Текст книги "Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (СИ)"

Автор книги: Лена Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3

3

МУРАД

Блинчики съедены. Тарелки пусты. Амина даже вылизала остатки мёда, пока думала, что никто не видит.

Теперь мы сидим в гостиной и смотрим друг на друга. Точнее, я смотрю на двух детей, которые якобы мои, а они смотрят на меня с выражением брошенных щенков.

Марьям возится на кухне, гремя посудой. Этот домашний шум странным образом заземляет.

– Так, – выпрямляюсь, стараясь придать голосу твёрдости. – Нужно ехать в полицию.

Артур напрягается.

– Нас заберут?

– Нет. То есть... – чёрт, как разговаривать с детьми? – Мы просто разберёмся с документами. Найдём вашу маму.

– Мама сказала не искать, – он качает головой. – Сказала, что так безопаснее.

– Безопаснее для кого?

– Для всех.

Марьям появляется в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. На её свитере пятно от теста, волосы выбились из пучка,и она выглядит... по-домашнему. Непривычно мягко.

– Полиция – хорошая идея, – кивает она. – Нужно официально зафиксировать ситуацию. И подать в розыск.

– Вот именно, – с облегчением подхватываю. Наконец-то кто-то мыслит рационально. – Это же явное... как там... оставление в опасности? Подкидывание детей? Должна быть какая-то статья.

Марьям одаривает меня взглядом, который я за три года научился переводить как «ты идиот, но я слишком вежлива, чтобы сказать это вслух».

– Мурад Расулович, – она снова переходит на формальное обращение, – может, не стоит обсуждать уголовные статьи при детях?

Амина прижимает мишку крепче. Артур бледнеет.

Отец года, вот он я.

– Едем, – встаю, хватая ключи от машины. – Чем быстрее разберёмся, тем лучше.

Первая проблема возникает на парковке.

У меня Porsche Cayenne. Чёрный, с тонированными стёклами, кожаным салоном цвета карамели и звуком двигателя, от которого у женщин подкашиваются колени.

У меня нет детских кресел.

Смотрю на свой идеальный салон и живо представляю, как липкие детские руки пачкают безупречную кожу. Крошки. Пятна от сока. Размазанный шоколад. Может, ещё что похуже. Мой Porsche не предназначен для перевозки чего-то, что ниже ста семидесяти сантиметров и не на шпильках.

– Нельзя везти детей без кресел, – Марьям скрещивает руки на груди. – Это штраф. И небезопасно.

– Тогда что, пешком?

– Детское такси. Или...

– Или?

Она закусывает губу, и этот жест странно отвлекает.

– Или я могу держать Амину на руках, а Артур пристегнётся обычным ремнём. На заднем сиденье. Если ехать аккуратно.

Застываю.

– Ты предлагаешь нарушить закон?

Моя идеальная помощница, которая сверяет каждую запятую в договорах и за три года не позволила себе ни одной ошибки. Предлагает мне нарушить ПДД? Вселенная окончательно сбрендила.

– Я предлагаю компромисс, – в её тоне нет места для возражений.

Перевожу взгляд с неё на детей, а затем на машину, стараясь собрать мысли воедино, но всё вокруг словно расплывается в одно целое.

– Ладно, – открываю заднюю дверь. – Садитесь.

Артур со своим рюкзачком забирается первым, деловито осматривая салон.

– Красивая машина, – говорит без особого восторга. – У дяди Тимура была похожая.

Дядя Тимур? Запоминаю.

Марьям усаживается рядом с ним, Амина устраивается у неё на коленях. Мишка торчит между ними, и его единственный глаз-пуговица смотрит на меня с осуждением. Даже плюшевые игрушки меня ненавидят.

Еду медленнее, чем когда-либо в жизни. Моя нога рефлекторно давит на газ, требуя привычного ускорения, но в зеркале заднего вида мелькает лицо Амины, и я сбрасываю скорость. Сорок километров в час по Тверской. В воскресенье утром. Меня обгоняют бабушки на «Оках».

– Поверни налево, – командует Марьям. – Ближайший участок на Тверской.

– Я знаю, где участок.

– Тогда почему едешь прямо?

Потому что мысли несутся быстрее машины. Как Залина, если это вообще Залина, нашла мой адрес? Кто этот «он», от которого она бежит? Почему выбрала именно меня? «Ты единственный, кому я могу их доверить». Мы провели вместе пару ночей семь лет назад. Откуда такое доверие?

– Мурад, светофор!

Вдавливаю тормоз. Машина останавливается с недовольным рыком. Ремень больно впивается в грудь.

– Может, мне сесть за руль? – в голосе Марьям звенят нотки, которые я обычно использую для увольнения некомпетентных поваров.

– Нет.

– Ты не в состоянии...

– Я в состоянии.

В зеркале вижу, как Артур шепчет что-то сестре. Амина хихикает, прикрывая рот ладошкой.

– Вы надо мной смеётесь?

– Скорее всего, – выдаёт Марьям с улыбкой.

Почему-то это не раздражает так сильно, как должно.

Полицейский участок на Тверской пахнет дешёвым кофе и разочарованием человечеством. Обшарпанные стены, пластиковые стулья с трещинами, информационный стенд с пожелтевшими плакатами.

Дежурный за стойкой, молодой парень с прыщами и скучающим взглядом, поднимает голову при нашем появлении.

– Чем могу... – его глаза расширяются. – Мурад Хаджиев? – он выпрямляется так резко, что едва не роняет стул. – Это же... то есть, здравствуйте. Чем могу помочь?

Forbes. GQ. Интервью на РБК. Репутация – это проклятие с дивидендами.

– Мне нужен кто-то компетентный, – говорю. – Не стажёр.

Парень вспыхивает, но послушно тянется к телефону. Марьям тихо вздыхает за моей спиной. Знаю этот вздох наизусть. Перевод: «Ты опять ведёшь себя как надменный засранец».

Через пять минут нас ведут в кабинет участкового.

Пётр Семёнович Голубев оказывается мужчиной лет шестидесяти, с седыми усами, пивным животом и взглядом человека, который перестал чему-либо удивляться.

– Присаживайтесь, – он указывает на стулья. – Дети тоже.

Артур и Амина устраиваются на одном стуле вдвоём. Мишка занимает почётное место между ними.

– Итак, – Голубев откидывается на спинку кресла с тихим скрипом. – Излагайте.

Рассказываю всё по порядку: звонок в дверь, двое детей на пороге, записка от пропавшей матери, дядя Тимур. Голубев молча слушает, лишь изредка кивая, а его густые брови медленно взлетают вверх, когда я признаюсь, что совершенно не помню Залину.

– Не помните, – повторяет он медленно. – Совсем?

– Это было семь лет назад.

– Угу.

Это «угу» содержит целую диссертацию о морали и недостатках современной молодёжи.

– Документы на детей есть?

– Только записка.

– Рюкзак у мальчика открывали?

Застываю. Рюкзак с Человеком-пауком, который Артур не выпускает из рук.

– Нет.

Голубев поворачивается к мальчику.

– Сынок, можешь показать, что у тебя в рюкзачке?

Артур смотрит на меня. Потом на Марьям. Она мягко кивает. Мальчик нехотя снимает рюкзак и ставит на стол. Молния расходится с тихим жужжанием. Внутри – смена одежды, зубная щётка, пачка печенья и пластиковая папка.

Голубев бережно раскрывает папку, достаёт из неё аккуратно сложенные бумаги и раскладывает их перед собой, сосредоточенно пробегая глазами по строкам.

– Так-так, – подносит документ к глазам. – Свидетельство о рождении. Хаджиев Артур Мурадович... отец – Хаджиев Мурад Расулович.

Меня качает, и я хватаюсь за подлокотник.

– Это невозможно.

– Почему же? – Голубев смотрит на меня поверх бумаги. – Вот, чёрным по белому. Ваше имя, отчество, дата рождения. И второе свидетельство... Хаджиева Амина Мурадовна. Та же история.

– Я не подписывал никаких документов!

– А для записи в ЗАГС подпись отца не нужна, – он пожимает плечами. – Достаточно заявления матери. Если вы состояли в отношениях, она могла вписать вас как отца без вашего ведома.

Марьям наклоняется ко мне.

– Это возможно, – шепчет она. – Если мать не замужем, она может указать любого мужчину. Юридически...

– Я знаю, что это юридически! – мой голос срывается.

Воздух в кабинете наливается свинцом. Артур сжимается в комочек. Амина прячет лицо в шерсть мишки. Марьям кладёт руку мне на плечо. Прикосновение лёгкое, но её тепло прошивает меня насквозь.

– Мурад, – говорит она тихо, но твёрдо. Потом поворачивается к участковому. – Пётр Семёнович, мы понимаем всю серьёзность ситуации. Мурад Расулович в шоке, это естественная реакция. Пожалуйста, объясните нам процедуру по шагам. Нам нужно составить план действий.

Она не пытается оправдать или осудить меня, а мягко направляет мой беспорядочный поток эмоций в осмысленное русло, и до меня доходит, что в этом хаосе я не одинок.

Голубев кивает с уважением.

– Хотите оспорить отцовство – делайте ДНК-тест, идите в суд. Но пока документы говорят: вы отец.

– И что мне с этим делать?

– Растить детей, – он смотрит на меня с усталым сочувствием. – Как все отцы.

– Но я... не готов.

– Никто не готов, – Голубев достаёт бланк заявления. – Подать в розыск мать я могу. Залина Осипова, по документам. Но предупреждаю: если она не хочет, чтобы нашли, будет сложно. Особенно если бежит от кого-то.

– От кого? – встревает Марьям. – В записке упоминается «он».

– Муж, сожитель, кредитор – варианты разные. Пока не найдём её, не узнаем.

Смотрю на свои собственные руки, которые привыкли строить, создавать, двигаться вперёд, но совсем не знают, как правильно держать ребёнка.

– А если я не смогу о них позаботиться?

Голубев наклоняется вперёд, его взгляд становится жёстким.

– Бросить детей, Мурад Расулович, это уголовная статья. Сто пятьдесят шестая УК. Неисполнение обязанностей по воспитанию. До трёх лет лишения свободы.

– Я не собираюсь их бросать! – огрызаюсь. – Мне нужно...

– Нужно что?

Мне нужно понять, как за одно утро моя упорядоченная жизнь превратилась в руины. Мне нужно найти выход. Я боюсь облажаться. Но этого я не скажу.

– Мне нужно найти их мать.

Голубев кивает.

– Заполните заявление на розыск. И держите меня в курсе. Если дети вспомнят детали – адреса, имена – звоните.

Беру ручку. Пальцы дрожат так, что не могу попасть в строчку бланка. Марьям смотрит на меня, потом её ладонь накрывает мою руку, лежащую на столе. Буквально на секунду. Её кожа тёплая, пальцы удивительно сильные.

– Просто дыши, – шепчет она так тихо, что слышу только я.

Дрожь в пальцах утихает.

Заполняю заявление.

– Готово, – отдаю бланк Голубеву.

Он пробегает глазами текст.

– Попробуем.

Ноги подгибаются, и я с трудом поднимаюсь, чувствуя, как тяжесть в теле не дает мне сделать уверенный шаг.

– Идёмте, – говорю детям. – Домой.

Это слово вырывается само. Какой домой? Это мой дом. Мой холостяцкий пентхаус. Но дети уже соскальзывают со стула. Артур берёт сестру за руку, надевает рюкзак на плечи.

– Подождите, – Голубев достаёт визитку. – Мой прямой номер. Если что-то изменится, звоните.

Беру в руки визитку, ощущая под пальцами грубую текстуру дешёвого картона, а выцветший шрифт едва различим на её поверхности.

– И ещё, – участковый смотрит на детей. – Если вспомните что-то про маму или этого «дядю Тимура», расскажите папе, хорошо?

Амина кивает. Артур молчит, губы сжаты в тонкую линию.

Мы выходим из участка. Москва гудит привычным воскресным ритмом. Солнце высоко, люди спешат по делам, где-то играет музыка. Обычный день. Для всех, кроме меня. Мурад Хаджиев, ресторатор года, стал отцом двойняшек. Жёлтая пресса будет в экстазе.

Погружённый в свои мысли, направляюсь к машине, обдумывая всё сразу: ДНК-тест, суд, няню, переговоры с юристом и даже покупку детских кресел. Всё смешивается в голове в один беспорядочный водоворот.

Школа? Сколько им лет? Шесть? Семь? В каком они классе?

Чёрт, я даже этого не знаю.

– Мурад, – голос Марьям останавливает меня.

Оборачиваюсь и замечаю её в нескольких метрах позади, рядом с ней стоят Артур и Амина, крепко держась за руки. Мой взгляд останавливается на двойняшках. Амина прижимается к брату, а Артур, напротив, выпрямился, словно готовится к неизбежному удару, который вот-вот настигнет. На их лицах читается тревога и ожидание худшего, словно они уверены, что я собираюсь их прогнать.

– Простите, – подхожу к ним. – Я задумался.

Я не знаю, что делать.

Обнять? Погладить по голове? Пожать руку?

– Мы не хотели тебя расстраивать, – Артур говорит тихо, уставившись в асфальт. – Мама сказала, ты будешь рад. Но ты не рад.

Грудь болезненно сдавливает.

– Я не расстроен из-за вас.

Артур поднимает голову. Во взгляде недоверие.

– Правда?

– Правда. Я расстроен, потому что не знаю, что делать. Я никогда раньше не был... – с трудом проталкиваю слово, – ...отцом. Я не был в такой ситуации.

– Мы тоже, – говорит Артур с детской серьёзностью. – Никогда раньше не теряли маму.

Слова мальчика попадают точно в цель и оставляют болезненный осадок, словно удар в солнечное сплетение. Медленно опускаюсь на одно колено, чувствуя, как холодный асфальт неприятно впивается в кожу сквозь тонкую ткань джинсов, но только так я могу взглянуть прямо в его глаза.

– Послушай, – говорю. – Я не знаю, что произошло. Не знаю, где ваша мама. Но я постараюсь разобраться. Хорошо?

Артур внимательно вглядывается в моё лицо, словно пытаясь выловить обман в каждом моём жесте, и в его детских глазах неожиданно мелькает удивительно серьёзный, почти взрослый взгляд.

– Мама говорила, что ты хороший, – произносит он наконец. – Она ошиблась?

Оборачиваюсь через плечо мальчика. Ловлю взгляд Марьям. В её серо-голубых глазах нет осуждения. Только тихая, непоколебимая вера в то, что я могу быть лучше, чем думаю о себе. Именно этот взгляд заставляет меня дать честный ответ.

– Не знаю, – говорю. – Я не знаю, хороший ли я. Но я могу попробовать.

Артур обдумывает мои слова, его взгляд устремлён куда-то в пустоту. Проходит мгновение, затем ещё одно, и, кажется, время тянется бесконечно. Наконец, он медленно кивает, словно взвесив все за и против.

– Ладно.

Броня внутри меня даёт ещё одну трещину. Поднимаюсь, и колено хрустит с возмущённым щелчком.

– Неплохо для первого раза, – Марьям шепчет, улыбаясь краешком губ.

– Первого раза чего?

– Общения с детьми без паники.

– Паника бушевала внутри.

– Знаю, но они не заметили.

Мы идём к машине. Артур открывает заднюю дверь машины с видом эксперта.

– Кожа настоящая? – спрашивает деловито.

– Настоящая.

– У дяди Тимура была ненастоящая. Он говорил, что настоящая, но мама сказала, что врёт.

Снова этот дядя Тимур.

– А кто такой дядя Тимур? – спрашиваю максимально небрежно.

Артур напрягается, а Амина перестаёт улыбаться, её лицо бледнеет.

– Никто, – говорит мальчик быстро. – Забудь.

Переглядываюсь с Марьям. Она едва заметно качает головой: «Не сейчас».

– Ладно, – открываю водительскую дверь. – Поехали домой.

Слово скребётся в горле, но уже не так больно, как раньше.

Обратная дорога проходит в тишине, нарушаемой лишь размеренным шумом мотора. Я веду машину, а Марьям устроилась на заднем сиденье с детьми.

Амина прижалась к её плечу, уютно устроив там голову, а Артур задумчиво смотрит в окно, словно пытаясь найти в проплывающем мимо пейзаже ответы на свои невысказанные вопросы. Они кажутся такими маленькими, потерянными и удивительно хрупкими.

Воспоминание накатывает неожиданно: кухня, разбитая тарелка на полу, мамин сдавленный всхлип. Я стою в дверях, мне шесть или семь, и я не знаю, что делать. Отец поднимает руку...

Встряхиваю головой. Не сейчас.

– Успели проголодаться? – спрашиваю, глядя в зеркало.

Артур качает головой. Амина кивает.

– Закажем пиццу? Или суши?

– Пиццу! – оживляется Амина.

– Только не с ананасами, – морщится Артур. – Это мерзость.

– Согласен, – улыбаюсь. – Ананасы на пицце – преступление против человечества.

Артур фыркает, едва сдерживая смех, и в этом я вижу маленькую, но всё же победу. Поднимаю глаза и встречаюсь с взглядом Марьям в зеркале. Она улыбается, её улыбка мягкая, тёплая, полная понимания, и от этого контраст с хаосом, в который превратилось моё воскресенье, становится ещё более разительным.

От этого её взгляда сердце спотыкается и замирает.

Нет. Нет, нет, нет.

У меня только что появились двое детей. Полиция ищет их мать. Кто-то маячит угрозой на горизонте. Мне совершенно не нужны сейчас чувства. К кому бы то ни было. Особенно к Марьям.

Три года назад я нанимал её именно потому, что она была безопасной. Правильная юбка до колена, строгий пучок, никакого флирта. Она была идеальным механизмом, который держал мою жизнь в порядке. Когда она успела превратиться в... женщину?

В женщину, чья улыбка в зеркале заднего вида сбивает меня с толку.

Сосредоточься, Хаджиев.

Паркуюсь у дома. Консьерж провожает нас взглядом, полным жгучего любопытства. К вечеру весь дом будет обсуждать внезапных детей миллионера-холостяка.

В лифте Амина прижимается ко мне. Просто так, без причины. Её маленькая ладошка находит мою и сжимает. Я смотрю вниз. Она смотрит вверх.

– Ты большой, – говорит задумчиво.

– Э... да?

– Мама говорила, что папы должны быть большими. Чтобы защищать.

– Я постараюсь, – выдавливаю хрипло.

Двери лифта открываются. Добро пожаловать в мою новую жизнь.

Глава 4

4

МУРАД

Слово «дом» застревает в горле, словно сухое песчинка. Место, где раньше царили тишина и строгий порядок, вскоре наполнится незнакомым ароматом чужого шампуня и еле уловимым привкусом детских страхов.

– Пиццу! – требовательно пищит Амина, едва двери лифта с шелестом закрываются. – Ты обещал.

– Я помню, – сдаюсь я. – Пиццу, но без ананасов.

Когда дети, наконец, осмелев, начинают носиться по моей просторной, слегка угрожающей своей пустотой гостиной, хватаясь за всё, что только можно, я тихо ускользаю в кабинет. Моё убежище, место, где царит порядок и контроль. Тяжёлая дубовая дверь закрывается за мной, отсекая шум и хаос, внезапно ворвавшиеся в мою жизнь.

Набираю номер, въевшийся в память.

– Старик, это я, – бросаю в трубку без предисловий.

– Знаю, – отвечает знакомый хриплый бас. – Номер на экране. Что за пожар, Хаджиев? Конкуренты опять подсыпали тебе дохлых мышей в кладовку?

– Хуже.

Излагаю всё чётко и без лишних эмоций, словно читаю сухую биржевую сводку. Залина Осипова, двое детей, записка с пугающим предупреждением от какого-то неизвестного, которого она называет «он».

Старик на том конце молчит, вслушивается. Он лучший частный сыщик в городе, и его молчание стоит дороже болтовни дюжины других.

– Значит, разыскиваем дамочку, которая семь лет назад согрела тебе постель, а теперь подкинула дивиденды? – в его тоне ни грамма сочувствия, лишь деловой интерес. – Залина Осипова. Имя Тимур. Больше ничего?

– Ищи. Деньги не проблема.

– Деньги никогда не проблема, пока петух в задницу не клюнет. Предупреждаю сразу: если она не хочет, чтобы её нашли, она уже пьёт коктейль в какой-нибудь республике без договора об экстрадиции. Это займёт не меньше двух недель, если звёзды сойдутся.

– У меня нет двух недель, – цежу, сжимая в руке «Паркер».

– А у меня нет хрустального шара. Проверю всё: счета, билеты, звонки, соцсети. Но если она решила исчезнуть, придётся копать до самого ядра Земли.

– Копай.

Завершаю вызов и несколько мгновений неподвижно сижу, глядя на панораму города. Москва подмигивает миллионами огней, живёт своей жизнью. Моя же жизнь только что превратилась в реалити-шоу, сценарий к которому написал какой-то садист.

Возвращаюсь в гостиную, готовый к обороне, но замираю в дверях.

Повсюду пакеты.

Яркие, шуршащие пакеты из «Детского мира», из продуктового, из магазина одежды. Они высятся на полу, лежат на диване, громоздятся на журнальном столике из цельного оникса. Мой почти музейный интерьер превратился в филиал цыганского табора.

Марьям стоит в эпицентре этого разгрома с карточкой в руке.

– Я взяла всё самое необходимое, – сообщает она таким тоном, будто мы обсуждаем закупку новой партии салфеток. – Одежда на смену, зубные щётки, два надувных матраса, постельное бельё, игрушки. Вот чек.

Мой взгляд падает на цифру. Потом на Марьям. Снова на цифру. За эту сумму можно было купить неплохой подержанный седан.

– Ты... – слова не формируются в осмысленное предложение.

– Я решила, что им нужно хоть какое-то подобие уюта, – её голос спокоен, но в нём звенят холодные нотки. Та самая решительность, которую я ценю в ней на работе, сейчас нацелена на меня.

Мой мир даёт очередную трещину.

– А где тут детская комната? – раздаётся голос Артура. Он стоит посреди гостиной, заложив руки за спину, и смотрит по сторонам с видом строгого ревизора.

Раздражение, которое я с трудом сдерживал, вырывается наружу.

– Её здесь нет, потому что здесь не живут дети.

Комнату накрывает тишиной. Артур тут же опускает голову, разглядывая свои носки. Амина, до этого с восторгом изучавшая коробку с конструктором, застывает.

– А мы теперь где будем жить? – её голос тонкий, и он обрывает во мне какой-то предохранитель.

Она не плачет. Просто задаёт вопрос. И от этого только хуже.

Поднимаю глаза на Марьям. В её серо-голубых глазах бушует арктический шторм. Если бы взглядом можно было испепелять, от меня осталась бы горстка пепла.

Чёрт.

– Пока... – откашливаюсь, ощущая себя последним идиотом. – Пока будете жить здесь. А дальше будет видно...

Выражение лица Марьям немного теплеет.

– Отлично, – произносит она. – Тогда помоги мне надуть матрасы. Пицца скоро приедет.

Мы едим пиццу прямо на полу, потому что дети объявили, что так вкуснее. Я сижу на своём персидском ковре, стоимость которого эквивалентна годовой зарплате моего лучшего официанта, и с оцепенением наблюдаю, как капля жира с пепперони приземляется на белоснежный ворс. Не дёргаюсь. Даже не моргаю. Это агония перфекциониста.

Артур и Амина уплетают за обе щёки, перемазавшись соусом по самые уши. Марьям, сидящая напротив в позе лотоса, смеётся и вытирает им лица салфеткой. В ней столько естественности, будто она всю жизнь только и делала, что ела пиццу на полу с двумя шестилетками.

А я здесь чужой. Инородное тело в собственном доме.

После ужина она уводит их ванную, а потом в гостевую спальню. Ту самую, где я обычно селил "важных партнёров". Теперь на её безупречном паркете лежат два надувных матраса с весёлыми жирафами.

Я стою, прислонившись к дверному косяку, и наблюдаю. Марьям садится на пол между матрасами и достаёт тонкую книжку со сказками, которую она тоже умудрилась купить.

– ...и тогда храбрый рыцарь победил дракона и спас принцессу, – её голос мягкий, обволакивающий, как кашемир.

Артур слушает с серьёзным видом, а Амина уже дремлет, вцепившись в своего потрёпанного мишку.

Внезапно я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы эта сцена заканчивалась. Этот голос, эта картина. Всё это настолько далеко от моего мира контрактов и фальшивых улыбок. Всё это… настоящее.

Когда сказка окончена, она укрывает их одеялами и тихо выходит, прикрыв за собой дверь.

– Они уснули, – шепчет она.

– Спасибо, – срывается у меня против воли.

Она коротко наклоняет голову.

– Я, наверное, поеду. Вызову такси...

– Останься, – говорю быстрее, чем успеваю обдумать. – На ночь. На всякий случай.

Марьям смотрит на меня с явным сомнением.

– Мурад, я не думаю, что это хорошая идея.

– Пожалуйста, – это слово даётся мне с таким трудом, будто я тащу на себе вагон. – Я не знаю, что делать, если они проснутся. Если им что-нибудь понадобится.

Она устало вздыхает.

– Хорошо, но у меня нет сменной одежды.

Точно. Одежда.

– Я что-нибудь придумаю.

Направляюсь в свою гардеробную, размером с её съёмную однушку. Прохожу мимо рядов идеальных костюмов, мимо полок с рубашками, отсортированными по цвету. Открываю ящик с домашней одеждой. Достаю серую футболку из мягчайшего хлопка и свободные чёрные шорты.

Выхожу из спальни, и протягиваю их ей.

– Это всё, что могу предложить.

Она берёт вещи. Её пальцы на долю секунды накрывают мои, и я ощущаю тепло её кожи. Все мыслительные процессы в моей голове останавливаются. Я не убираю руку, и она тоже замирает. Мгновение растягивается. Её щёки неуловимо розовеют.

Марьям первая отдёргивает руку и стремительно скрывается в ванной.

Я остаюсь в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствую себя неловким подростком.

Через десять минут дверь открывается. И воздух в моих лёгких просто заканчивается.

Футболка, которая на мне сидит свободно, на ней выглядит совершенно иначе. Мягкая ткань обрисовывает высокую грудь и изгиб гитарной фигуры. Плечи кажутся хрупкими. А шорты… шорты открывают её ноги. Длинные, с плавными, женственными изгибами. Она пахнет моим гелем для душа – кедр и амбра, но на ней этот аромат звучит иначе. Глубже. Интимнее.

Она ловит мой изучающий взгляд, и её щёки заливает краска.

– Мне немного не по размеру, – смущённо произносит она, одёргивая край футболки.

– Нормально, – выдавливаю, чувствуя, как пересохло во рту.

Отчаянно приказываю себе не смотреть на её ноги. Приказ проигнорирован.

– Я лягу в гостиной на диване, – говорит она, быстро проскальзывая мимо.

Инстинктивно протягиваю руку, чтобы её остановить. Сам не знаю зачем. Она замирает, смотрит на мою ладонь, зависшую в воздухе. Я неловко сжимаю пальцы и засовываю руку в карман.

– Тебе точно будет удобно на диване?

– Удобнее, чем в такси в час ночи, – в её голосе проскальзывает тень улыбки. – Не переживай, Хаджиев, я не включу это в счёт за сверхурочные.

Уголок моего рта против воли дёргается вверх.

– Спокойной ночи, Марьям.

– Спокойной ночи.

Ухожу в свою спальню, в свою огромную, холодную кровать. Сон не приходит. Я лежу и вслушиваюсь в новую тишину моего дома. Теперь в ней есть дыхание трёх других людей.

Двадцать три сорок семь.

Резкий, пронзительный детский крик разрывает ночную тишь.

Я срываюсь с кровати одним движением. В голове вспыхивает одно слово: «Он». Угроза. Тимур. В два прыжка я оказываюсь в коридоре, готовый свернуть шею любому, кто посмел нарушить границы моего дома.

Влетаю в гостевую. Амина сидит на своём матрасе, её маленькое тело сотрясается от беззвучных рыданий.

– Мама! Мамочка!

Марьям уже рядом. Она сидит на полу в моей футболке и шортах, крепко обнимает девочку, прижимает её к себе.

– Тише, моя хорошая, тише. Это просто плохой сон. Я здесь.

А я стою на пороге, как истукан. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и острое чувство собственной бесполезности. Я боец, я защитник. Но что, чёрт возьми, делать с детскими кошмарами? Этому не учат на тренировках по вольной борьбе.

Амина не унимается, всхлипывает, зовёт маму.

И тогда Марьям начинает петь, тихо, почти шёпотом, выводя простую тягучую мелодию, от которой что-то болезненно сжимается в груди.

Я застываю на месте, потому что узнаю эту песню.

Она поёт на осетинском.

«А-ло-лай, бæлони, нана дин æй зари...»

Колыбельная. Та самая, которую пела мне бабушка, когда я был маленьким, когда разбивал коленки или боялся грозы. Мелодия из того далёкого детства, которое я похоронил под тоннами цинизма и деловых костюмов.

Марьям. Русская девушка. Поёт моим детям колыбельную моего народа.

Что-то внутри меня с оглушительным треском ломается. Стена, которую я возводил годами. Броня, которую считал непробиваемой.

Она наклоняется, поправляя одеяло Амине, и мой взгляд против воли цепляется за плавный изгиб её спины под свободной футболкой, за то, как шорты обтягивают округлость её бёдер. Я мысленно даю себе подзатыльник. Не время. Не место. Но тело реагирует раньше, чем мозг успевает сформулировать запрет.

Она гладит Амину по волосам, её голос убаюкивает, успокаивает. Девочка постепенно затихает. Марьям ложится рядом с ней прямо на матрас, не выпуская из объятий.

Тихо, на цыпочках, выхожу из комнаты, прикрывая дверь. Иду к себе, но не ложусь. Сажусь на край кровати, обхватив голову руками.

В груди становится тесно от непривычного чувства, одновременно тёплого и пугающего, которое не имеет ничего общего с простым влечением или похотью. Что-то гораздо более глубокое, чему я даже не могу подобрать названия.

Она вторгается не просто в мой дом. Она вторгается в моё детство. В мою душу. И я не знаю, как её остановить. И, будь я проклят, я не хочу её останавливать.

Ложусь в постель, но ещё долго смотрю в потолок.

Один день. Всего один день.

А ощущение такое, будто вся моя прежняя жизнь была лишь предисловием к этому вторжению.