Текст книги "Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (СИ)"

Автор книги: Лена Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 10

10

МАРЬЯМ

Закрываю глаза, на секунду молясь, чтобы это оказалось дурным сном. Чтобы я сейчас проснулась у себя в кровати под одеялом с кексиками, а единственной моей проблемой была подгоревшая карамель. Но нет. Аромата ванили в этой квартире нет, а вот запах катастрофы вполне себе реальный. И имя у этой катастрофы – Патимат Хаджиева.

– Ты почему трубку не берёшь, когда мать звонит? – низкий голос Патимат вибрирует, словно далёкая гроза. – Я с ума схожу, места себе не нахожу! А ты тут...

Её взгляд цепляется за детские кроссовки у порога, потом за плюшевого мишку, выглядывающего из-за дивана. Интонация резко меняется. Ярость уступает место грозному недоумению, а затем проступает что-то новое. Острое и пронзительное.

В этот момент из-за угла выбегает Амина, а за ней, пытаясь её поймать, несётся Артур. Они застывают на месте, увидев незнакомую женщину.

Патимат молчит. Она переводит взгляд с детей на Мурада. Потом обратно. Напряжение в комнате становится почти осязаемым, густым и тяжёлым.

– Мурад, – выдыхает она, и в её голосе появляются металлические нотки. – Почему ты мне не сказал?

– Мама, я как раз собирался...

– Собирался он! – всплёскивает руками, и волна её негодования заполняет весь пентхаус. – Два ангела в твоём доме, а мать должна узнавать об этом от соседки-сплетницы Валентины? Ты думал, я не помогу? Что я не приму их? Совсем москвичом стал, да? Забыл, что такое семья?

Мурад опускает голову, как провинившийся школьник. Властелин ресторанной империи, гроза конкурентов, сейчас он похож на мальчишку, которого отчитывают за разбитое окно. Я бы посмеялась, если бы не понимала, что моя очередь неминуемо настанет.

Патимат делает паузу и оборачивается к двери. Соседка всё ещё стоит там, вытянув шею.

– Валентина, – в голосе Патимат появляется обманчивая сладость, от которой у меня по шее ползут мурашки. – Спасибо, что позвонили. Но теперь можете идти. У нас семейные дела.

Дверь захлопывается с сухим щелчком. Патимат удовлетворённо кивает и снова поворачивается к Мураду.

– Так. Сколько им лет? Как зовут? Где их вещи? Ты хоть в школу их записал? Или думал, они сами пойдут и запишутся?

Мурад открывает рот, но не произносит ни звука. Он беспомощно смотрит на меня.

О нет. Только не это.

Патимат медленно разворачивается в мою сторону. Я всё ещё стою у стены в дурацком халате, с полотенцем на голове, словно памятник собственной нелепости.

– А ты, дочка, – её тон теплеет, но взгляд остаётся изучающим. – Значит, это из-за тебя он не спал?

– Я... я здесь работаю, – пищу, чувствуя, как уши заливает краска. – Помощница. И временная няня. У нас контракт.

– Вижу, как ты работаешь, – хмыкает она, ив её голосе нет осуждения, скорее простое утверждение факта. – Не бросила его одного с этим хаосом. Молодец.

Она подходит ближе, бесцеремонно берёт меня за подбородок, поворачивает лицо то влево, то вправо.

– Хороша, – выносит она вердикт. – Глаза умные. Губы полные. Бёдра широкие. Это хорошо, для родов хорошо.

Все мысли вылетают из головы. В лёгких вдруг заканчивается весь кислород.

Для родов? КАКИХ родов?

– Мама, – доносится до меня сдавленный голос Мурада.

– Молчи, сынок, – отмахивается Патимат, не отрывая от меня взгляда. – Взрослые разговаривают.

Взрослые?

– Пойдём на кухню, – командует она, беря меня под локоть железной хваткой. – Накормишь меня. Тебе тоже поесть надо. Силы нужны. С таким мужчиной и двумя детьми... Ох, силы нужны.

Она ведёт меня через гостиную, и я спиной ощущаю взгляд Мурада. Обернувшись, замечаю на его лице причудливую смесь из паники, облегчения и чего-то похожего на признательность.

На кухне воцаряется её царство. Клетчатые сумки раскрываются, словно сундуки с сокровищами, и на идеально чистую столешницу выгружаются горы еды. Осетинские пироги, один за другим, домашний сыр в марле, вяленое мясо, банки с солениями, завёрнутый в фольгу хачапури. Кухня, пять минут назад сиявшая бездушным минимализмом, наполняется ароматами дома, специй и уюта.

– Ешь, – передо мной на тарелке возникает огромный кусок пирога с картошкой и сыром. Сыр тянется, как обещание вечного блаженства.

– Я только позавтракала...

– Позавтракала она, – фыркает Патимат. – Ешь.

Откусываю кусок пирога, и волна блаженства накрывает меня с головой. Словно Персефона, вкусившая зёрна граната в царстве Аида, я ощущаю, как каждый кусочек всё крепче привязывает меня к этому месту. Хрустящее снаружи и нежное внутри тесто, начинка, которая буквально тает на языке, а мягкий сыр, словно бархат, обволакивает мои вкусовые рецепторы.

– Так ты, значит, помощница? – спрашивает, наливая в стакан айран. – И няня?

– Временно, – выпаливаю с набитым ртом. – Я помогаю с детьми, пока не найдётся постоянная няня.

Мурад заходит на кухню, кивая с таким видом, словно это всё объясняет.

– Какой контракт, сынок? – Патимат смотрит на него, как на неразумное дитя. – Она тебе детей помогает растить, а ты ей про контракты! Где душа твоя, Мурад? В бумагах осталась?

– Мама, это деловые отношения...

– Деловые, – передразнивает она. – Ты знаешь, деловое, это когда бумаги подписывают. А когда человек ночью к детям встаёт, это уже не деловое. Это сердце.

Вскидываю на Мурада полный отчаяния взгляд. Он виновато смотрит в сторону.

В этот момент на кухню заходят дети, привлечённые запахом. При виде пирогов их глаза загораются.

– Бабушка? – робко спрашивает Амина.

Патимат замирает. Её лицо преображается. Суровость тает, как лёд под весенним солнцем. Она опускается на корточки, раскрывая объятия.

– Внученька моя золотая!

Амина бросается к ней. Патимат подхватывает её на руки, целует в обе щеки, в лоб, в макушку. В её глазах блестят слёзы.

– А это кто, мой джигит? – она протягивает руку Артуру.

Мальчик подходит осторожно, но берёт протянутый кусок пирога.

– Спасибо. Очень вкусно, – серьёзно говорит он.

– Моя кровь! – с гордостью заявляет Патимат. – Вежливый, как настоящий горец.

Она усаживает детей за стол, наваливает им полные тарелки. Артур и Амина едят, не отрываясь. Становится ясно, они голодны не только физически. Им нужна эта бабушка, эта безусловная любовь, это тепло.

– Дети, а кто эта тётя? – спрашивает Патимат, кивая в мою сторону. Кажется, сейчас меня окончательно добьют.

Артур и Амина переглядываются. Амина вытирает жирные губы тыльной стороной ладони.

– Это не тётя, – авторитетно заявляет она. – Это наша Марьям.

Два слова. «Наша. Марьям.»

Лицо Патимат озаряет такая счастливая улыбка, будто она только что выиграла в лотерею миллиард. Все её сомнения, если они и были, испаряются. Она нашла идеальное решение для своего непутёвого сына.

Встаёт, подходит ко мне и крепко обнимает. Её запах окутывает меня: специи, чистое бельё и ещё что-то неуловимое, что мой внутренний словарь определяет как «дом».

– Ну вот и славно, – говорит она, хлопая меня по спине с такой силой, что я чуть не давлюсь пирогом. – Раз дети тебя выбрали, значит, так тому и быть. Добро пожаловать в семью, дочка.

Я застываю в её стальных объятиях. Мой взгляд встречается со взглядом Мурада поверх её плеча. В его расширенных зрачках плещется чистый ужас, смешанный со смятением. В ответ на это неуместная искорка тепла вспыхивает где-то у меня в груди. Он беспомощно разводит руками, и в этом жесте сквозит полная капитуляция.

Ну, держись, Хаджиев...

Глава 11

11

МАРЬЯМ

– Мама, – Мурад, из которого словно вынули стальной стержень, ссутуливается под тяжестью материнского взгляда. – Ты её задушишь.

Патимат Хаджиева медленно ослабляет свои тёплые, крепкие объятия, но её уверенная рука, остаётся лежать на моём плече, словно незримая печать, которая громко заявляет всему миру: я теперь часть клана Хаджиевых, и пути назад нет.

– Чего стоишь, как неродная, дочка? – она оглядывает меня с ног до головы, и в её взгляде читается нечто среднее между оценкой племенной кобылы и искренней материнской заботой. – Иди, переоденься. Негоже в халате перед мужчиной расхаживать. Хоть он и твой. Почти.

Последние два слова она произносит с таким хитрым, всезнающим прищуром, что у меня внутри всё холодеет.

Мой? Почти?

Этот мужчина – мой личный апокалипсис, мой босс, мой источник стабильной зарплаты и постоянных мигреней. Всё, что угодно, но не «мой».

Пулей вылетаю из кухни под пристальными взглядами: Патимат смотрит внимательно и оценивающе, Мурад – ошарашенно, будто его только что ударили по голове, а двое детей, перемазанные сыром, сияют от счастья. Влетев в свою временную комнату, я захлопываю дверь и, привалившись к ней спиной, пытаюсь отдышаться.

Мир вокруг пикселизируется. Перед глазами на чёрном фоне вспыхивает неоновая надпись: «Game Over». Фоном играет грустная восьмибитная музыка. Я проиграла. Моя тщательно выстроенная крепость под названием «профессиональная дистанция» пала не под натиском вражеской армии, а под бомбардировкой осетинскими пирогами и материнской любовью.

Что мне надеть? Строгий офисный костюм-тройку, мою броню, чтобы напомнить всем, включая себя, что я на работе? Или уютный домашний свитер, тем самым официально подписав акт о капитуляции?

Надеваю тёмные джинсы и простую бежевую водолазку, стараясь выбрать что-то максимально нейтральное, словно пытаясь найти свою маленькую Швейцарию в мире моды. Собрав волосы в тугой пучок, выхожу из комнаты, чувствуя, как он будто удерживает внутри все мои разрозненные и панические мысли.

На кухне царит новый мировой порядок. Порядок имени Патимат Хаджиевой. Мои идеальные папки с «пошаговым планом» и списками нянь бесцеремонно сдвинуты в самый угол стола, словно ненужный хлам. На их месте теперь возвышается гора пирогов. Дорогая немецкая кофемашина Мурада смотрит с немым укором на медную турку, которую Патимат уже поставила на плиту. Густой, терпкий аромат свежесваренного напитка щекочет ноздри.

– Вот, другое дело, – одобряет мой вид Патимат. – Садись, кофе будешь. Настоящий, а не эта ваша пыль из машины.

Мельком смотрю на Мурада. Он всегда такой собранный, а сейчас похож на человека, у которого из-под носа угнали не просто машину, а весь автопарк. Он теребит дорогую запонку на манжете рубашки – нервный жест, который я вижу впервые за три года нашего знакомства. Властелин мира пойман в ловушку. И, о боже, кажется, мне это немного нравится.

– Мама, мы опоздаем на работу, – повторяет он свою безнадёжную мантру.

– Какая работа? – Патимат смотрит на него так, будто он предложил полететь на Луну на самокате. – У тебя дети! Ты отец! И у тебя женщина в доме, которая ещё не пила утренний кофе. Работа подождёт.

Она ставит передо мной крошечную чашечку с тёмной, ароматной жидкостью.

– Спасибо, – шепчу, ощущая на себе внимательный взгляд.

– Мурад, – продолжает Патимат, не обращая на меня внимания. – Ты жильё когда покупать будешь? Побольше. Этим двоим нужны комнаты. И вам с Марьям спальня нужна. И детская для будущего ребёнка.

Я давлюсь кофе. Кипящая, горькая жидкость обжигает горло, и я взрываюсь отчаянным, лающим кашлем.

Мурад одним движением оказывается рядом, его большая горячая ладонь мягко ложится мне между лопаток. Даже сквозь ткань чувствуется тепло, которое от неё исходит, ритмичные и уверенные удары заставляют меня вспомнить, как дышать. От этого простого спасительного жеста по телу разливается какое-то странное, неуместное тепло, будто колючий огонь касается каждой клетки.

Кофе обжёг горло, заставляя закашляться, но дрожь, что пробегает по моим рукам, вызвана совсем не им. Кажется, он способен либо сломать меня пополам, либо собрать заново, и это чувство захватывает так, что сложно дышать.

Чёрт, Марьям, дыши!

– Видишь, до чего довёл! – гремит Патимат. – Девочка нервничает! Потому что никакой определённости!

– Мама! – стонет Мурад, его лицо приобретает оттенок спелого баклажана. Я замечаю, как на его шее напрягается и дёргается жилка. – Мы с Марьям… мы не…

– Что «не»? – её брови взлетают к самому потолку. – Не спите вместе? Не ври матери, Мурад. У меня на ложь нюх.

Я хочу провалиться сквозь землю. Или хотя бы сменить место дислокации подальше от Мурада. Но там сидят Артур с Аминой и с неподдельным любопытством смотрят на разворачивающуюся драму, жуя пироги.

– Бабушка, а у нас будет братик? – с ангельским видом и полным ртом сыра спрашивает Амина.

Это нокаут. Судья отсчитывает до десяти, но я уже в глубоком ауте, лежу на канвасе этой залитой солнцем кухни.

Патимат расцветает, как майская роза.

– Обязательно будет, моё солнышко. Если твой папа перестанет быть упрямым ослом и сделает всё как положено.

Она поворачивается к Мураду, её тон становится тихим и непреклонным.

– Поговорим. Наедине.

Они выходят. Я остаюсь на кухне с детьми, пирогами и нарастающим в груди гулом паники. Артур подходит ко мне и осторожно трогает за руку своей маленькой, липкой от начинки ладошкой.

– Ты не плачь, – серьёзно говорит, глядя мне в глаза. – Бабушка хорошая. Она просто громкая.

– Я не плачу, милый, – с трудом выдавливаю из себя улыбку. – У меня просто… аллергия на будущее.

На то будущее, которое с бешеной скоростью разворачивают передо мной, как персидский ковёр. Роскошный, тёплый, но совершенно чужой. И я боюсь не его яркости. Я боюсь, что, ступив на него, забуду дорогу к своему маленькому, скромному, но такому родному миру, где витает аромат ванили из моего секретного блога, и где я точно знаю, кто я.

Без всяких «почти».

Глава 12

12

МУРАД

Вывожу мать из кухни, действуя словно сапёр, который обезвреживает особо опасный снаряд. Моя рука на её плече является попыткой направить эту неуправляемую энергию в безопасное русло, подальше от эпицентра взрыва по имени Марьям. Я спиной чувствую её взгляд, полный отчаяния, и это странным образом придаёт мне сил. Впервые за долгое время я не просто решаю свои проблемы, а защищаю.

Её сдавленный кашель до сих пор звучит у меня в ушах. Моя ладонь всё ещё помнит тепло её спины сквозь тонкую ткань водолазки, помнит, как подрагивали её лопатки. Простое прикосновение, всего лишь механический жест, чтобы помочь. Но мой мозг, привыкший анализировать сделки, зациклился. Отдача оказалась непропорционально высокой. Электрический разряд, прошедший по моей руке, не имел ничего общего с бизнесом.

Марьям. Моя идеальная, непробиваемая помощница. Три года я держал её на расстоянии вытянутой руки, будучи уверенным, что её женственные формы, её серьёзность, её полное отсутствие кокетства служат мне страховкой от любых осложнений. Я выбирал её, как выбирают надёжный швейцарский банк: скучно, предсказуемо, безопасно. Как же я ошибся.

За последние два дня я наблюдал, как её тихий, мягкий голос успокаивает плачущих детей, как её лёгкие пальцы, привыкшие к клавишам клавиатуры, с нежностью заправляют одеяло, укрывая малышей. Слышал, как она поёт колыбельную, и эта мелодия, знакомая мне с детства, проникла сквозь стены, которые я годами возводил вокруг своего сердца.

А теперь я вижу, как она краснеет, когда моя мать бесцеремонно планирует нашу будущую спальню. Эта краска на её щеках, испуг в её серо-голубых глазах, отчаянная попытка сохранить лицо внезапно стали для меня самым захватывающим зрелищем в мире.

Она совершенно не похожа на тех женщин, что бывали в моём пентхаусе. Те напоминали глянцевые журналы с красивыми картинками и пустыми страницами. Марьям же словно старинная книга в простом переплёте. Чтобы прочесть её, нужно приложить усилия, расшифровать символы, понять контекст. И я, к своему ужасу, обнаруживаю, что хочу стать её единственным читателем.

Но моя мать, со своим кавказским гостеприимством и напором танка, вот-вот выхватит книгу у меня из рук, пролистает её, нарушит весь мой тщательно обдуманный план и напугает её до полусмерти. Я хотел действовать аккуратно, шаг за шагом, по своему сценарию, а мама, словно ураган, решила устроить стремительный блицкриг, вооружившись пирогами и непробиваемой уверенностью.

Мы останавливаемся посреди гостиной. Мать скрещивает руки на груди, её поза является зеркальным отражением моей собственной.

– Ну, – произносит она одно-единственное слово, которое весит больше, чем весь мой годовой отчёт. – Рассказывай.

Делаю глубокий вдох. Переговоры начались.

– Это дети от Залины, – говорю, опуская ненужные детали. – Мы встречались, видимо, пару раз.

– Залины? – мать хмурит брови, вспоминая.

– Я ничего о ней не рассказывал и не слышал до этой недели. А в воскресенье утром дети просто появились на пороге. С запиской и свидетельствами о рождении, где я вписан отцом.

Мать молчит, обрабатывая информацию. Её лицо непроницаемо, как скала.

– Она оставила их тебе, – наконец заключает она. – Не в детский дом отдала, не на улице бросила. Привезла к тебе. Хаджиеву. Значит, знала, что ты род не предашь.

Её голос звучит так, будто в ней нет ни капли сомнений: для неё всё оказывается предельно ясным – родственные узы, фамильная честь и чувство долга заслоняют всё остальное, не оставляя места для других рассуждений.

– Это ещё нужно доказать, – пытаюсь возразить, хотя сам уже не верю своим словам. – ДНК-тест…

– Какой ещё тест? – она смотрит на меня, как на идиота. – Ты слепой? Посмотри на мальчика. Это же твой отец в детстве. Та же упрямая складка у губ. А у девочки твои глаза, сынок, когда ты не злишься. Редко, но бывают.

Чёрт возьми, она права. Я вижу это каждый раз, когда смотрю на них.

– Хорошо, – сдаюсь я. – С детьми понятно. Но Марьям…

– А что Марьям? – в её глазах загорается хитрый огонёк. – Девочка хорошая. С сердцем. И с бёдрами, слава Всевышнему. Все твои прошлые пассии были похожи на сушёную воблу. Ни родить, ни обнять. А эта настоящая женщина. Вселенная послала тебе готовый набор: дети и будущая жена. Только дурак откажется.

– Мама, ты её напугаешь! – мой голос срывается. – Она сбежит. Она не из тех, кого можно взять нахрапом. Она… другая.

– А я и не собираюсь брать нахрапом, – ухмыляется мать. – Я вам помогаю, глупый ты мой мальчик. Стратегия у меня такая.

Моя мать и стратегия? Это что-то новое.

–Сегодня вы вдвоём поедете и найдёте дом, – объявляет она тоном, не терпящим возражений. – Большой. Чтобы у всех были свои комнаты. И кухня просторная.

– А дети?

– А дети останутся со мной. Я познакомлюсь со своими внуками, накормлю их. Узнаю, что они любят. Но, – она делает многозначительную паузу, – ночевать я здесь не останусь. Поеду к двоюродной сестре Зареме, она тут недалеко живёт.

Смотрю на неё, стараясь уловить ход её мыслей, и вдруг понимаю, что передо мной не просто план, а удивительно изящная и продуманная тактическая ловушка. Если она останется, у Марьям будет железный повод собрать вещи и уехать к себе под предлогом «не хочу мешать вашей семье». Но если мать уезжает, а дети остаются… Марьям не сможет их бросить. Она попадёт в капкан собственной порядочности. Моя мать оказывается настоящий Макиавелли в домотканом платке.

– Ты хочешь, чтобы она не сбежала, – заключаю, чувствуя смесь восхищения и ужаса.

– Я хочу, чтобы мой сын наконец-то стал счастливым, – тихо говорит она, и вся её напускная строгость на миг исчезает. – А теперь иди. И скажи своей женщине, что вы едете выбирать семейное гнёздышко.

Возвращаюсь на кухню. Марьям сидит за столом, прямая, как струна. Дети доедают пироги. Атмосфера напряжённая, будто перед грозой. Она поднимает на меня глаза. В них вопрос и вызов.

– Моя мама остаётся с детьми, – начинаю, выбирая слова. – А нам нужно… съездить по одному делу.

– У меня отчёт по логистике за прошлый квартал, – отрезает она. – И встреча с поставщиками в три. Я на работе, Мурад Расулович.

Она произносит моё имя с добавлением отчества, словно выстраивает между нами невидимую стену, за которой пытается укрыться. Пожалуй, это её последняя линия защиты. Медленно подхожу, сдерживая себя, чтобы не дать волю привычке раздавать приказы, и опускаюсь напротив, стараясь удержаться от желания требовать и давить.

– Марьям, – говорю тихо, чтобы слышала только она. – Пожалуйста. Нам нужно найти дом.

Её глаза округляются.

– Что? Какой дом? Зачем? Можно же нанять риелтора.

– Риелтор найдёт стены. А нам нужно место, где дети смогут спать спокойно. Где им не будут сниться кошмары.

Я играю не по правилам. Бью по её самому больному месту, по её сочувствию.

– Я не понимаю, при чём здесь я, – шепчет она, но я вижу, что оборона даёт трещину.

– Потому что я в этом ничего не понимаю, – признаюсь. Это правда. Горькая, унизительная, но правда. – Я могу купить здание, но я не знаю, как выбрать дом. Я не знаю, какая кухня нужна, чтобы на ней пахло пирогами, а не одиночеством. Я не знаю, какие комнаты нужны, чтобы в них звучал детский смех.

Она молчит, опустив ресницы. Её пальцы сжимают край чашки.

– Моя мать… ты сама всё видела, – делаю последний ход. – Я не могу сделать это один. Мне нужна помощь.

Прошу, не отдавая приказ, и замечаю, как она медленно поднимает на меня взгляд. В её глазах отражается целая буря эмоций: гнев, смятение, жалость, перемешанные с чем-то неуловимым, что я никак не могу понять.

– Хорошо, – выдыхает. – Но это просто консультация. Как для вашего бизнес-проекта. Я помогу с выбором, составлю смету. Не более.

– Договорились, – киваю, чувствуя, как по венам разливается триумф.

Мы выходим из квартиры под напутственный крик моей матери:

– Марьям, дочка, смотри, чтобы кухня была большая! Тебе в ней ещё много моих внуков кормить!

Марьям вздрагивает, как от удара, и ускоряет шаг. Двери лифта закрываются, отрезая нас от внешнего мира. Она отворачивается и сверлит взглядом светящиеся цифры этажей, крепко вцепившись в ремешок своей сумки, словно это спасательный круг. В замкнутом пространстве её запах ощущается острее. Лёгкий аромат кофе и что-то неуловимо чистое, похожее на яблочный шампунь. От нечего делать я представляю её волосы, рассыпанные по подушке, и тут же мысленно даю себе подзатыльник. Контроль.

Тишина становится почти осязаемой. Я слышу её сбившееся дыхание. Наконец, она не выдерживает.

– Чтобы вы знали, Мурад Расулович, – холодно и подчёркнуто официально. – Я рассматриваю эту поездку как рабочее задание. Часы будут занесены в табель. В графу «Консультация по подбору недвижимости».

Не могу сдержать улыбку. Она пытается выстроить стену из должностных инструкций. Мило.

– Конечно, Марьям. Можешь даже записать это как «участие в стратегически важной семейной операции». Или «укрощение строптивой… матери босса». Предусмотрена премия за вредность.

Она бросает на меня испепеляющий взгляд. Её щеки снова заливает румянец. Попадание.

– Это не смешно. Ваша мама… она думает…

– Я знаю, что она думает, – перебиваю, становясь серьёзнее. – И я прошу прощения за её… прямолинейность. Но в одном она права. Мне действительно нужна помощь.

Лифт останавливается. Двери плавно разъезжаются. Марьям вылетает в холл первой, не оглядываясь. Иду следом, наблюдая за её решительной походкой и напряжённой линией плеч. Я должен злиться из-за потерянного контроля над собственной жизнью. Вместо этого уголки моих губ предательски ползут вверх.

Моя мать расставила ловушку для нас обоих. И самая забавная часть заключается в том, что я, кажется, готов шагнуть в неё совершенно добровольно.