

Артур подтверждает.

– Мы решили, что он будет жить у нас в большой комнате, чтобы охранять.

Мурад смотрит на гигантскую мягкую игрушку, потом на меня. Я смотрю на него. Мы оба пытаемся сохранить серьёзные лица. Не получается. Мы взрываемся смехом одновременно.

– Конечно, – говорю, вытирая слёзы. – Пусть живёт. Каждой семье нужен свой единорог-охранник с крыльями.

– И блёстками, – добавляет Мурад.

– Обязательно с блёстками.

Дети радостно убегают, таща за собой игрушку. Единорог печально волочится по полу, оставляя за собой след из блёсток.

– Мы никогда не отмоем эти блёстки, – замечаю я.

– Никогда, – соглашается Мурад. – Они будут находиться в доме следующие пятьдесят лет.

Пятьдесят лет. Опять он говорит о будущем. О нашем общем будущем. Как будто это само собой разумеющееся.

Мурад держится рядом весь вечер, не отпуская моей руки. Его ладонь на моей пояснице становится тёплым, надёжным якорем в этом море лиц и шума. Он постоянно наклоняется ко мне, шепчет на ухо, комментируя очередного колоритного дядюшку, и от его горячего дыхания по рукам бегут мурашки.

– Видишь того в красной рубашке? Это троюродный брат из Махачкалы. Он убеждён, что умеет петь. Не верь ему. Когда он берёт микрофон, беги.

– А та женщина в зелёном?

– Тётя Фатима. У неё украли фирменный рецепт долмы. Она до сих пор не простила тётю Зарему. Смотри, они сидят по разным концам зала и периодически обмениваются убийственными взглядами.

Я смотрю. Действительно. Зарема и Фатима сверлят друг друга глазами через весь зал.

– Это продолжается с девяносто второго года.

– С девяносто второго? Впечатляет. Такая преданность ненависти.

– У нас в семье всё делают основательно. Любят на всю жизнь. Ненавидят до могилы.

Фыркаю.

– Утешительно.

– Сейчас будет первый танец, – предупреждает Мурад, когда диджей объявляет медленную композицию. – Готова?

– Нет.

– Отлично. Пошли.

Он выводит меня в центр зала. Свет приглушается, и луч прожектора выхватывает нас из толпы. Гости расступаются, образуя круг. Сотни глаз и сотни телефонов направлены на нас.

Мурад кладёт одну руку мне на талию, а второй берёт мою ладонь. Его прикосновение уверенное, но нежное. Я кладу свою свободную руку ему на плечо, вдыхая его терпкий, волнующий аромат. Сандал. Амбра. И ещё нотка, которую я не могу определить, но от которой сердце бьётся быстрее.

Мы начинаем медленно двигаться в такт музыке.

Хаджиев ведёт уверенно, но не жёстко. Направляет, но не подавляет. Странно, он привык командовать, контролировать, диктовать условия. Но здесь, в этом танце, он даёт мне пространство. Позволяет двигаться свободно.

Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде я тону.

– Ты хотя бы представляешь, какая ты красивая сейчас? – хрипло спрашивает он.

– У меня был хороший визажист, – пытаюсь отшутиться, но мой голос предательски дрожит. – И стилист. И целый боевой отряд под командованием твоей матери.

– Дело не в визажисте, Марьям.

Притягивает меня ещё ближе, почти вплотную. Наши бёдра соприкасаются при каждом шаге, и по моему телу разливается сладкая, тягучая истома.

– И не в стилисте, – его губы у самого моего уха. Горячее дыхание обжигает кожу. – Дело в тебе.

Музыка становится громче, и на какое-то время я забываю обо всём и всех. Забываю про гостей, про телефоны, про Тимура Осипова и суд, про контракт и фиктивность. Просто отдаюсь моменту. Просто танцую с этим мужчиной, который держит меня так, словно я самое ценное, что у него есть.

– Ты даже не представляешь, как мне хочется, чтобы это всё было по-настоящему, – еле слышно проносится у меня над головой.

Застываю в его объятиях. Сердце спотыкается, ноги продолжают двигаться по инерции, но голова отключилась.

Я правильно расслышала? Или это игра моего воображения? Он это серьёзно? Или это очередная часть спектакля, самая жестокая и изощрённая его часть?