Текст книги "Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (СИ)"
Автор книги: Лена Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
Глава 5
5
МАРЬЯМ
Острая боль простреливает поясницу, и я просыпаюсь. Открываю глаза, несколько секунд непонимающе смотрю на высокий белый потолок. Не мой.
Рядом раздается тихое сопение. Поворачиваю голову. Амина спит, свернувшись клубочком и вцепившись в своего одноглазого мишку. Ее щеки раскраснелись, ресницы чуть подрагивают, и от этого вида у меня внутри все переворачивается.
Я лежу на надувном матрасе с веселыми жирафами, который за ночь превратился в жалкое, полусдутое подобие лежбища. Мое тело изогнуто под неестественным углом. Похоже, я изобрела новую позу йоги под названием «Привет, остеохондроз».
На мне серая футболка Мурада.
Холодок бежит по спине, окончательно прогоняя сон. Я в его футболке, пропахшей его гелем для душа. Кедр и амбра. Этот запах впитался в ткань, в мою кожу, в волосы. Я всю ночь спала в его запахе. Рядом с его ребенком. В его доме.
Все границы между боссом и подчиненной не просто нарушены. Я стерла их в порошок, развеяла по ветру и втоптала в дорогущий персидский ковер, на котором вчера застыла капля жира от пиццы.
Так, Петрова, соберись.
Осторожно, будто сапер на минном поле, начинаю выбираться из-под одеяла. Матрас издает протяжный скрип, похожий на предсмертный стон умирающего кита. Я замираю. Амина что-то бормочет во сне, но не просыпается. Артур на соседнем матрасе спит так же крепко, раскинув руки и ноги.
Нужно убираться отсюда. Прямо сейчас. Миссия «Эвакуация» объявляется открытой.
На цыпочках, стараясь не дышать, пробираюсь к стулу с моей одеждой. Джинсы и свитер сейчас выглядят как реквизит из другой, упорядоченной жизни.
Мой взгляд останавливается на детях. Теплая волна поднимается в груди, вытесняя утреннюю панику. Колыбельная. Откуда я ее вообще помню?
Память подбрасывает туманный, акварельный набросок. Мне года четыре, мы живем во Владикавказе. Папа-хирург постоянно пропадает в госпитале, мамы уже нет. За мной присматривает баба Фатима, осетинка-соседка, морщинистая, как печеное яблоко, с самыми добрыми глазами на свете. Она напевала мне эту песню, качала на скрипучих коленях и кормила пирогами с сыром. Я почти не помню ее лица, но голос и мелодию, кажется, не забуду никогда.
Кто бы мог подумать, что обрывки чужого языка из детской памяти пригодятся, чтобы успокоить дочь моего циничного, невыносимого босса. У вселенной определенно извращенное чувство юмора.
Быстро переодеваюсь. Я снова Марьям Петрова, личный помощник, а не ночная няня в мужских шортах.
Складываю его футболку и шорты. Пальцы задерживаются на мягкой ткани. Против воли подношу футболку к лицу, вдыхаю едва уловимый его личный запах.
Петрова, ты в своем уме? Нюхаешь вещи босса, как маньячка. Соберись, тряпка!
Резко опускаю руку, кладу аккуратную стопку на край дивана. Глубокий вдох. Выдох.
Самое сложное впереди: бесшумно покинуть квартиру.
Проскальзываю в коридор. Вокруг ни звука, только мерный гул холодильника и тихое тиканье каких-то баснословно дорогих часов. Дверь в спальню Мурада закрыта. Спит. Слава богу. Не представляю, как бы я сейчас смотрела ему в глаза.
На носочках подхожу к входной двери. Медленно, миллиметр за миллиметром, поворачиваю замок. Щелчок раздается оглушительно громко.
Замираю, прислушиваясь.
Из его спальни доносится шорох, потом приглушенный кашель. Пульс срывается вскачь.
Дверь спальни открывается.
О нет. Нет-нет-нет.
Хаджиев выходит без футболки. В одних серых спортивных штанах, сидящих на бедрах преступно низко. Голый торс, рельефный пресс, широкие плечи. Руки, которые явно не только бумаги подписывают.
Я в панике оглядываюсь в поисках укрытия. Гигантская пальма в кадке у стены. Неужели это мой план?
Другого нет.
Ныряю за пальму. Прижимаюсь спиной к стене, и листья щекочут лицо. Один лезет прямо в рот. Закусываю его, чтобы не закричать от абсурдности ситуации.
Мурад идет по коридору босиком. Волосы взъерошены, глаза полузакрыты. Он сонный, еще не проснувшийся. Проходит в двух шагах от моего убежища.
Я не дышу. Застыла, превратившись в глупую статую за пальмой.
Он заходит на кухню. Слышу, как открывается холодильник, льется вода, стакан звякает о столешницу. Тишина.
Господи, что он там делает? Медитирует?
Наконец, шаги. Он возвращается.
Снова проходит мимо. Я скашиваю глаза, пытаясь не смотреть, но все равно смотрю. На его левом плече небольшой, но заметный шрам. Откуда? Он никогда не рассказывал. Хотя почему он вообще должен мне рассказывать о своих шрамах?
Мурад зевает, почесывает затылок и скрывается в спальне. Дверь закрывается.
Стою за пальмой еще добрых тридцать секунд, боясь пошевелиться. Потом медленно высовываюсь. Коридор пуст.
Выдыхаю. Целая жизнь за несколько минут.
Ноги плохо слушаются, я подхожу к двери, максимально тихо ее открываю и выскальзываю на лестничную площадку. Дверь тихо закрывается за спиной.
Свобода.
Прислоняюсь спиной к стене, закрывая глаза. Пульс все еще гремит в ушах. Хорошо, что он меня не заметил. Объяснить, что я делаю в пять утра за пальмой в его квартире, было бы… крайне странно.
Подхожу к лифту, нажимаю кнопку и жду, пока двери откроются, но мысли никак не дают мне покоя. Образ его полуголого тела всплывает перед глазами: рельефный торс, напряжённый пресс, лёгкий шрам, пересекающий плечо, и серые штаны, небрежно сидящие на его бедрах. Каждая деталь будто намертво запечатлелась в памяти, заставляя сердце стучать чуть быстрее.
Петрова, прекрати! Он твой босс. Циничный бабник, меняющий женщин чаще, чем я меняю списки дел в ежедневнике. Ты для него просто эффективный помощник. Воздержание явно не идёт мне на пользу.
Лифт приезжает. Захожу внутрь и вижу в зеркале свое отражение. Растрепанные волосы, круги под глазами, помятый вид. Образцовый ассистент одного из самых успешных рестораторов Москвы.
Утренний воздух приятно холодит разгоряченные щеки. Вызываю такси. Пока жду машину, составляю в голове план.
Первое: душ. Долгий, горячий, чтобы смыть с себя запах его геля и всю неловкость этой ночи.
Второе: кофе. Очень много кофе, иначе я усну на рабочем столе.
Третье: явиться в офис ровно в девять с безупречным видом и непроницаемым лицом, словно ничего не было.
Четвертое: составить список агентств по подбору нянь. Критерии: возраст от шестидесяти пяти, наличие усов и минимум трое внуков. Чтобы у нашего донжуана даже мысли не возникло.
Пятое: найти информацию о частных детских садах и школах рядом с его пентхаусом.
Я должна вернуть ситуацию под свой контроль. Организую ему няню, школу, график. Превращу этот беспорядок в четкую систему. Как всегда. Просто выполню свою работу.
Такси подъезжает, и я ныряю на заднее сиденье.
– Куда? – спрашивает сонный водитель.
Подтверждаю адрес, и машина плавно трогается с места. Откинувшись на мягкое сиденье, прикрываю глаза, чувствуя, как напряжение немного отступает. Всё, что мне нужно, – это упорядочить его жизнь, разложить хаос по полочкам, как ещё одну из множества сложных задач. И я точно знаю: я с этим справлюсь.
Но перед глазами упрямо стоит не список дел, а он, растерянный, в одних спортивных штанах, смотрящий, как я пою колыбельную его дочери. И в его темных глазах на долю секунды промелькнуло выражение, которого я там никогда не видела.
Это выражение пугает меня гораздо больше, чем два внезапно свалившихся на голову ребенка.
И еще больше пугает то, что я пряталась за пальмой, как героиня дешевого ситкома, лишь бы не встретиться с ним взглядом.
Потому что, встреться мы глазами, он бы точно прочел в моих то, чего там быть не должно.
Глава 6
6
МУРАД
Солнечный луч бьет прямо в глаз, игнорируя плотные шторы и мою потребность в полноценном сне.
Резко сажусь. Сердце делает кульбит, совершенно не свойственный моему здоровому, тренированному организму.
В квартире слишком тихо.
Выхожу в гостиную. Тело напряжено, как струна, готовая порваться от малейшего прикосновения.
– Марьям? – голос хрипит спросонья.
Ответа нет.
В голове крутится идиотская надежда застать ее на кухне с чашкой кофе, в моей футболке, с растрепанными волосами. Вчерашний день, ее пение – все это кажется галлюцинацией, вызванной переутомлением.
Гостиная пуста.
Постельное сложено стопкой под линейку. На краю дивана лежит моя серая футболка и черные шорты. Вещи сложены с геометрической точностью, как будто здесь побывала армейская прачка, а не женщина.
Подхожу ближе. Беру футболку. Подношу к лицу. Зачем я это делаю?
Кедр, амбра и тонкий, едва уловимый аромат ванили и теплой женской кожи. Этот запах бьет по нейронам сильнее, чем двойной эспрессо. Кровь приливает вниз, тело реагирует мгновенно, как у чертового подростка.
Зажмуриваюсь, сжимая ткань в кулаке. Какого лешего?
Проклятье! Почему мое тело решило, что утреннее возбуждение – это подходящая реакция на едва уловимый аромат моей помощницы?
Она сбежала.
Просто испарилась, как Золушка после полуночи, оставив вместо туфельки стопку мужского белья, чувство острого, раздражающего разочарования и тело, которое не желает успокаиваться. Похоже нужно выбираться на охоту в клуб, но как это сделать, когда у тебя два ребёнка?
Швыряю футболку обратно на диван.
Чувствую себя обманутым вкладчиком. Она просто нажала кнопку «Reset» и вернулась к заводским настройкам ассистента.
– Папа?
Вздрагиваю и оборачиваюсь.
В дверях спальни стоят два маленьких человека. Артур в пижаме с динозаврами, Амина в ночнушке с принцессами. Они смотрят на меня так, словно я – гигантский, непредсказуемый монстр, вторгшийся в их среду обитания.
– Доброе утро, – выдавливаю, пытаясь вспомнить, как разговаривают с детьми при свете дня. – Вы... как спали?
– Амина храпела, – сдает сестру Артур.
– Я не храпела! – возмущается девочка, топая босой ножкой. – Где Марьям?
Вопрос на миллион долларов.
– Марьям ушла на работу, – сообщаю, стараясь звучать уверенно. – У взрослых есть дела.
Глаза Амины мгновенно наполняются слезами. Нижняя губа начинает дрожать. О нет. Только не это. Я могу управлять сетью ресторанов, могу вести переговоры с бандитами и чиновниками, но плачущая шестилетняя девочка вызывает у меня паническую атаку.
– Эй, стоп, – поднимаю руки в защитном жесте. – Отставить слезы. Мы сейчас... мы сейчас будем завтракать.
Слово «завтрак» срабатывает как магическое заклинание. Слезы втягиваются обратно.
– Я хочу блинчики, – заявляет Амина.
– А я омлет с беконом, – добавляет Артур.
Смотрю на них с ужасом. Мой холодильник – это храм здорового образа жизни и холостяцкого минимализма. Там есть руккола, авокадо, протеиновые йогурты, стейки из мраморной говядины. Блинчиков там нет. Бекона тоже.
– Пошли на инспекцию, – командую.
Мы идем на кухню. Открываю дверцу холодильника, демонстрируя его содержимое. Дети заглядывают внутрь с таким видом, будто я предлагаю им поесть опилок.
– Это что? – Артур тычет пальцем в банку с семенами чиа.
– Суперфуд. Очень полезно.
– Это корм для птичек? – уточняет Амина.
– Это для сильных мужчин, – парирую, доставая яйца и авокадо. – Блинчиков нет. Будет яичница. И... – нахожу в глубине полки банку дорогого джема без сахара, который мне подарил партнер. – И тосты с джемом.
Пока я сражаюсь со сковородкой, телефон вибрирует на столешнице. Хватаю его, надеясь увидеть имя Марьям.
Она.
Свайпаю по экрану с такой скоростью, что чуть не роняю гаджет в яичницу.
– Марьям! Ты где, черт возьми? Почему ты ушла не попрощавшись? Ты бросила меня в аду!
В трубке воцаряется тишина, которую спустя мгновение нарушает её голос – ровный, сдержанный, до холодности профессиональный, словно это не та самая женщина, что вчера пела колыбельные, сидя в моих шортах.
– Доброе утро, Мурад Расулович. Согласно вашему расписанию, у вас встреча с инвесторами в 11:00. Но сначала вам нужно отвезти детей.
– Куда отвезти? В детдом? – рычу, переворачивая яйца. Одно лопается и растекается уродливой кляксой.
– Я договорилась с частным детским садом «Маленький Гений». Он находится в двух кварталах от вашего дома. Вас ждут к 9:30 на пробный день и собеседование с психологом.
Застываю с лопаткой в руке.
– Ты что сделала?
– Решила вашу проблему. Вы же не можете взять их в офис, а оставлять одних в квартире с вашей коллекцией ножей и стеклянными столами – это статья, – Пауза. – Адрес и контакты заведующей я скинула вам в мессенджер. Одежда для детей в шкафу в гостевой, я вчера все разобрала и повесила. Я отправила вам подробную инструкцию.
– Инструкцию? – повторяю тупо.
– Да, пошаговую с картинками, – в ее голосе проскальзывает что-то, похожее на насмешку. – Или вы хотите сказать, Мурад Расулович, что человек, управляющий бизнес-империей, не может справиться с двумя пуговицами на детской рубашке?
Этот чертов пассивно-агрессивный тон бьет по моему эго точнее, чем апперкот.
– Марьям, – перебиваю ее. – Почему ты сбежала?
Длинная, тягучая пауза, в которой я слышу, как она дышит.
– Я не сбежала, Мурад Расулович. Я поехала домой, чтобы привести себя в порядок и приступить к своим прямым обязанностям. Ночная смена няни не входит в мой контракт.
Официальный тон бесит меня до зубовного скрежета. Она возводит стену. Кирпич за кирпичом, прямо сейчас.
– А вчера...
– Вчера был форс-мажор, – отрезает она. – Не опаздывайте в сад. Заведующая, Изольда Павловна, женщина старой закалки, она не любит ждать.
Гудки.
Смотрю на телефон, как на предателя. Она просто меня отшила. Меня, Мурада Хаджиева, мужчину, за внимание которого женщины готовы убивать. И самое паршивое – она права. Я сам создал эти правила, выстроил эту дистанцию. А теперь злюсь, что она их соблюдает.
– Папа, у тебя дымится! – кричит Артур.
Оборачиваюсь. Яичница превращается в угли.
– Черт! – вырывается у меня.
– Плохое слово! – радостно сообщает Амина. – С тебя сто рублей в банку!
– У меня нет банки, – бурчу, сгребая горелые останки в мусорку. – Едим йогурты. Возражения не принимаются.
Следующие сорок минут превращаются в адский марафон.
Одежда, которую купила Марьям, действительно висит в шкафу. Но есть нюанс. Я понятия не имею, что с чем сочетается.
– Нет, я не надену эти колготки! Они кусаются! – вопит Амина, убегая от меня по коридору.
Гоняюсь за ней с розовым комком синтетики в руках, чувствуя себя полным идиотом.
– Амина, это просто колготки! Они не могут кусаться, у них нет зубов!
– Они злые!
В итоге мы договариваемся на джинсы. Артур, слава богу, одевается сам, но надевает футболку задом наперед. Я хочу поправить, но вижу его гордый взгляд и машу рукой. Пусть будет новый тренд.
Финальный босс – прическа Амины. Она протягивает мне расческу и горсть разноцветных резинок.
– Сделай косички. Как мама.
Смотрю на ее длинные, густые волосы, потом на свои руки. Мои руки созданы, чтобы ломать носы на ринге или подписывать многомиллионные контракты. Они не созданы для плетения микроскопических косичек.
– Может, просто хвостик? – предлагаю компромисс.
– Косички! – безапелляционно заявляет дочь.
Сажусь на диван, зажимаю ее между колен (аккуратно, Хаджиев, не раздави) и начинаю.
Это сложнее, чем высшая математика. Пряди выскальзывают. Резинки лопаются. Пальцы кажутся сардельками. Амина ойкает и вертится.
– Не вертись! – рычу, потея так, будто пробежал марафон.
Через десять минут мучений на голове у моей дочери красуется нечто, отдаленно напоминающее гнездо птеродактиля после урагана.
– Красиво? – спрашивает она, трогая этот хаос.
– Шедевр, – вру, не моргнув глазом. – Пошли. Изольда Павловна не любит ждать.
Одеваюсь сам. Безупречный костюм, белая рубашка, запонки. Смотрю на свое отражение в зеркале. Идеальная картинка успешного мужчины. Маска на месте.
У выхода захватываю бустеры, которые Марьям тоже предусмотрительно приобрела. Амина тянет меня за руку.
– Папа, подожди! Ты забыл!
Она протягивает мне влажную салфетку и тычет пальцем в мой пиджак. Смотрю вниз. На безупречной ткани красуется маленькое, но отчетливое пятно клубничного джема.
Замираю.
Пятно на пиджаке за триста тысяч рублей выглядит как откровенное оскорбление всему, что я ценю в порядке и контроле. Я направляюсь на встречу с инвесторами, где внешний вид – это не просто формальность, а визитная карточка. И теперь я предстану перед ними с ярким пятном джема, словно с насмешкой над своими же принципами.
Амина старательно трет салфеткой. Пятно размазывается, становясь еще заметнее.
– Спасибо, солнышко, – выдавливаю сквозь зубы.
Мы выходим из подъезда. Я в испорченном костюме, с бустерами под мышками. И рядом двое детей: мальчик в футболке задом наперед и девочка с прической «я упала с сеновала».
Консьерж провожает нас взглядом, полным глубокого, нескрываемого сочувствия.
Сажаю их в машину. Кожаный салон, запах дорогого парфюма и детские голоса, спорящие о том, кто с какой стороны сядет.
Мой мир окончательно сошел с ума.
Подъезжаем к частному саду. Это элитное заведение за высоким забором, где, судя по парковке, детей привозят на Бентли и Майбахах.
На крыльце стоит женщина монументальных размеров с прической, похожей на шлем. Изольда Павловна.
Беру детей за руки. Ладошка Амины маленькая и теплая, она сразу крепко сжимает мои пальцы. Артур держится чуть отстраненно, но не отпускает.
Мы идем к входу. Я чувствую на себе взгляды других родителей. Идеальные мамы в йога-штанах и папы в кашемировых свитерах смотрят на прическу Амины. На пятно на моем пиджаке.
Мне плевать, что обо мне подумают.
– Мурад Расулович? – Изольда Павловна сканирует меня рентгеновским взглядом. Ее взгляд задерживается на пятне. – Марьям Андреевна предупредила о вашей... сложной ситуации. Проходите.
Марьям Андреевна. Даже здесь она успела навести свои порядки.
Дети уходят знакомиться с группой. Амина оглядывается на меня.
– Папа, ты придешь?
– Конечно, – киваю я.
– А Марьям придет?
Зависаю.
– Она... работает.
Амина хмурится.
– Привези её. Ты не умеешь заплетать косички.
Удар ниже пояса. Прямо в солнечное сплетение моего мужского самолюбия.
Артур кивает, поддерживая сестру.
– Да, у Марьям лучше получается.
Они уходят. Я остаюсь стоять в коридоре, чувствуя себя полным идиотом.
Заполняю анкеты. Графа «Мать». Пустота. Ручка зависает над бумагой.
– Марьям Андреевна сказала записать ее как контактное лицо в случае экстренных ситуаций, – сообщает заведующая, не отрываясь от монитора. – Она сказала, что вы, цитирую, «можете быть на совещании и не услышать звонок, даже если начнется апокалипсис», – Изольда Павловна поднимает на меня взгляд. – Ох, у Марьям Андреевны такой чудесный вкус. Она так переживала за адаптацию малышей. Редко встретишь такую вовлеченную... мачеху?
Слово «мачеха» режет по нервам.
Закрываю глаза и на мгновение представляю, как Марьям живёт в моей квартире не просто как помощница или няня, а как тот человек, который наполняет дом теплом и жизнью. Как... жена? Мать моих детей?
Картинка пугает. И одновременно притягивает с силой, которую я не могу объяснить.
– Запишите, – машу, отгоняя эти мысли.
Выхожу из сада и сажусь в машину, мгновенно оказываясь в тишине, которая будто давит на уши. На заднем сиденье лежит мишка Амины с оторванным глазом, оставленный ею в спешке. Опускаю взгляд на пятно джема, испачкавшее пиджак, а затем поднимаю его на своё отражение в зеркале заднего вида.
Мне нужно увидеть Марьям. Не потому, что она моя помощница. Не потому, что мне нужна помощь с детьми.
Мне нужно увидеть её, чтобы убедить себя, что всё это лишь временный сбой, а она – всего лишь хороший сотрудник, не более. Я должен доказать самому себе, что никакие чувства, кроме раздражения, здесь не замешаны.
Завожу мотор, крепче сжимая руль, словно это поможет мне вернуть контроль над ситуацией и над собой.
– Держись, Петрова, – говорю своему отражению. – Босс едет в офис. И ему есть что тебе сказать.
Глава 7
7
МАРЬЯМ
Я – крепость профессионализма, неприступная для хаоса эмоций и вида растрёпанного мужчины в уютных серых штанах.
В девять ноль-ноль я уже сидела за своим столом в приемной, которая снова превратилась в мое маленькое королевство. На столе идеально выстроены по линеечке остро заточенные карандаши, а ежедневник открыт ровно на той странице, которая мне нужна сегодня. Но главная гордость и опора моего рабочего дня – папка из плотного картона с гордой надписью «ПРОЕКТ: ДЕТИ. План интеграции». Внутри все аккуратно разложено по файлам, украшенным цветными стикерами: желтые обозначают детские сады, розовые – кандидатов в няни, а синие хранят контакты юристов и психологов.
В списке нянь сплошь проверенные кадры. Аглая Степановна, шестьдесят восемь лет, бывший директор школы, рекомендации прилагаются. Фаина Игоревна, семьдесят два года, вырастила пятерых внуков-отличников. Роза Марковна, шестьдесят пять лет, в графе «особые навыки» указано «выпечка пирожков и вязание шерстяных носков». Ни одной блондинки моложе шестидесяти. Ни одной потенциальной угрозы.
Контроль – это сладкое, почти опьяняющее чувство, которое я так долго ждала, чтобы вновь ощутить. Но вот открывается дверь, и в моё идеально упорядоченное царство врывается он, словно порыв ветра, пробирающий до самых костей.
Живое воплощение хаоса, способное разрушить всё вокруг одним лишь своим присутствием.
Мурад.
Господи, он выглядит так, словно его пожевал, выплюнул и прогнал через мясорубку гигантский птеродактиль. Костюм, который обычно сидит на нем как вторая кожа, помят. Галстук съехал набок, будто пытался сбежать с места преступления. Волосы, всегда уложенные волосок к волоску, торчат в разные стороны.
А еще от него исходит особый аромат. Не его обычный дорогой парфюм с нотами кедра и высокомерия, а нечто иное. Запах детского шампуня с ромашкой, легкой паники и… клубничного джема.
Мой взгляд автоматически цепляется за источник сладкого благоухания. На лацкане его пиджака красуется яркое, жизнерадостное пятно.
Он останавливается у моего стола. Не проходит мимо, как обычно, а именно останавливается. И наклоняется.
Ко мне.
Окружающее пространство мгновенно становится плотнее. Я ощущаю тепло его тела, хотя между нами еще добрых тридцать сантиметров делового этикета. Запах джема смешивается с его одеколоном, и получается какой-то безумный коктейль, от которого кружится голова.
Мурад молча кладет на мой идеально чистый стол… плюшевого мишку. Одноглазого. До боли знакомого.
Его лицо так близко, что я вижу тень щетины на его скулах. Крошечный шрам над бровью, которого никогда раньше не замечала. Усталость в темных глазах.
– Амина забыла его в машине, – голос хриплый и низкий.
Задерживаю дыхание. Если вдохну, непременно совершу глупость. Например, закрою глаза или, того хуже, качнусь ему навстречу.
Соберись, Петрова. Перед тобой просто босс. Просто измученный, растрепанный, пахнущий детством и домашним уютом босс, который смотрит на тебя так, словно…
Так, стоп.
Отшатываюсь назад, пряча панику за профессиональной улыбкой.
– Доброе утро, Мурад Расулович, – придаю своему голосу ровность и прохладу, мысленно аплодируя выдержке. – Я подготовила предварительный отчет по поставщикам для встречи в одиннадцать. И вот список кандидатов на должность няни, могу начать обзвон прямо сейчас.
Протягиваю ему папку, старательно игнорируя плюшевого диверсанта, который смотрит на меня своим единственным глазом с немым укором.
Мурад берет папку, но не смотрит на нее. Его взгляд прикован ко мне. И это не взгляд начальника на ассистентку. Это взгляд мужчины на женщину, которая убежала от него на рассвете, как Золушка с неправильно выставленными приоритетами.
– Спасибо, Марьям, – произносит он слишком тихо.
Дверь его кабинета закрывается, оставляя меня в тишине, наедине с плюшевым мишкой, который одиноко сидит на моем столе.
Беру игрушку в руки. Он мягкий и пахнет Аминой, ее детским шампунем, сладостью и беззащитностью. Закрываю глаза.
Так, Петрова, соберись. Он всего лишь красивая игрушка, а ты – его ценная, но всего лишь сотрудница. Переключись на свои мечты: представь, как однажды откроешь ту самую кондитерскую, где на витринах будут стоять изящные ряды розовых макарунов, витающий в воздухе аромат свежей выпечки будет наполнять каждое утро, а с каждым новым клиентом ты будешь чувствовать вкус настоящей независимости.
Не думай о его наклоне, аромате, о том, как пристально и глубоко он смотрит на тебя.
Весь день превращается в изысканную пытку под названием «гляделки». Я приношу ему кофе в десять. Он поднимает глаза от монитора, и его взгляд задерживается на моем лице. Жар приливает к моим щекам, и я быстро ретируюсь.
В половине одиннадцатого он вызывает меня, чтобы уточнить детали контракта с новым поставщиком. Я стою у его стола, смотрю в бумаги, но боковым зрением замечаю, как он разглядывает мои руки, профиль и выбившуюся из пучка прядь.
– Марьям.
Поднимаю глаза, наблюдая, как он встает из-за стола, обходит его плавным движением и медленно тянет руку к моему лицу.
Время замирает. В голове проносятся варианты действий: отшатнуться, замереть, притвориться статуей…
Его пальцы едва ощутимо скользят по моей щеке, осторожно убирая выбившуюся прядь волос, и от этого прикосновения по всей спине разливается тепло, заставляя меня затаить дыхание.
– У тебя… ресница на щеке, – говорит он, убирая руку.
Моргаю и поднимаю взгляд на него, чувствуя, как его глаза, скрывающие все эмоции за маской спокойствия, будто прожигают меня насквозь, а воздух в комнате становится тяжелым от напряжения, которое словно повисло между нами после его едва ощутимого прикосновения.
– Спасибо, – выдавливаю я.
Пулей вылетаю из кабинета, гадая, была ли там ресница. Проверяю лицо в зеркале уборной три раза. Никаких ресниц. Только румянец, который никак не желает спадать.
Идиотка, Петрова. Тебя должно бесить его вторжение в личное пространство. Так почему же нежеланное тепло разливается в груди, когда он смотрит на тебя так, словно ты… женщина?
Соберись. Подобное состояние всего лишь стокгольмский синдром офисного планктона.
Атмосфера в приемной становится настолько заряженной, что, кажется, воздух вот-вот заискрится.
Даже Светлана из бухгалтерии, проходя мимо после обеда, останавливается и оценивающе смотрит на меня.
– Марьям, милая, ты сегодня какая-то… наэлектризованная. У вас все в порядке?
– Более чем, Светлана Игоревна, – цежу сквозь зубы, старательно глядя в экран. – Просто статическое электричество от нового ковра.
– Ага, конечно, – хмыкает она, явно не веря ни единому слову. Присаживается на край моего стола, устраиваясь поудобнее. – Марьямочка, я в твои годы тоже на своего шефа заглядывалась. Понимаю я тебя. Но ты держись, слышишь? Они все одинаковые, эти боссы. Хотя наш-то, конечно, орел! Высота, порода, стать. С таким и в огонь, и в воду… и в декрет.
Я давлюсь воздухом.
– Светлана Игоревна!
– Что «Светлана Игоревна»? – невинно хлопает она глазами. – Я просто говорю.
– У вас там совсем делать нечего? – шиплю, ощущая, как горят уши.
– Дела-то есть, – Светлана поднимается, похлопывая меня по плечу. – Но наблюдать куда занимательнее.
Она уходит, напевая что-то бодрое, а я пытаюсь вернуть лицу нормальный цвет.
И вот когда Мурад уже скрылся в переговорной комнате с японскими инвесторами, звонит телефон. На экране высвечивается: «Изольда Павловна 👹».
Мое сердце совершает кульбит и падает куда-то в пятки.
– Слушаю, Изольда Павловна, – отвечаю максимально бодрым голосом.
– Марьям Андреевна, – гремит в трубке бас заведующей. – У нас чрезвычайная ситуация.
– Что случилось? Дети целы?
– Физически с ними все в порядке. Но у нас тихий час, а Амина отказывается ложиться спать. Она плачет уже полчаса без остановки. Требует «Марьям» и своего медведя. Мы не можем ее успокоить, она мешает другим детям. Я считаю, вам необходимо приехать немедленно.
– Но… Мурад Расулович…
– Ваш Мурад Расулович не отвечает на звонки, – отрезает Изольда Павловна ледяным тоном. – Девочка в истерике. Вы приедете, или мне вызывать детского психолога и ставить вопрос о привлечении службы опеки?
Закрываю глаза. Вселенная не просто намекает. Она орет мне прямо в ухо, размахивая огромным транспарантом: «Сдавайся, Петрова! Твоя крепость пала!»
– Я буду через двадцать минут, – выдыхаю.
Хватаю сумку и… мишку. Сую его в свою большую сумку-тоут.
Проходя мимо переговорной, бросаю взгляд через стеклянную стену. Мурад стоит у флипчарта – серьезный, собранный, в своей стихии. Рисует графики, убеждает инвесторов. Он в своем мире, где все подчиняется логике, цифрам и трехлетним стратегическим планам.
А я еду в другой мир. Где маленькая девочка плачет, потому что ей нужна я.
Именно я, черт возьми.
Выбегаю из вращающихся дверей бизнес-центра, лихорадочно тыкая в экран телефона. Такси подъезжает через три минуты, нарушая все законы московских пробок. Видимо, ангел-хранитель Амины сегодня работает в службе логистики «Яндекса».
Запрыгиваю на заднее сиденье.
– Куда? – спрашивает водитель.
Называю адрес детского сада. Машина вливается в дневной поток. Достаю медведя из сумки, сажаю себе на колени, как ребенка.
– Ну что, подельник, – шепчу я своему единственному союзнику. – Поехали спасать нашу принцессу.
Водитель бросает на меня странный взгляд в зеркало заднего вида. Наверное, решил, что я разговариваю сама с собой.
Впрочем, так оно и есть.
В садике меня встречает картина маслом: Амина сидит на маленьком стульчике посреди опустевшей спальни, скрестив руки на груди. Личико красное, мокрое. Она всхлипывает, глядя в пол.
Артур сидит рядом на таком же стуле, мрачно уставившись в одну точку. Маленький взрослый, охраняющий сестру.
– Я не буду спать без мишки! – заявляет Амина, увидев меня. Голос дрожит.
Протягиваю ей потрепанного зверя. Она вцепляется в него, как в спасательный круг.
– И без тебя, – добавляет она тише, глядя на меня огромными, мокрыми от слез глазами.
Что-то сжимается в груди так сильно, что становится больно дышать.
Изольда Павловна демонстративно смотрит на часы. Я понимаю: сидеть тут и ждать, пока Амина успокоится и уснет, я не могу. Да и Артур уже точно не заснет после всей этой драмы.
– Хорошо, – говорю, принимая решение, которое, возможно, будет стоить мне карьеры. – Они пойдут со мной на работу.
Мысленно составляю список того, чем можно занять двух шестилеток в офисе.
В глазах Изольды Павловны читается странная смесь ужаса и уважения.
Обратная дорога в такси проходит в относительной тишине. Амина прижимает к себе медведя и дремлет у меня на плече, всхлипывая во сне. Артур смотрит в окно, изучая проносящуюся мимо Москву.
Что я творю?
