Текст книги "Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки (СИ)"

Автор книги: Лена Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава 8

8

МАРЬЯМ

Такси останавливается у стеклянного небоскреба, похожего на гигантский кристалл, вросший в сердце Москвы. Выхожу из машины, держа за одну руку сонную Амину, за другую – серьезного Артура. Мы похожи на странную процессию: взрослая тетка в строгом офисном наряде и двое детей, которые выглядят так, будто их только что эвакуировали из зоны стихийного бедствия.

– Куда мы идем? – спрашивает Артур, с любопытством разглядывая вращающиеся двери.

– На работу к папе, – отвечаю, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. – И ко мне.

Провести двух шестилеток в приемную генерального директора, мимо охраны и любопытных коллег, – задача из разряда «миссия невыполнима». Но у меня нет выбора.

Охранник на входе, привыкший видеть меня с папками, а не с детьми, смотрит на нашу троицу с откровенным изумлением. Прикладываю пропуск, изображая на лице железобетонную уверенность.

– Мои племянники, – бросаю на ходу, не давая ему опомниться. – Не с кем было оставить.

В лифте я приседаю на корточки.

– Слушайте меня внимательно, агенты «Альфа» и «Омега». Сейчас мы войдем в очень важное место. Там нужно вести себя тихо, как мышки. Рисовать, читать, но не бегать и не кричать. Договорились?

Две пары карих глаз смотрят на меня с полным пониманием.

– Мы будем шпионами? – шепчет Артур.

– Именно, – подтверждаю со всей серьезностью. – Операция «Тишина».

Приемная встречает нас прохладой и запахом офисной бумаги. Идеальный порядок. Надолго ли? Усаживаю детей в гостевой зоне, на мягкие диванчики, выдаю им по стопке чистой бумаги и набор цветных карандашей из своих запасов.

– Штаб-квартира, – объявляю шепотом. – Рисуйте секретные карты.

Первые двадцать минут проходят на удивление спокойно. Я отвечаю на звонки, разбираю почту, а из-за моей спины доносится лишь умиротворяющий шорох карандашей.

Потом я отворачиваюсь, чтобы распечатать документы для встречи.

Когда оборачиваюсь обратно, мой идеально организованный стол превратился в арт-инсталляцию, созданную творческим порывом шестилеток.

Карандаши выстроены по цветам радуги. Все. Двадцать четыре штуки. От красного до фиолетового, с идеальными переходами оттенков. На мониторе красуются розовые стикеры с нарисованными цветочками и сердечками. Папки для документов, моя гордость, мой символ контроля, превратились в стены импровизированного домика, внутри которого сидит Амина с плюшевым мишкой.

– Мы сделали тебе красиво! – гордо объявляет Артур.

Открываю рот. Закрываю. Снова открываю.

– Это… очень… креативно, – выдавливаю, пытаясь решить, смеяться или плакать.

Светлана из бухгалтерии, заглянувшая за какими-то документами, застывает на пороге. Ее взгляд скользит от радужных карандашей к домику из папок, потом ко мне.

– Марьямочка, у тебя тут… детский сад открылся? – осторожно интересуется она.

– Временная мера, – цежу сквозь зубы.

– Ага, – протягивает она, явно не веря. – Передай документы потом. Я вижу, ты занята… искусством.

Она уходит, и я слышу, как она что-то шепчет коллеге в коридоре. Сенсация дня обрастает подробностями с каждой секундой.

Ровно в двенадцать из переговорной выходит Мурад. Он идет по коридору в облаке триумфа. Плечи расправлены, на лице – улыбка победителя. Японцы, семенящие следом, кланяются и благодарят. Контракт, очевидно, подписан.

Он провожает их до лифта, пожимает руки и поворачивается ко мне. Его улыбка гаснет, словно кто-то выключил рубильник.

Взгляд Мурада скользит от моего стола с радужными карандашами к домику из папок. Потом к диванчикам в углу, где Амина, перепачканная фиолетовым карандашом, старательно рисует что-то на бумаге, а Артур сосредоточенно выводит каракули. Вокруг них – россыпь рисунков.

Вижу, как его челюсть напрягается. Вена на виске начинает пульсировать. Он медленно, как хищник на охоте, подходит к моему столу.

– Петрова.

Один слог. Но в нем столько оттенков – от изумления до сдерживаемой ярости.

– Мурад Расулович, – поднимаю на него невинные глаза. – Встреча прошла успешно?

Он игнорирует вопрос. Берет в руки один из карандашей из радужного строя. Рассматривает его, как улику с места преступления. Его голос тихий, ледяной, предвещающий бурю.

– Что. Они. Здесь. Делают.

– Операция «Тишина», – не моргнув глазом, отвечаю я. – В саду случился форс-мажор в виде истерики. Изольда Павловна была готова вызвать опеку. Я решила, что двое детей в приемной – меньшее из зол. А еще они решили украсить мое рабочее место. Видите? Очень… мило.

Он смотрит на меня. Потом на детей. Потом снова на меня. В его глазах – смесь ярости, недоумения и… паники?

– Папа! – Амина замечает его и несется через всю приемную, размахивая листком. – Смотри! Это ты!

Она протягивает ему тот самый рисунок. Мурад берет его двумя пальцами, как опасный биологический образец. Рассматривает чудовище с рогами и галстуком.

– У меня нет рогов, – замечает он ровным тоном.

– Это корона! – авторитетно заявляет Амина. – Ты же король. Марьям сказала.

Мурад переводит взгляд на меня. Пожимаю плечами с максимально невинным видом.

– Метафора, – поясняю я. – В контексте ресторанного бизнеса.

Он складывает рисунок, прячет во внутренний карман пиджака и произносит, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену:

– Нам нужна няня. Срочно. Сегодня.

– Я уже составила список кандидатов, – сообщаю, открывая свою папку «ПРОЕКТ: ДЕТИ». – Можем начать собеседования прямо сейчас.

– Нет, – отрезает он. – Не здесь. У меня дома. В шесть. Организуй.

И уходит в свой кабинет, унося с собой портрет рогатого короля.

Вечерний пентхаус встречает нас напряженной тишиной. Мурад переоделся в свои серые домашние штаны и черную футболку, отчего его образ «грозного босса» мгновенно испарился, уступив место образу «опасно привлекательного мужчины, который не знает, что делать».

Я сижу на диване с розовым блокнотом в руках, готовая к кастингу. Дети притихли в углу, строя башню из подушек. Мурад стоит у окна, скрестив руки на груди, и я на долю секунды залипаю на то, как черная футболка обтягивает его плечи. Как напрягается бицепс, когда он сжимает руки сильнее.

Господи, Петрова, соберись. Ты на работе. Почти.

Ровно в шесть раздается звонок в дверь.

Первая кандидатка, Нина Георгиевна, шестьдесят семь лет, бывший завуч, входит в квартиру строевым шагом. Ее спина прямая, как линейка, а губы сжаты в тонкую линию неодобрения.

– Добрый вечер, – чеканит она, оглядывая гостиную с видом генерала, инспектирующего казарму. – Так. Дети.

Ее взгляд, как лазерный прицел, находит Артура и Амину. Артур тут же ныряет за диван. Амина вцепляется в мою ногу.

– Дисциплина – основа воспитания, – заявляет Нина Георгиевна, направляясь к ним. – А мягкие игрушки – рассадник микробов и инфантилизма.

Она протягивает руку к плюшевому мишке, которого Амина прижимает к груди.

– Отдай, девочка. Этому не место в приличном доме.

Глаза Амины наполняются слезами. Она издает тонкий, жалобный писк.

– Вон, – раздается тихий, но смертоносный голос Мурада.

Нина Георгиевна застывает.

– Что, простите?

– Я сказал: вон из моего дома. Сейчас же.

Он стоит, скрестив руки на груди. Футболка впивается в каждый мускул его тела. Он похож на разъяренную пантеру, защищающего своих детенышей. Голос низкий, спокойный, но в нем столько угрозы, что у меня холодеет затылок.

Черная футболка впивается в его плечи, и я почему-то замечаю, как напрягается бицепс на его руке, когда он указывает на дверь. Господи, Петрова, соберись, ты… ты вообще дышишь?

Нина Георгиевна, фыркнув, разворачивается и марширует к выходу. Дверь за ней захлопывается.

– Минус один, – отмечаю, вычеркивая ее из списка и стараясь не смотреть на его руки.

Вторая кандидатка, Розалия Ахметовна, пятьдесят восемь лет, выглядит как ожившая иллюстрация к сказке. Милая, полная, с добрыми глазами. Она тут же находит общий язык с детьми, предлагает испечь им оладушки и рассказывает смешную историю про своего кота. Дети оттаивают. Артур даже выходит из-за дивана.

Мурад расслабляется. Вижу, как он уже готов достать ручку, чтобы подписать контракт.

И тут взгляд Розалии Ахметовны падает на фотографию на стене, где Мурад красуется на обложке «Forbes».

– Ой, Мурад Расулович, это же вы? – воркует она. – Какой мужчина! И один, совсем один. Таким глазам, таким плечам нужна женская забота. Сильное плечо, на которое можно опереться…

Я давлюсь водой, которую только что налила себе в стакан. Начинаю кашлять, как старый туберкулезник.

Так, спокойствие, Петрова. Это даже хорошо. Сейчас он наймет эту пиявку, она попытается залезть к нему в постель, он ее вышвырнет, и мы вернемся к началу. Только почему мне хочется взять вот эту фарфоровую статуэтку и запустить ей в голову?

Лицо Мурада превращается в непроницаемую маску.

– Вам нужен кто-то, кто создаст уют, – не унимается Розалия Ахметовна, подсаживаясь к нему ближе. – Я ведь не только няня, я еще и женщина опытная. Могу и о вас позаботиться…

– Спасибо, мы вам перезвоним, – ледяным тоном прерывает ее Мурад.

Провожаю Розалию Ахметовну до двери с максимально профессиональной улыбкой.

Третья кандидатка оказывается сюрпризом. В анкете было указано «Анастасия, 45 лет, педагогическое образование». На пороге стоит блондинка лет двадцати пяти, в платье, которое едва прикрывает самое необходимое.

– Приветик! – щебечет она, проскальзывая мимо меня прямо к Мураду. – Я Настя. Можно просто киса.

Она пытается присесть к нему на колени. Мурад резко подрывается, отшатываясь, словно она прокаженная.

Длинные ноги, осиная талия, платье, которое кричит «возьми меня». Типаж Мурада? Раньше – да. Сейчас? Судя по тому, как он сжимает кулаки, он готов выбросить ее в окно.

Тепло мягкой волной разливается по груди, оставляя за собой приятное ощущение удовлетворения. Ты не его типаж, киса. Не сегодня.

– У вас в анкете указан возраст сорок пять лет, – вклиниваюсь, вставая между ними.

– Ой, это опечатка! – хихикает блондинка. – Я просто обожаю деток! Особенно, когда у их папочки такие красивые глаза.

Крепко обхватываю её локоть, чувствуя, как под моими пальцами напрягаются её мышцы.

– Всего доброго, Анастасия. Мы ищем няню, а не… кису.

Выпроваживаю ее за дверь под ошарашенным взглядом Мурада.

Четвертая кандидатка просто не приходит. Пятая, последняя в моем списке, является с опозданием на час. От нее пахнет нафталином и легким безумием.

– Здравствуйте! Я по объявлению! – кричит она с порога. – Где тут ваша Алиночка?

– У нас Амина, – поправляю я.

– А, неважно! – машет она рукой. – А это что за прелестная девочка? – она указывает на Артура.

– Это мальчик. Артур.

– Да? А бантика нет? Ну ничего, мы ему завяжем!

Она пытается потрогать волосы Артура. Тот смотрит на нее, как на инопланетянина.

После ее ухода в квартире повисает тишина. Я сижу, глядя на свой перечерканный список. Мурад стоит у окна, глядя на ночную Москву. Его плечи опущены. Он выглядит побежденным.

Тишину нарушают тихие шаги.

Амина подходит ко мне. Она берет меня за руку своей маленькой теплой ладошкой.

– Марьям?

– Да, солнышко?

Поднимает на меня свои огромные, серьезные глаза.

– А ты не можешь быть нашей няней? Ты же умеешь петь колыбельные.

Мое сердце пропускает удар. Потом еще один. Я смотрю в ее лицо, такое доверчивое и открытое.

– Пожалуйста, – тихо, как мышонок, добавляет Артур, стоящий за ее спиной.

Поднимаю взгляд на Мурада. Он разворачивается от окна и смотрит прямо на меня. В его взгляде нет ни начальственного тона, ни иронии. Только усталость и какая-то отчаянная надежда.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Останавливается так близко, что воздух между нами становится плотным. Я чувствую не просто тепло его тела, а запах его кожи – кедр, что-то свежее и чуть терпкое. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах.

– Я предлагаю тебе деловой контракт, Петрова, – его голос становится тверже, возвращаясь к привычному деловому тону, но он не отступает. Все так же близко. – Двойная ставка. Помощница днем, няня утром и вечером. Ты переезжаешь сюда.

Кровь отхлынула от моего лица. Переехать сюда? В его цитадель?

– А так как этот пентхаус не подходит для детей, – продолжает он, словно читая мои мысли. – Слишком много стекла, острых углов и холостяцкого эгоизма. Завтра первым делом займёмся поиском нового жилья. Квартиры или дома. Чтобы у каждого была своя комната.

В голове всё переворачивается, словно вспыхнул яркий фейерверк. Я чувствую, как внутри меня разливается тревога, ведь каждое слово звучит как красиво расставленная ловушка, манящая своей неоновой иллюзией.

Каждая клетка моего тела вопит: «Беги, Петрова, беги!» Жить с ним под одной крышей? Видеть его каждое утро в этих штанах? Это самоубийство для моего душевного равновесия.

Но двойная ставка… Это значит, моя кондитерская станет реальностью в два раза быстрее. Я смогу уйти от него навсегда. Нужно просто потерпеть. Немного.

Смотрю на Амину, которая все еще держит меня за руку, и на Артура, который смотрит с надеждой. Они – слабое место в моей броне.

Делаю глубокий вдох и поднимаю на него взгляд.

– Вы действительно хотите этого, Мурад Расулович? – говорю, поднимая бровь.

Он делает еще шаг ближе. Теперь между нами не больше двадцати сантиметров. Голос становится тише, но не слабее.

– Я понимаю, что у меня нет выбора, а у всего есть цена.

Выдерживаю его взгляд, не отступая.

– Тройная ставка, – говорю медленно. – И одно условие.

– Какое? – в его глазах вспыхивает интерес.

– Один выходной в неделю полностью мой. С девяти утра субботы до девяти утра воскресенья. Без звонков, детей и боссов. Двадцать четыре часа, которые принадлежат только мне.

Мурад смотрит на меня долго, оценивающе. Выдерживаю его взгляд, не моргая.

– Договорились, – наконец произносит он.

Его сильная рука накрывает мою с уверенной хваткой. Пальцы сжимаются чуть крепче, чем нужно, и ладонь задерживается на моей на мгновение дольше, чем предписывают правила. Едва заметное движение большого пальца скользит по коже у запястья, оставляя после себя странное, щекочущее тепло.

Его пальцы касаются моей кожи, и будто ток пробегает по всему телу. Почти сразу он убирает руку, а я резко отдёргиваю свою, словно прикоснулась к раскалённой поверхности.

Мы только что «подписали» контракт. И я почему-то уверена, что где-то в самом низу, невидимым мелким шрифтом, там было написано всего два слова: «Ты пропала».

Глава 9

9

МАРЬЯМ

– Отлично, – стараюсь, чтобы мой голос выражал уверенность профессионала, а не скрипел, как пенопласт по стеклу. – Тогда я поеду к себе, соберу вещи, приведу дела в порядок и завтра к восьми ноль-ноль приступлю к обязанностям в расширенном формате.

Делаю шаг к двери, мысленно уже заказывая такси и представляя, как падаю лицом в свою родную, пахнущую ванилью подушку. Мне нужна эта ночь. Мне нужно выдохнуть, принять душ без свидетелей и убедить себя, что я не продала душу дьяволу в костюме, а совершила выгодную сделку.

– Нет, – одно короткое слово, словно внезапный выстрел.

Останавливаюсь и медленно поворачиваюсь. Мурад стоит на том же месте, не меняя позы, но воздух вокруг него, кажется, стал плотнее.

– Простите?

– Ты остаешься сегодня, – его тон не терпит возражений. Это тон человека, который привык двигать горы, рестораны и людей усилием воли. – Дети только начали привыкать. Если ты сейчас уйдешь, завтра у нас будет откат к заводским настройкам. Истерика, слезы, «где Марьям». Я не буду проходить через это снова.

Смотрю на детей. Амина все еще держит меня за руку, будто я – последний спасательный круг на «Титанике». Артур смотрит исподлобья, но в его взгляде читается та же мольба.

– Мурад Расулович, – начинаю, включая режим рациональной зануды. – У меня с собой только сумочка, в которой лежат полпачки мятных драже, паспорт и помада. У меня нет сменной одежды, зубной щетки, и, простите за интимные подробности, свежего белья. Я не могу ночевать в офисном костюме.

Он окидывает меня взглядом. Медленным, сканирующим, от макушки до туфель. Задерживается на бедрах, обтянутых юбкой-карандашом, и я чувствую, как под кожей начинает бегать электричество.

– Мы поедем к тебе, – постановляет он. – Все вместе. Соберешь вещи и вернемся.

– К… ко мне?

Моя квартира – моя крепость: крошечная, уютная, хоть и съемная, затерянная в спальном районе, где в подъезде пахнет жареной картошкой и безысходностью, а соседка каким-то образом умудряется услышать даже мои мысли. Привезти туда Мурада Хаджиева кажется таким же неуместным, как поставить блестящий космический корабль посреди огорода, где растет капуста.

– Нет, плохая идея. Дети устали, уже поздно, пробки…

– Мы едем, – он уже берет ключи от машины со столика. – Артур, Амина, обувайтесь. Едем в гости к Марьям.

– Ура! – вопит Амина, мгновенно отпуская мою руку и несясь в прихожую.

Я стою, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег океана абсурда.

Поездка проходит в сюрреалистичной тишине. Его авто плавно скользит по улицам, игнорируя несовершенство московского асфальта. Я сижу на переднем сиденье, вжимаясь в кожаную обивку, и молюсь, чтобы у моего подъезда не толпились соседи, обсуждающие чью-то новую машину.

Мы въезжаем во двор моей панельной девятиэтажки. Контраст настолько разителен, что хочется закрыть глаза. Его машина выглядит здесь как инородное тело, сверкающий бриллиант в горе щебня.

– Колоритно, – комментирует Мурад, паркуясь между ржавой «шестеркой» и мусорным контейнером.

– Называется «аутентичность», – огрызаюсь, отстегивая ремень. – Вы можете подождать здесь. Я быстро.

– Я помогу, – он глушит мотор. – И не спорь. Я видел твои чемоданы в командировках. Ты берешь с собой половину гардероба на два дня. Сейчас ты переезжаешь на неопределенный срок.

Мы входим в подъезд. Лифт, по закону подлости, не работает.

– Шестой этаж, – сообщаю с мстительным удовольствием.

Мурад подхватывает на руки Амину. Артур топает сам, с любопытством разглядывая надписи на стенах.

– «Цой жив», – читает он вслух на третьем этаже. – Пап, а кто такой Цой?

– Легенда, сынок, – отвечает Мурад, даже не сбив дыхание.

Открывая дверь своей квартиры, сразу чувствую, как меня окутывает уютный аромат ванили и корицы, который всегда ассоциируется с домом. Пространство кажется невероятно тесным, совсем не подходящим для человека масштаба Мурада.

Он входит в прихожую, и помещение тут же становится вдвое меньше. Его плечи, кажется, касаются обеих стен сразу. Верхушка головы почти задевает дешевую хрустальную люстру, от которой я без ума, а он инстинктивно пригибается.

– Уютно, – произносит он, и в его голосе проскальзывает искреннее удивление. – Здесь пахнет сладкой ватой и… упрямством.

Застываю, не находя слов на это странное замечание.

– Проходите, не разувайтесь… то есть, разувайтесь, конечно, – путаюсь в словах, пихая ногой свои домашние тапочки-зайчики под обувницу.

Поздно, он уже их заметил, и уголки его губ слегка подрагивают в едва уловимой улыбке.

Пока дети с восторгом бегают по моей маленькой однушке, исследуя каждый уголок, словно это их личный парк аттракционов, я, запыхавшись, мечусь по квартире, торопливо запихивая свои вещи в чемодан, стараясь не обращать внимания на нарастающий хаос вокруг.

Мурад стоит в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди. Он бесстыдно рассматривает мое убежище. Стену с двумя календарями: один рабочий, строгий, второй – с кексиками, где отмечены этапы накопления на мечту. Взгляд задерживается на небольшой фотографии, приколотой к пробковой доске. Я на ней в фартуке, вся в муке, смеюсь, держа в руках первый идеально испеченный торт.

– Это ты? – спрашивает он тихо.

– Да, три года назад.

Он медленно вдыхает. Словно пытается впитать этот запах ванили, этот кусочек моей жизни, который я никогда не приносила в офис.

– Почему ты это прячешь? – говорит тише, и его голос опускается на тон, становясь почти интимным. – Эту… настоящую Марьям?

Потому что она уязвима, хочу ответить я. Потому что мечты хрупкие, и их легко разбить. Потому что вы видите меня профессионалом, а это… это девочка, которая верит в сказки.

Но я только пожимаю плечами и ныряю в шкаф за свитерами.

– Папа! Смотри! – кричит Амина из кухни. – У Марьям есть волшебная палочка!

Холод пробегает по спине, и я врываюсь на кухню. Вижу Амину, которая с невинным видом сжимает в маленьких руках мой профессиональный венчик с розовой ручкой, и только тогда мне удаётся выдохнуть с облегчением.

– Для крема, зайка.

Мурад заходит следом. Кухня у меня крошечная, пять квадратных метров. Мы оказываемся непозволительно близко. Я чувствую тепло, исходящее от его спины, когда он наклоняется, чтобы посмотреть на мои банки со специями. Его плечо почти касается дверного косяка.

– Ваниль из Мадагаскара? – берет стручок, подносит к носу, вдыхает. – Дорогое удовольствие для «просто хобби».

– Я перфекционист, – парирую, пытаясь протиснуться мимо него к шкафу с крупами.

Мое бедро задевает его ногу. Разряд тока прошивает меня от пятки до макушки. Мурад замирает, а потом медленно поворачивает голову. Его глаза сейчас совсем черные, непроницаемые.

– Ты собралась?

– Почти…

Возвращаюсь в спальню. Он идет за мной, наблюдает, как я складываю вещи. Когда подхожу к комоду с бельем, он отворачивается, рассматривая что-то ещё, и я пытаюсь быстро сгрести кружевные трусики и бюстгальтеры в чемодан. Конечно же, одна лямка персикового бюстгальтера цепляется за молнию.

Мурад поворачивается, и делает шаг вперед.

– Дай, я помогу закрыть.

– Не надо! – хватаюсь за крышку чемодана, пытаясь прикрыть компрометирующее содержимое.

Он наклоняется ближе, и наши руки соприкасаются на молнии. Его уверенные пальцы обхватывают мои, и я понимаю, что его взгляд задерживается на кружеве. Не могу не заметить, как кончики его ушей начинают наливаться румянцем.

Словно ничего не произошло, он медленно отводит руку, но напряжение между нами становится почти осязаемым.

– Возьми теплые вещи, – говорит он хрипло. – У меня дома иногда бывает прохладно по утрам.

Через пятнадцать минут мы спускаемся. Мурад несет два моих чемодана так легко, будто они набиты пухом, хотя там внутри вся моя жизнь. Я иду следом, чувствуя себя странно. Словно закрываю одну главу книги и открываю другую, написанную на языке, которого я не знаю.

Ужин в пентхаусе превращается в битву цивилизаций.

– Я заказал доставку, – сообщает Мурад, выкладывая на стол контейнеры с киноа, паровым лососем и спаржей. – Детям нужно здоровое питание.

Артур и Амина смотрят на зеленую субстанцию в тарелках с таким ужасом, будто это радиоактивные отходы.

– Я хочу пиццу! – заявляет Амина.

– Или бургер, – поддерживает Артур. – С картошкой.

Мурад смотрит на них растерянно.

– Брокколи на пару полезно. В ней витамины.

– В ней грусть, – философски замечает Артур.

Я не выдерживаю и фыркаю. Мурад бросает на меня взгляд, полный мольбы.

– Марьям?

– Ну… – пытаюсь найти компромисс. – Может, макароны с сыром? У вас есть паста?

– Есть где-то. Наверное.

Закатываю рукава.

– Отлично.

Мурад искренне пытается помочь. Подает мне кастрюлю, включает плиту, стоит рядом, словно хирург на операции. Но его присутствие на моей территории (ну ладно, на его кухне, но я здесь главная!) сбивает с толку.

– Петрова, не смотри на меня так, – бурчит он, когда я в третий раз поправляю температуру конфорки. – Я умею управлять корпорацией, но эта макаронина меня не слушается.

– Потому что макароны не подчиняются приказам. Они требуют терпения.

Через полчаса мы сидим за столом. Мурад, в своих серых штанах и футболке, наматывает спагетти на вилку. Он выглядит… почти счастливым. Расслабленным и настоящим.

Соус капает ему на футболку.

– Черт, – ругается он тихо.

Инстинктивно тянусь, хватаю салфетку и, наклонившись ближе, пытаюсь вытереть пятно на его груди, но мои пальцы едва касаются тонкой ткани, под которой угадываются твердые мышцы. В этот момент он резко вдыхает, я замираю, и наши взгляды встречаются. Всё вокруг словно растворяется, оставляя нас наедине с этим коротким, но таким ощутимым прикосновением.

– Папа сказал плохое слово! – радостно сдает его Амина, разрушая момент. – С тебя штраф! Шоколадка!

Грудной смех Мурада разливается по комнате, завораживая своей глубиной и теплом, и я чувствую, как этот звук проникает в самое сердце, растапливая его, словно масло на раскалённой сковороде.

Когда детей удается, наконец, загнать умываться, на часах уже одиннадцать. Я выжата как лимон. Встает вопрос логистики сна.

– Сегодня я постелю детям в гостиной, – командует Мурад, доставая из шкафа постельное белье, которое пахнет альпийской свежестью и деньгами. – Диван раскладывается, места хватит на футбольное поле.

Артур и Амина воспринимают это как приключение. Они строят «крепость» из подушек, закапываются в одеяла и засыпают мгновенно, вымотанные эмоциями дня.

– А ты... – Мурад поворачивается ко мне.

Мы стоим в дверях гостевой комнаты.

– У нас есть… надувные матрасы, – вспоминает он, потирая шею.

Через десять минут матрас надут и застелен. Мурад стоит в дверях, наблюдая, как я поправляю подушку.

– Марьям, – он выпрямляется.

– Насчет завтра… – продолжает он, и его голос становится ниже, интимнее. – Спасибо. Что осталась. Я бы… я бы не справился.

В его глазах сейчас нет привычной брони. Там усталость и благодарность.

– Вы бы справились, – отвечаю тихо. – Вы всегда справляетесь. Просто иногда королю нужна… свита.

Он задерживает взгляд на моих губах, изучая их так пристально и так долго, что воздух вокруг нас становится густым от напряжённого молчания, словно в нём повис немой, но ощутимый вопрос.

– Спокойной ночи, Марьям.

– Спокойной ночи, босс.

Он выходит, прикрывая за собой дверь, и в комнате сразу становится тихо. Опускаюсь на матрас, который подо мной издает протяжный, предательский скрип. Впереди нас ждет катастрофа – сладкая, неумолимая, как наваждение, и такая же неизбежная, как этот звук.

Утро начинается не с кофе. Утро начинается с вопля: «Опять эти колготки! Я не хочу!»

Открываю глаза. Сдувшийся за ночь матрас медленно поглощает меня. Шесть тридцать. Господи, за что?

Выползаю из комнаты, пытаясь распрямить спину. Пентхаус залит серым утренним светом. В гостиной – разгром. На кухне уже происходит локальный апокалипсис.

Мурад стоит у тостера в брюках и рубашке. Из тостера валит дым.

Артур сидит за столом в одной штанине, болтая босой ногой. Амина бегает вокруг кухонного острова с колготками на голове, изображая то ли зайца, то ли инопланетянина.

– Доброе утро, страна, – хриплю я.

Мурад оборачивается. И я зависаю.

Рубашка распахнута, обнажая широкую грудь с темными волосами, которые сбегают дорожкой вниз, к точеному прессу и пряжке ремня. Волосы влажные, взъерошенные.

Моя голова словно опустела, и я просто застываю на месте, не в силах отвести взгляд от него. Все мысли о тостере, детях и остатках моего профессионального достоинства будто испаряются, оставляя меня в полном замешательстве. Он замечает мою растерянность и, едва заметно ухмыляется.

– Тостер сломан, – сообщает он, и в его голосе сквозит явное удовлетворение от моей реакции. – А Артур не может найти второй носок.

– Носок под диваном, – командую я, перехватывая инициативу и пытаясь вернуть способность связно мыслить. – Амина, марш одеваться. Артур, носок. Мурад Расулович… застегнитесь. Вы смущаете… всех нас. Мою нервную систему в том числе. Она не входит в соцпакет.

Он смеется, но послушно застегивает пуговицы.

Через сорок минут суматохи, когда дети уже собраны, накормлены яичницей (тосты спасти не удалось) и смотрят мультики, я понимаю, что сама до сих пор в халате и пижаме.

– У меня десять минут на душ, – бросаю Мураду и несусь в ванную.

Теплая вода смывает остатки сна и боль от ночевки на матрасе. Выключаю кран, тянусь за полотенцем и… понимаю, что забыла взять сменную одежду из чемодана. Мой чемодан в гостевой.

В ванной только стопка белоснежных полотенец и мой халат на крючке.

Черт. Черт. Черт.

Не остаётся другого выхода, как закутать волосы в полотенце, соорудив из него высокий тюрбан, и накинуть на себя пушистый халат. Теперь я выгляжу как крошечный джедай, только что вышедший из стирки.

И в этот момент в дверь настойчиво звонят.

– Это курьер! – кричит Мурад из кухни. – Открой, пожалуйста, у меня руки заняты!

Я шлепаю босыми ногами к массивной входной двери. Уверена, что это курьер, поэтому распахиваю ее без задней мысли, поправляя сползающий тюрбан.

На пороге стоит не курьер.

Там стоит Женщина. Именно так, с большой буквы. Монументальная, как гора Казбек, и такая же неприступная. В традиционном платке, длинной юбке, с лицом, на котором написано, что она видит тебя насквозь и уже вынесла приговор. В руках у нее огромные клетчатые сумки, из которых одуряюще пахнет специями.

Мы смотрим друг на друга. Немая сцена.

Я стою босиком, завернувшись в халат, с мокрым полотенцем, свисающим с головы, и смотрю на неё, а на её лице застыло выражение безжалостного инквизитора, словно она только что застала еретика в самом святом месте.

– Э-э-э… – выдаю свой самый интеллектуальный перл за утро. – Здравствуйте?

Женщина делает шаг вперед, тесня меня своим авторитетом прямо в прихожую. Сумки глухо стукаются об пол.

– Здравствуй, дочка, – ее голос гулок и тверд. – А я вот думаю, почему мой сын трубку не берет. А он, оказывается, занят.

Она окидывает меня рентгеновским взглядом, от которого хочется провалиться сквозь бетон, прямиком в подвал.

– Халат великоват, – замечает она. – Зато бедра хорошие. Широкие. Родишь легко.

Пытаюсь выговорить хоть слово в свое оправдание.

– Я здесь работаю! – выпаливаю отчаянно.

Женщина окидывает взглядом мои босые ноги, влажные волосы, торчащие из-под полотенца, и халат.

– Вижу я, кем ты работаешь, – хмыкает она. – Хорошая работа. Ночная.

– Мама?! – срывается сзади у Мурада, и в его голосе звенит неподдельный ужас.

Закрываю глаза. Вот теперь точно – приехали.

Добро пожаловать в ад, Марьям. Хотя нет, это Осетия приехала к нам. И она пленных не берет.