Текст книги "Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (СИ)"
Автор книги: Лена Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)
Глава 19
19
МУРАД
Я жду, что сейчас огромная гора свалится с моих плеч, но вместо этого чувствую, как внутри разгорается глухая, обжигающая ярость. Значит, Залина просто подбросила их, использовав мое имя. Смотрю через стекло на Амину, которая сейчас громко смеется над чем-то, что ей на ухо шепнула Марьям. Они не мои по крови. Но почему тогда внутри все сжимается от страха при мысли, что их могут забрать?
– Ясно. Что по Осипову? – спрашиваю, с силой сжимая прохладные кованые перила террасы.
– Есть много интересного. Это не для телефона. Нужно встретиться.
Вечером я подъезжаю к небольшому кафе на окраине города, зажатому между шиномонтажной мастерской и круглосуточным цветочным магазином, которые выглядят так, словно из последних сил держатся на плаву. Паркуюсь и краем глаза замечаю в зеркале заднего вида серую «Шкоду» с наглухо затонированными стёклами, припаркованную слишком уж аккуратно, будто бы её специально поставили так, чтобы не привлекать внимания, но в этой незаметности чувствуется нечто подозрительное.
Кафе внутри оказывается под стать своему расположению. Запах прогорклого масла и слабого кофе. Пластиковые столики, липкие на ощупь. Детектив уже ждет меня в дальнем углу, заказав две чашки чего-то, что с натяжкой можно назвать кофе. Он кладет на стол пухлую папку.
– Тимур Осипов. Ваш антагонист, – детектив пододвигает папку ко мне. – Официальный брак с Залиной расторгнут три года назад. До этого – заявление о домашнем насилии. Она пришла в полицию вся в синяках, есть фото в деле, но через два дня забрала заявление. Классика жанра. Он ее просто запугал.
Листаю документы, один за другим: отчёты, ксерокопии, медицинские выписки. На фотографиях Залина с лицом, испещрённым фиолетовыми гематомами, и от этой картины мои пальцы начинают дрожать – ярость, едва сдерживаемая, накатывает волной.
– Он ее бил. Часто? – в горле встает ком, и на секунду я вижу лицо своей матери, когда ей было тридцать. Те же синяки. То же молчание.
– Соседи говорят, что регулярно. Когда он последний раз поднял на нее руку, она сбежала.
Осипов не просто претендент на опеку. Он монстр. Такой же, как мой отец.
– У Осипова нет других детей, он одержим идеей наследников, – продолжает детектив. – При этом имеется молодая любовница, модель, которая детей на дух не переносит. Ему нужны не дети, Хаджиев. Ему нужны активы, наследники, пешки в его игре.
– Есть свидетельница? – спрашиваю, силой разжимая кулак.
– Пожилая соседка Залины со съёмной квартиры. Она слышала крики и однажды видела, как он ее избивал на лестничной клетке, но она до смерти напугана. Отказывается говорить официально.
С шумом закрываю папку.
– И самое главное, – детектив понижает голос, наклоняясь ближе. – Осипов нанял профессионалов. За вашим домом круглосуточное наблюдение. За каждым вашим шагом следят. У меня есть снимки их человека. Вон та серая «Шкода» через дорогу – их. Они фиксируют все. Если они докажут, что ваш брак с Петровой – спектакль, суд закончится, не начавшись. Вы должны быть идеальной парой не только для опеки, но и для каждого встречного фонарного столба.
Возвращаюсь, паркую машину в гараже и захожу в дом. В гостиной горит лишь одна лампа с теплым абажуром. Марьям уснула на диване, обложившись книгами по детской психологии. «Как говорить, чтобы дети слушали», «Тайная опора». Одна книга соскользнула на пол. Ее лицо в мягком свете кажется почти детским, беззащитным.
Стою рядом, глядя на нее. Моя ассистентка. Моя фиктивная невеста. Женщина, которая за несколько дней перевернула мой контролируемый мир с ног на голову.
Наклоняюсь и осторожно поправляю плед, сползший с ее плеча. Ее ресницы вздрагивают. Она открывает глаза, затуманенные сном.
– Мурад? Что-то случилось? – шепчет, щурясь от света.
Сажусь на край дивана, чувствуя, как сокращается расстояние между нами. От нее пахнет не дорогими духами, а домом.
– Марьям, мне нужно тебе кое-что рассказать, – говорю тихо, глядя на переплет книги на полу, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Пришли результаты ДНК-теста.
Она мгновенно садится. Сон как рукой сняло.
– И?
– Ноль процентов. Они не мои. Биологически.
Молчание затягивается. Я рискую поднять на нее глаза. Она смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.
– И что ты собираешься делать?
Вопрос застает меня врасплох своей прямотой. Откидываюсь на спинку дивана, запрокидываю голову и смотрю на потолочные балки.
– Не знаю. Раньше думал, что знаю. Думал, что это облегчение. Что я наконец смогу вернуть свою жизнь. Но теперь... – замолкаю, не в силах закончить. – Они не мои по крови, Марьям, но когда я думаю о том, что их могут забрать, что они вернутся к этому ублюдку...
– К какому ублюдку?
Выпрямляюсь, разворачиваюсь к ней, и в этот момент наши колени едва ощутимо касаются друг друга.
– Тимур Осипов. Детектив выяснил подробности. Он регулярно бил Залину. У него есть заявление от нее в полиции, с фотографиями. Она забрала заявление через два дня – он ее запугал.
Марьям бледнеет, и ее рука непроизвольно тянется к горлу.
– Боже мой, бедная Залина. А дети?...
– Детектив сказал, что после последнего избиения Залина сбежала. Подала на развод. Видимо, скрывалась с детьми, а потом что-то пошло не так, и она решила подбросить их мне.
– Почему именно тебе?
Пожимаю плечами.
– Видимо, я остался в ее памяти как... безопасный вариант, – ухмыляюсь горько. – Ирония судьбы. Я, который всю жизнь бежал от семьи.
Марьям молчит, переваривая информацию. Потом тихо спрашивает:
– А что еще сказал детектив?
Её серо-голубые глаза тревожно смотрят на меня, в них затаилась неуверенность, которую она, кажется, пытается скрыть. Одна непослушная прядь волос мягко падает на её щёку, придавая лицу ещё больше хрупкости, а пальцы, крепко сжимающие край пледа, выдают напряжение, которое она тщетно пытается унять.
– Что за нами круглосуточно следят. Осипов нанял людей. Они фиксируют каждый наш шаг, взгляд и прикосновение. Если они докажут, что наш брак – фикция, суд закончится, не начавшись. И дети вернутся к нему.
Ее дыхание становится частым. Вижу, как расширяются ее зрачки от страха и адреналина.
– Это значит...
– Это значит, что с этой секунды мы самая влюбленная и счастливая пара в этом городе. И нам придется доказывать это постоянно.
Молчание между нами пропитано невысказанными словами. Я замечаю, как она борется с собой, как страх перед тем, что может случиться, если мы зайдём слишком далеко в этой игре, скользит в глубине её глаз. Но вдруг её осанка меняется, она выпрямляется, вздёргивает подбородок, и в её взгляде загорается решимость, способная разогнать любую тень сомнений.
– А может Осипов вмешался в результаты теста?
– Мы можем, конечно, попытаться пересдать или доказать, что это подлог, но, учитывая ресурсы Осипова, мы просто можем потерять время и нажить себе дополнительных препятствий. Но... не думал, что скажу это... я в любом случае считаю этих детей своими.
– Тогда нам придется играть очень убедительно, – говорит твердо. – За детей, чтобы Артур и Амина никогда не вернулись в тот ад.
Что-то переворачивается у меня в груди, когда я осознаю: она не отступила, не сбежала, а осталась – со мной и с ними.
Осторожно беру её руку, чувствуя, как её теплая ладонь ложится в мою. Её пальцы кажутся хрупкими, почти невесомыми, но в этом прикосновении скрыта сила – та самая, что позволяла ей противостоять мне все эти три года, не ломаясь под моим давлением. И сейчас эта сила переплетается с моей, словно создавая что-то большее, что будет держать нас обоих на плаву в этой непростой игре.
Она не отстраняется. Под моими пальцами бешено бьется ее пульс. Или это мой?
– Тогда начинаем с завтрашнего дня, – говорю хрипло. – Репетиция семейной идиллии. Полная версия.
Она слегка кивает, прикусывая нижнюю губу, и я невольно задерживаю взгляд на этом движении. Внезапно накатывает осознание того, что я не один...
Глава 20
20
МАРЬЯМ
Ночь проходит в лихорадочном полусне. Ворочаюсь на огромной кровати, которая кажется пустой и холодной, и постоянно ощущаю на своей руке фантомное тепло его ладони. Я привыкла к чётким планам и графикам, но новая реальность не укладывается ни в какие рамки. Официальная невеста Мурада Хаджиева. Звучит как заголовок скандальной статьи в жёлтой прессе.
Мысленно я снова и снова прокручиваю наш разговор на диване. Его неожиданная уязвимость, признание в том, что дети ему не родные, и эта глухая ярость в голосе, когда он говорил об Осипове. Этот человек, которого я считала бесчувственным автоматом по зарабатыванию денег, оказался гораздо сложнее. И это пугает меня до чёртиков.
Засыпаю под утро с одной единственной мыслью: я ввязалась в игру, правила которой меняются каждую минуту, и у меня нет ни малейшего понятия, как в неё играть.
Утро встречает меня непривычной пустотой звуков. Дети, видимо, ещё спят. Спускаюсь на кухню, чтобы сварить себе кофе, мой единственный легальный допинг в этом сумасшедшем доме. Правая рука, которую он держал вчера, до сих пор покалывает странным теплом. Машинально касаюсь кончиками пальцев левой руки своей ладони, вспоминая его прикосновение.
На кухне меня уже ждёт Мурад. Он стоит у панорамного окна, заложив руки в карманы серых спортивных штанов, и смотрит на сад. На нём простая чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи и рельефные мышцы спины. От него пахнет сандалом, свежесваренным эспрессо и решимостью.
– Доброе утро, Петрова, – говорит он, не оборачиваясь. – Надеюсь, выспалась. Сегодня у нас насыщенный день. Начинаем репетицию.
Наливаю себе кофе и прислоняюсь к столешнице, скрестив руки на груди.
– Репетицию чего? Захвата мира?
– Почти, – он наконец поворачивается, и в его тёмных глазах нет и намёка на шутку. – Репетицию семейной идиллии. За нами следят, помнишь? И мы должны быть безупречны. Начнём с простого. Тактильный контакт.
Подходит ко мне и останавливается на расстоянии вытянутой руки.
– Итак, представь, что мы на публике. Мы должны держаться за руки.
Протягивает мне свою ладонь. Смотрю на неё, потом на его серьёзное лицо. Ага, репетиция. Нашёл предлог, Хаджиев? Думаешь, я не вижу, как ты ищешь повод сократить дистанцию? Такой прожжённый бизнесмен, и вдруг ему понадобились тренировки по держанию за руки.
– Вы это всерьёз? Прямо сейчас? Это что, утренняя летучка по внедрению невербальных коммуникаций в фиктивные отношения?
– Именно, – он соглашается с совершенно непроницаемым выражением лица. – Давай, Марьям. Раньше начнём, быстрее привыкнем.
Тяжело вздохнув, вкладываю свою ладонь в его. Мы стоим посреди огромной кухни, как два манекена в витрине мебельного магазина, нелепо держась за руки. Его рука горячая и твёрдая, моя холодная и напряжённая. Чувствую, как краснеют уши.
– Ужасно, – выносит вердикт. – Мы выглядим так, будто нас склеили суперклеем против нашей воли. Ты вся напряжена. Расслабься.
– Легко сказать! – фыркаю. – Я не привыкла, чтобы моё личное пространство нарушал... начальник. Это странно.
– Я не начальник. Я твой... жених, – он произносит это слово с таким трудом, будто оно застревает у него в горле. – Ладно, попробуем по-другому. Закрой глаза.
– Зачем? Чтобы вы могли незаметно подсыпать мне в чашку снотворное или ещё чего похлеще?
На его губах мелькает тень улыбки.
– Очень смешно, Петрова. Просто закрой глаза и представь то, что вызывает у тебя приятные эмоции. То, что ты любишь.
Скептически прищуриваюсь, но подчиняюсь. Закрываю глаза. В голове пустота и паника.
– Ну? – нетерпеливо спрашивает он.
– Не получается. Я представляю только список дел на сегодня и потенциальный суд.
Мурад молчит секунду, а потом говорит неожиданно тихо:
– Тогда представь, что я твой любимый миксер. Новый, кремового цвета, с кучей насадок.
Неожиданный громкий смех вырывается из груди, и всё накопившееся напряжение рассеивается вместе с ним.
– Миксер? Вы это всерьёз?
– Он же вызывает у тебя приятные эмоции? – в его голосе тоже слышатся смешинки.
Внимательный Хаджиев заставляет сердце биться чаще.
– Когда ты смеёшься, ты выглядишь... лучше, – говорит он, и в его голосе появляется хрипотца. – Давай ещё раз.
Снова берёт мою руку, но на этот раз всё по-другому. Его пальцы мягко переплетаются с моими. Большой палец начинает медленно, почти невесомо поглаживать мою кожу. От этого простого движения по всему телу пробегает табун мурашек. Я понимаю его игру, но не могу заставить себя отстраниться, потому что пора признаться самой себе... мне самой этого хочется.
– Уже лучше, – шепчет он, и его дыхание касается моей щеки.
Хаджиев свободной рукой убирает выбившуюся прядь волос с моего лица. Его пальцы задерживаются у моего виска, и я ловлю себя на том, что не хочу, чтобы он убирал руку. Вдыхаю его запах, и от этого кружится голова. Всё вокруг отступает на задний план. Остаётся только тепло его ладони, его близость, тёмный блеск его глаз. Пульс грохочет в висках.
Расстояние между нами сокращается. Его взгляд скользит к моим губам. Замираю, не дыша. Ещё мгновение, и...
– Па-а-а-апа-а-а! – пронзительный крик Артура разрывает момент. Мы оба вздрагиваем и отскакиваем друг от друга, словно нас ударило током.
В кухню врывается Артур. Его лицо искажено паникой.
– Там Амина! Она застряла в шкафу в гостиной!
В тот же самый миг раздаётся требовательный, настойчивый звонок в дверь. Мы с Мурадом переглядываемся. В его глазах проскальзывает то же самое плохое предчувствие, что ледяной змеёй скользит по моей спине.
– Я открою. Ты к Амине, – командует он и быстрым шагом направляется к входной двери.
Срываюсь с места и бегу в гостиную, почти наступая Артуру на пятки.
– Артур, где именно? Что случилось?
– Мы играли в прятки! Она залезла в тот большой шкаф у стены, а дверь захлопнулась! И не открывается! – тараторит он, дёргая массивную резную ручку встроенного шкафа, который занимает половину стены гостиной.
Из-за двери доносятся приглушённые всхлипы Амины.
– Мама... Марьям... вытащи меня...
Слово «мама» будто ударяет в самое сердце, становится трудно дышать. Хватаюсь за ручку двери и с отчаянием пытаюсь открыть её, дёргаю снова и снова, но бесполезно – старый замок заел и не поддаётся.
В этот момент в гостиную входит Мурад. А за ним... строгая женщина лет пятидесяти в сером костюме, с зажимом в волосах и папкой в руках. Она окидывает просторную гостиную холодным, оценивающим взглядом. И я понимаю, что заявилась служба опеки. Лицо моментально немеет.
– Елена Викторовна, у нас небольшое ЧП, – говорит Мурад ровным голосом, хотя я вижу, как напряглись мышцы на его шее. – Ребёнок случайно закрылся в шкафу.
– Вижу, – сухо отвечает женщина, делая пометку в своей папке. – Любопытно, как это произошло.
– Марьям, отойди, – говорит Мурад, подходя к шкафу. Он пробует открыть дверь, дёргает ручку раз, другой. Затем, недолго думая, упирается плечом и с силой нажимает. Раздаётся громкий треск. Дверь со скрипом открывается, одна из деталей отлетает и падает на паркет с глухим стуком.
Из тёмного нутра шкафа, рыдая, вываливается маленькая фигурка, а за ней коробка. Амина спотыкается и летит прямо мне в руки, но то, что я вижу, заставляет меня замереть на полувдохе.
Амина разрисовала лицо моей красной помадой. Размазанные губы. Кривые алые пятна на щеках. На голове моё кружевное бра, которое она явно нашла в коробке с вещами, стоявшей в углу гостиной, и надела как корону. Розовая пижама украшена ещё одним предметом белья, трусиками-стрингами, болтающимися на шее как королевская мантия.
Я стою, как вкопанная, держа в руках плачущую девочку-принцессу в кружевах и помаде. Щёки полыхают. Боковым зрением я вижу, как Мурад давится смехом, прикрывая рот кулаком. Елена Викторовна поднимает бровь так, что та почти скрывается под волосами. Её взгляд медленно скользит от ребёнка к разбросанной по полу коробке с моими вещами, которую, видимо, кто-то в попыхах переезда запихнул в шкаф. Из неё вываливается ещё пара кружевных предметов.
– Мама, смотри, что я нарисовала! – всхлипывает Амина, протягивая мне смятый листок бумаги, который она, видимо, зажала в кулачке всё это время.
Механически беру рисунок, прижимая ребёнка к себе и отчаянно пытаясь незаметно стянуть с неё своё бельё. Пальцы дрожат. У меня звенит в ушах. Медленно разворачиваю листок. На нём неумелой детской рукой нарисованы четыре фигурки, держащиеся за руки. Высокий тёмноволосый мужчина, рядом женщина с русыми волосами, и двое маленьких детей. Над их головами сияет огромное жёлтое солнце.
– Марьям ещё не наша мама, – вдруг раздаётся серьёзный голос Артура. Он подходит к социальной работнице и смотрит на неё снизу вверх своими взрослыми глазами. – Но скоро будет. Папа обещал, что они поженятся.
Чувствую, как Мурад подходит сзади и кладёт тяжёлую руку мне на талию, прижимая к себе. Его уверенное прикосновение становится якорем посреди этого безумия.
– Да, мы планируем свадьбу в ближайшее время, – подтверждает спокойно и уверенно, глядя прямо в глаза Елене Викторовне. – Просто хотели сначала уладить все формальности с переездом и обустройством дома.
Его рука на моей талии сжимается чуть крепче, и это движение одновременно и собственническое, и защищающее. В нём есть вызов всему миру. Чувствую тепло его ладони сквозь тонкую ткань домашней футболки.
В этот момент в гостиную, словно вихрь, входит Патимат с огромным подносом, на котором дымятся осетинские пироги. Она явно услышала шум.
– Дети! Дорогие мои! Что случилось? – начинает она, но, увидев незнакомую женщину, замолкает на полуслове. Оценив ситуацию за долю секунды, Амина в помаде и кружевах у меня на руках, сломанная дверь шкафа, разбросанные по полу мои вещи, моё красное лицо, она расплывается в гостеприимной улыбке и решительно входит в комнату. – Ой, а у нас гости! Проходите, дорогая, пирогов отведаете! Фыдджыны свежие, только из печи! А вы по какому вопросу? Неужели уже дату свадьбы пришли согласовывать? А то я им говорю: не тяните! Молодые какие-то несобранные, всё откладывают. А вы как думаете, когда нам внуков ждать?
Елена Викторовна медленно переводит взгляд с Патимат на нас с Мурадом, плачущую Амину, серьёзного Артура, сломанную дверь шкафа, разбросанное по полу содержимое моей коробки и на дымящиеся пироги в руках у Патимат. В её глазах не отражается ни единой эмоции. Она снова чиркает в своей папке.
– Спасибо за гостеприимство, но я, пожалуй, откажусь, – говорит наконец ледяным тоном. – Мой визит окончен на сегодня. Я буду пристально следить за развитием вашей ситуации. Очень пристально. Всего доброго.
Она разворачивается и уходит. Входная дверь закрывается с тихим, но весьма многозначительным щелчком.
Мы все замираем. Патимат ставит поднос на журнальный столик и начинает утешать Амину, бережно стирая с её лица помаду краем своего платка. Артур забирает у меня рисунок и несёт его показывать бабушке, тихо объясняя, кто там нарисован. А мы с Мурадом остаёмся стоять посреди гостиной, прижавшись друг к другу. Его рука всё ещё лежит на моей талии. В воздухе висит одно-единственное слово, произнесённое им и Артуром.
Свадьба.
Он медленно убирает руку и отступает на шаг. Мы смотрим друг на друга. Я всё ещё сжимаю в кулаке своё скомканное бельё, тщетно пытаясь спрятать его за спиной. На его губах дрожит кривая ухмылка.
– Ну что, невеста, – произносит тихо. – Кажется, пора выбирать дату и подавать заявление в ЗАГС.
Глубоко вдыхаю, пытаясь восстановить остатки самообладания, и шиплю в ответ, всё ещё на взводе:
– Сначала оплатите мастеру ремонт мебели, жених. И моральный ущерб за публичную демонстрацию моего гардероба. Двойной тариф.
Мурад хмыкает и качает головой, но в его глазах мелькает тепло. Почти нежность.
Спектакль окончен, но теперь у нас есть публично заявленная легенда, от которой уже не отмахнуться. И я понимаю, что репетиция только что превратилась в генеральный прогон перед премьерой, отменить которую уже невозможно. А самое страшное, я уже не уверена, хочу ли её фиктивности.
Глава 21
21
МУРАД
– Пора выбирать дату и подавать заявление в ЗАГС, – произношу это прежде, чем успеваю обдумать.
Марьям замирает, всё ещё пряча за спиной алое кружевное недоразумение. Её лицо приобретает оттенок спелого граната, а в глазах читается попеременно желание провалиться сквозь землю и придушить меня прямо здесь, на глазах у детей и моей матери.
– Фыдджыны остынут! – голос мамы доносится с кухни, возвращая нас в реальность. – Мурад, веди свою невесту мыть руки. Нам нужно обсудить меню на торжество!
Марьям издаёт звук, средний между всхлипом и рычанием, и пулей уносится на второй этаж. Провожаю её взглядом, задерживаясь на изгибе спины и том, как гневно подрагивают её плечи. Эта женщина определённо делает мою жизнь невыносимой, но, чёрт возьми, ещё никогда я не чувствовал себя таким живым.
Через час мы уже сидим в моём внедорожнике. Марьям сменила домашнюю одежду на строгий бежевый костюм, который, по её мнению, должен возвращать нас в плоскость «начальник и подчинённая». Она сидит максимально близко к двери, вцепившись в сумочку так, словно в ней лежат коды от ядерных ракет.
– Мы едем в «Графф» на Тверской, – бросаю, выруливая со двора.
– Мы едем в обычный сетевой магазин, где есть отдел бижутерии, – парирует она, не поворачивая головы. – Мурад Расулович, этот контракт стоит мне слишком дорого в плане нервных клеток. Кольцо должно быть скромным. Желательно из нержавеющей стали.
Нержавеющая сталь. Моя невеста собирается носить на пальце что-то из ассортимента хозяйственного магазина, где продают гвозди и водопроводные трубы. Представляю, как Осипов потирает руки, предвкушая этот козырь в своей колоде.
Бросаю взгляд в зеркало заднего вида и замечаю знакомую серую «Шкоду», которая послушно выныривает из-за поворота через два дома от нашего. Ребята работают чисто, профессионально держат дистанцию, но их предсказуемость выдаёт с головой.
– Смотри в боковое зеркало, Петрова. Видишь серую машину?
Она осторожно поворачивается. Её глаза расширяются, когда она замечает преследователей.
– Они едут за нами? Прямо сейчас?
– Они фиксируют каждый наш вздох. И если я куплю своей невесте кольцо из нержавеющей стали, Осипов завтра же притащит в суд эксперта по ювелирным изделиям. Он скажет, что миллионер Хаджиев либо окончательно разорился, либо просто не дорожит своей женщиной. В обоих случаях опека уплывает у нас из-под носа.
Марьям сглатывает. Её упрямство борется с логикой, и, судя по тому, как она сдувается на сиденье, логика побеждает.
– Ладно, но никаких огромных камней. Я не хочу ходить с гирей на пальце.
– Договорились, – вру, уже представляя, какой именно каратник украсит её нежную руку.
Бутик встречает нас холодным блеском витрин и приглушённой классической музыкой. Консультант в идеально скроенном костюме склоняется перед нами в поклоне, который в моём мире стоит не меньше пары тысяч евро.
– Господин Хаджиев, какая честь. Мы подготовили для вас лучшие образцы из новой коллекции.
Марьям оглядывается по сторонам с таким видом, будто зашла в логово дракона. Она выглядит здесь чужой, со своим практичным пучком и недорогими часами. Её взгляд скользит по витринам с ценниками, от которых у обычного человека случился бы сердечный приступ.
И именно эта её непохожесть на моих обычных спутниц заставляет меня испытывать странную гордость, потому что Марьям настоящая, без фальшивого загара и надутых губ, без той хищной алчности в глазах, которую я видел у десятков женщин. Она не рассматривает меня как ходячую кредитную карту и, чёрт возьми, даже пытается защитить мой бюджет, что само по себе граничит с чудом.
Консультант расстилает перед нами бархатный планшет, усыпанный камнями, которые сияют так ярко, что в помещении словно становится светлее.
– Вот этот вариант, – Марьям тычет пальцем в самое тонкое кольцо с крошечной, почти невидимой искрой.
Консультант на долю секунды замирает. По его лицу пробегает выражение, напоминающее лёгкий микроинсульт, который он немедленно маскирует профессиональной улыбкой.
– Превосходный выбор для... э-э... повседневной носки.
Стискиваю зубы. Почему она вечно пытается сделать себя меньше, незаметнее? Она боится занять место под солнцем и не считает себя достойной сиять.
– Оно лаконичное. И недорогое, – добавляет она с облегчением в голосе.
Недорогое. Я смотрю на ценник. Сумма там действительно скромная по меркам этого места. Примерно столько же стоит одна моя рубашка.
– Кольцо подходит для выпускницы школы, Марьям. А ты – женщина Мурада Хаджиева.
Беру из центра планшета массивное кольцо из платины с огромным бриллиантом огранки «изумруд». Камень чист, как слеза младенца, и стоит примерно столько же, сколько её будущая кондитерская вместе с оборудованием и годовым запасом муки.
– Мурад, нет! – шипит мне на ухо, наклоняясь ближе. Её аромат ванили и корицы окутывает меня. – Безумие. Я его потеряю. Или мне его отрежут вместе с пальцем в первом же переулке.
Отрежут палец? Криво ухмыляюсь и наклоняюсь к её уху, чувствуя, как она вздрагивает от моей близости.
– Я хотел бы посмотреть на того смертника, который посмеет прикоснуться к твоему пальцу, – шепчу я. – К любому твоему пальцу.
Её грудь вздымается чаще. Вижу, как на её шее вспыхивает розовый румянец, расползаясь вниз под воротник блузки. Консультант тактично отворачивается, делая вид, что изучает каталог.
Беру её руку, и мягкость кожи застаёт меня врасплох, почти бархатная на ощупь, такая контрастная с моими ладонями, огрубевшими от боксёрских перчаток. Три года я видел эту руку только с ручкой или папкой документов, практичную, с короткими аккуратными ногтями. Но теперь понимаю, что она умеет гораздо больше: печь кексы, успокаивать плачущих детей, превращать хаос в уют.
Переплетаю свои пальцы с её ладонью, и под моими подушечками её пульс отбивает чечётку.
– Пока ты со мной, ты в безопасности, – понимаю, что даю не просто обещание для спектакля.
Медленно скольжу кольцом по её безымянному пальцу. Холодный металл встречается с её теплом. Она замирает, глядя, как бриллиант вспыхивает под софитами миллионами разноцветных искр и слышу её резкий вздох. Или это стук моего собственного сердца в ушах заглушает приглушённую музыку?
В огромном зеркале напротив вижу наше отражение. Я стою за её спиной, положив свободную руку ей на плечо. Мы выглядим... правильно. Словно этот пазл наконец-то сложился. И сейчас на её нежной руке, сверкает целое состояние, и это кажется самым правильным в мире.
Наши взгляды встречаются в отражении. В её глазах я вижу не только страх перед ценой, но и смятение, удивление, и ту самую искру, которую заметил ранее. Ту, от которой моя кожа покрылась мурашками.
– Тебе нравится? – хриплю.
– Оно... слишком красивое, – шепчет Марьям, не отрывая взгляда от своей руки. – Я не заслуживаю такой роскоши.
Горячая волна злости прокатывается по моей груди. На кого? На неё? На мир, который заставил её так думать о себе?
– Ты заслуживаешь гораздо большего, Петрова.
Достаю платиновую карту и жестом приказываю консультанту оформить покупку. Марьям пытается возразить, но я пресекаю её попытку, просто сжав её пальцы в своей руке.
Когда мы выходим из бутика, солнце уже клонится к закату, окрашивая Тверскую в медовые оттенки. Серая «Шкода» стоит на прежнем месте через дорогу, и я вижу, как блестит объектив камеры за тонированным стеклом.
– Помнишь, что сказал сыщик? – спрашиваю, останавливаясь у двери машины.
– Что? – она всё ещё смотрит на свою руку, на которой сияет целое состояние.
– Нам нужно быть убедительными.
Притягиваю её к себе за талию, и Марьям вскрикивает от неожиданности, упираясь ладонями мне в грудь. Тёплый сладковатый запах её кожи и волос окутывает меня, лишая остатков рациональности, а она смотрит на меня снизу вверх с приоткрытыми губами и расширенными до предела зрачками.
– Мурад Расулович, вы...
Наклоняюсь и накрываю её губы своими.
Для неё происходящее наверняка станет только частью спектакля, удачным ракурсом для объектива, который сейчас жадно ловит каждое наше движение из-за тонированного стекла серой «Шкоды». Завтра этот снимок окажется в досье Осипова как очередное доказательство нашей «счастливой помолвки», ещё один негласный пункт контракта, который мы добавили к сделке.
А я вдыхаю запах её волос и вспоминаю, как она смеялась на кухне, стряхивая муку с носа... Её губы оказываются такими мягкими и тёплыми, что я забываю, зачем вообще начал этот поцелуй, а когда она едва заметно отвечает, моя рука сама находит её затылок, пальцы зарываются в шелковистые волосы, и я притягиваю её ближе, углубляя то, что должно было остаться невинным касанием для камеры.
К чёрту камеру. К чёрту шпионов Осипова.
Этот поцелуй для меня.
