![](/files/books/160/oblozhka-knigi-publichnoe-razoblachenie-190296.jpg)
Текст книги "Публичное разоблачение"
Автор книги: Лаура Ван Вормер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
Глава 25
Возвращаясь домой с футбольной игры, я чувствовала себя измученной. И грустной. Нападки матери выбили меня из колеи. Наверное, она права. Ничего не остается, как попытаться заставить себя работать без отдыха, перестать быть сверхэмоциональной, – повзрослеть и понять, чего хочу от жизни.
Вот почему я добралась до Бадди и попросила его достать мне полицейский протокол о смерти отца.
Как говорит мать, я предпочитаю хаос. Я-то называю это кипучей деятельностью, потому что не люблю, когда у меня много свободного времени, чтобы остановиться и подумать. От этого мне грустно.
Нет ничего хуже, чем думать, что, будучи ребенком, я была лишена многого. Потому что, если задумываться над этим, часть меня всегда будет тосковать по упущенным возможностям. Особенно зная, что уже никогда этого не получишь. Как сейчас.
Здесь нет иного средства, кроме как работа, которая не даст передохнуть, не то что грустить.
Моя приятельница Морнинг несколько лет назад угодила сразу в два анонимных общества: страдающих от кокаиновой зависимости и от алкоголизма, что в дальнейшем привело ее в общество людей с сексуальными и эмоциональными проблемами и в общество детей алкоголиков. И эта самая Морнинг прислала мне в подарок на Рождество книгу о медитации. Я фыркнула, решив, что она окончательно рехнулась.
Открыв пособие, прочитала пару глав и попыталась медитировать способом, который автор назвал «прислушивание». И не смогла. Определенно у меня в голове слишком много того, что автор назвал «шумом». Он писал о людях, подобных мне. Людях, которые постоянно держат включенным радио или телевизор, которые вечно разговаривают сами с собой, или что-нибудь не переставая делают, или разговаривают по телефону и никогда не посидят, прислушиваясь к космосу. Когда я пытаюсь медитировать, моя голова наполняется мыслями о делах, которые необходимо осуществить, и я моментально вскакиваю и начинаю действовать. Морнинг говорит, что это признак незрелости, инфантильности, недисциплинированности и своенравия; когда-нибудь все это приведет меня к безысходности.
После того, что утром сказала мне мать, я не перестаю думать, что Морнинг была абсолютно права: меня захлестывают эмоции, а моя карьера… впереди.
Еще до того, как мы со Скотти свернули на подъездную дорогу, он начал лаять, скулить и прыгать на заднем сиденье джипа. Когда подъехали к дому, я поняла почему: рядом стояла голубая «миата», и хотя погода была пасмурной, верх машины откинут.
«И что теперь?» – подумала я.
Вокруг никого. Я выпустила Скотти, и он с лаем бросился в лес.
Странно. Я обошла вокруг дома. Никого. Лай Скотти, казалось, звучал за несколько миль отсюда.
Я открыла кухонную дверь и, войдя в дом, включила автоответчик. Первое сообщение от Дага. Он сожалел, что не застал меня, что у него много работы и что он позвонит позже.
Мой брат Роб хотел знать, почему мать на меня сердита. Что происходит?
Спенсер: «Тебе не удастся от меня спрятаться. – Он засмеялся. – Надеюсь, ты много работаешь. Скоро поговорим».
Мать. Извинялась, что была резка со мной. Она меня любит.
Спенсер: «Возможно, тебе удалось от меня спрятаться.
Где ты?»
Я набрала номер, который он оставил. Ответа не последовало. Прошла на кухню, чтобы впустить Скотта, и чуть не подскочила от неожиданности, увидев за стеклом его лицо. Он только в белых теннисных шортах и туфлях, его грудь блестит от пота. Скотти, виляя хвостом, держит в зубах его майку.
– Как ты здесь оказался? – Я открыла дверь.
– Искал тебя. Решил немного пробежаться, пока тебя нет. Я весь мокрый, но могу ли я поцеловать тебя?
Он наградил меня поцелуем и широко развел руки.
– Я нашел тебя! Прекрасный дом! Замечательная собака!
– Он сделал тебе дыру, – сказала я, отбирая у Скотти майку.
– Не могу поверить, что ты наконец здесь.
– Я тоже.
Мы были смущены. По крайней мере я. Странно видеть его здесь. Это мой дом, мой город. Я должна бы раздражаться, но не случилось. Я рада. Хотя и нервничаю.
– Я возвращаюсь в город. – Он поморщился. – Могу я попросить воды?
– О да, конечно. – Я бросилась в кухню.
– Во всяком случае, я посмотрел на карту, нашел Каслфорд, а затем добрался до заправочной станции и заглянул в телефонную книгу. Там был номер твоего телефона, но не было адреса. Я позвонил, но тебя не было. Стоял и размышлял, что делать дальше, потом решил позвонить в редакцию. Спросил у леди, стоявшей за прилавком, как называется газета, а она спросила: «Кого вы разыскиваете?» Я ответил: «Репортера Салли Харрингтон». И она объяснила, как проехать. ~ Он взял у меня стакан с водой. – Спасибо. – Залпом выпил. ~ Мм, это и есть знаменитая колодезная?
– Да. Но мне интересно знать, кто была та леди?
– О, – сказал он, опуская стакан, – она просила передать тебе привет от Бернис, твоей знакомой по хору. – Он утер рот рукой и подошел к раковине налить еще воды. – Я и не знал, что ты пела в хоре.
– Еще в начальной школе. Я помню Бернис. Она работает на бензозаправке.
– Очевидно. Я решил немного покататься по городу. Его не отнесешь к числу больших.
– Тебе бы приехать сюда вчера вечером, – сказала я. – Часть его разрушена взрывом.
– Правда? – Он снова пил воду, причитая, какая она вкусная.
Для редактора нью-йоркского издательства Спенсер был спортивен. Сказал, что часто ходит в гимнастический зал, который находится в его многоквартирном доме. Не в пример мне успел загореть.
Я рассказала немного о пожаре, о том, как таскала мешки с песком и вернулась домой поздно, а сегодня с утра встречалась с матерью, и потому у меня не было времени позвонить ему. Я провела его по дому, и в гостиной он обратил внимание на фотографию, где мы с Робом стоим с родителями перед нашим домом.
– Это твой отец? – спросил он, взяв в руки фотографию.
– Да. – Я подошла к нему и встала рядом.
– Он был такой молодой.
Я посмотрела на папу. Был.
– Твоя мать сногсшибательна, Салли, – сказал он, ставя фотографию на место и взяв другую, более позднюю.
– Да, она такая, – согласилась я.
– Ты на нее похожа.
– Но я другая, – вздохнула я.
– В чем дело?
– Сегодня утром она сказала мне, что я должна повзрослеть. – Я опустилась в кресло. – Я слишком долго валяю дурака.
– Она не хочет, чтобы ты выходила замуж за этого парня – Дага, ведь так? – спросил он, опускаясь на колени рядом с креслом. – Могу я надеяться, что ты скажешь ей обо мне? – продолжил он, взяв меня за руку. – Хотя боюсь, она посоветует тебе оставаться с ним.
– Речь шла не о нем, – ответила я, – а обо мне, моих опрометчивых решениях и метаниях.
– Я соскучился по тебе, – сказал он, целуя мне руку. – Может, это и смешно, но так и есть на самом деле.
Так, у меня засвербило между ног. Недолгой же была передышка.
– Надеюсь, что смогу уговорить тебя поехать на неделю в Нью-Йорк, – продолжал он, – и остаться у меня. Можешь разместиться в гостиной. Там есть письменный стол и телефон, а внизу у нас факс…
– Спенсер, – прошептала я, положив палец ему на губы и качая головой, – это слишком быстро.
– Меня это не волнует, – ответил он, глядя мне в глаза.
Я ощутила горячее предвкушение внизу живота. Позор. Он поцеловал меня в шею, коснувшись груди.
– Поехали со мной, – прошептал он. – У тебя нет причин отказываться. Тебе надо работать. Целыми днями я буду в офисе. Консьерж будет вызывать тебе такси, принимать почту, отправлять факсы, делать все, что захочешь. Ты сможешь заказать кофе, еду. А по вечерам, – через футболку он поцеловал меня в грудь, – мы будем вместе обедать, рассказывать друг другу, что произошло за день, а затем… в постель. Ты и я. – Он поцеловал меня долгим поцелуем. – Только ты и я. Все ночи. Всю неделю.
– Это сумасшествие, – вздохнула я, закрывая глаза.
– Это чудесно, – выдохнул он мне в ухо.
Я не понимала, что мы делаем; сначала мы просто целовались и обнимались, а в следующее мгновение я уже скинула с себя шорты, стала расстегивать его ремень и молнию на шортах, а он приподнял мне ноги. Встал перед креслом на колени, сдвинул меня к краю кресла и осторожно вошел в меня.
– О Господи, – простонала я ему в плечо.
Я почувствовала, как он отклонился от меня, и открыла глаза. Он улыбнулся, глаза его сузились словно от боли. Его рот прижался к моему рту, и он толчком снова вошел в меня. Затем вышел. Снова вошел. Вышел. С каждым толчком он проникал в меня все глубже. Вниз-вверх, вниз-вверх.
– О, Салли! – выдохнул он, отрывая свои губы от моих.
Сейчас его глаза были закрыты, голова откинута назад, движения замедлились. Я чувствовала, что дело идет к концу, и не могла этого выдержать; я не хотела, чтобы он кончил, поэтому столкнула его на пол и села на него верхом. Мои груди касались его лица, и я начала двигаться вверх-вниз, чувствуя его внутри себя, я ускоряла ритм, стонала, он весь напрягся, и я знала, что он уже не может сдерживать себя, но все же продолжала двигаться, пока тоже не почувствовала, что кончаю.
– Да, Спенсер, да, – выдавила я сквозь зубы. – Ох! – Я содрогнулась и упала ему на плечо.
О, как это здорово! Как хорошо! Просто очень, очень.
Я не могла пошевелиться. Но надо освободить его из плена. Спенсер, тихо смеясь, что-то бормотал о своих ногах, поэтому я свалилась с него на ковер с громким «Ах».
Скотти кружил вокруг нас.
Внезапно он залаял и бросился к передней двери.
– О Господи, – прошептала я, садясь. К дому кто-то подъехал. Скотти громко лаял и прыгал. Я быстро встала и, прикрывая грудь, выглянула в окно.
– О Господи, это Даг. Быстро в спальню!
– Я не могу идти, – прошептал Спенсер, пытаясь подняться. – я же сказал тебе, что у меня ноги онемели.
– Ступай в ванную!
Он едва поднялся и пошел, держась за стену. Я схватила его шорты, свое белье и бросила в спальню. Затолкав туда же Спенсера, я велела ему отправляться в душ…
Даг, к счастью, постучал в переднюю дверь, а не в заднюю как обычно. Затем я услышала, как открывается дверь гостиной.
– Эй, Скотти, мальчик, – позвал Даг.
Схватив джинсовую юбку, я натянула ее на себя. Высунув голову из спальни, закричала:
– Даг, можешь погулять со Скотти? Я только что вернулась, а ему пора гулять.
– Мы будем на улице, – отозвался Даг.
Меня охватила паника. Интересно, почувствовал ли он завах секса в гостиной? По моей ноге текло. Я вошла в ванную, где рядом с душем стоял Спенсер.
– Не может быть, чтобы это был твой парень, – прошептал он.
– Может. – Я схватила полотенце, смочила и, задрав юбку, стала вытирать ноги. Ну просто настоящая леди.
– Когда-нибудь это покажется нам просто смешным, – сказал Спенсер, поцеловал в щеку и встал под душ.
«Ничего смешного», – подумала я, приглаживая щеткой волосы.
Я сделала глоток листерина и тут же случайно проглотила. Слегка подкрасилась и бросилась через кухонную дверь на Улицу.
– Даг! – позвала я, сбегая по лестнице.
– Привет, – сказал он, появляясь из-за дома. – Кто у тебя?
– Друг из Кента, – ответила я. – Он долго был на ферме и сейчас принимает душ. – Листерин жег желудок.
Даг остановился и в ужасе уставился на меня.
– Это он, ведь так?
– Кто?
– Тот кого ты встретила в Нью-Йорке. Разве нет?
Он стал огибать дом, и я пошла за ним. На углу Даг остановился и схватился рукой за стену, словно ему стало плохо.
– Не могу поверить, что ты так со мной поступила. – Он оттолкнулся от стены. – Проклятие! – ругнулся он и направился к машине.
– Даг, – позвала я. – Он просто остановился у меня, возвращаясь в Нью-Йорк. Это совсем не то, что ты думаешь.
– Просто остановился?
– Да. Я не знала, что ты приедешь.
– Он хотя бы знает о моем существовании?! – закричал он в сторону дома. – Знает ли он, что ты почти помолвлена со мной?
– Да.
– Вы уже переспали? – кричал Даг. – Проклятие, Салли! – Он ударил кулаком по капоту машины, оставив вмятину.
Рванул дверцу машины, уселся и тронулся с места. Мне хотелось крикнуть что-нибудь ему вслед, но не знала что. Мотор взревел, и из-под колес машины полетели грязь и гравий.
Когда машина исчезла за поворотом, Спенсер открыл переднюю дверь. На нем были шорты, майка и теннисные туфли. Он спустился по лестнице.
– Могу догнать его и все объяснить, – сказал он. – Если хочешь, чтобы он вернулся. Скажу ему, что ничего не произошло. Скажу ему все, что ты захочешь.
Я смотрела на него, вытирая глаза.
– Но надеюсь, ты не хочешь, чтобы он вернулся. Что ты позволишь ему уйти.
Я закрыла лицо руками.
– Салли, пожалуйста, поверь мне, я знаю, что между нами происходит что-то чудесное, что-то такое, что заставляет меня думать, что раньше такого ни со мной; ни с тобой не происходило.
Опустив голову, я повернулась к Спенсеру, и он обнял меня. Я спрятала лицо у него на груди, Он поцеловал меня в висок.
Глава 26
Спенсер остался на ночь.
Принимая во внимание все то, что случилось, я спала на удивление спокойно. Он тоже. Я встала рано, в начале седьмого, приготовила ему кашу и кофе.
Он стоял уже в дверях, прощаясь со мной, когда вдруг посмотрев на часы, покачал головой и сказал:
– Мы можем немного поговорить? Покажи мне что-нибудь. Например, фотоальбом, свой старый табель успеваемости. Хочешь, выйдем во двор и сфотографируем Скотти или отправимся на прогулку и нарвем цветов. Просто будем петь. Можем пойти на бензозаправку и спеть гимн вместе с Бернис!
Я рассмеялась, покачав головой.
– Дорогой, тебе надо ехать. – Прошло всего пять дней и я уже называю его «дорогой».
Он неохотно согласился; мы попрощались, и Спенсер уехал.
Я со Скотти отправилась на прогулку в поле. Там так чудесно утром.
Вспоминая Дага, я поняла, что иного не могло быть.
Что ни делается, все к лучшему, не так ли?
Чи-Чи сообщила, что мне сегодня предстоит очень серьезное интервью, хотя и добавила, что я могу об этом пожалеть. Разговор будет с семидесятилетней матерью Касси, Кэтрин Литлфилд. Чи-Чи сказала, что Кэтрин скорее умрет, чем встретится со мной лично, поэтому ограничилась телефонной связью.
Как только миссис Литлфилд ответила на мой звонок в Седар-Рапидсе, Айова, я сразу поняла, что голос у нее как у ведьмы. Правда. В голосе сквозила не то ненависть, не то злоба. Возможно, она просто раздражена или нервничает.
Я представилась и поблагодарила за то, что она уделила мне время.
– Только немного времени. Я уже говорила этой латиноамериканке, Я очень занята.
– Да, понимаю. Я очень ценю ваше согласие.
– Эта женщина говорила, что вы хотите прилететь сюда. Скажите ей «нет»! Напрасная трата времени и денег. Телефонный разговор – меньшее из двух зол, полагаю. Скажите, почему вы решили писать о Кэтрин? Надо думать, из-за ее второго богатого мужа.
Я подозревала, что, если не раскрою карты, миссис Литлфилд сама проведет все интервью, задавая вопросы и сама на них отвечая. Интересно, что Касси она называла Кэтрин. В том, что она единственную дочь назвала своим именем, было что-то патологическое.
– Я пишу о невероятном успехе вашей дочери, – вступила я. – За последние годы многое изменилось, но, миссис Литлфилд, ваша дочь по-прежнему поистине купается в успехе.
– Я никогда не читаю ее журналы, – последовал ответ. – Не хочу терять на это время.
Я начала объяснять ей свой статус, но вскоре поняла, что от этого мало пользы – я теряю ее драгоценное время.
– Ну что ж, приступим? Должна предупредить вас, миссис Литлфилд, что я собираюсь записывать наш разговор на диктофон, чтобы потом быть абсолютно уверенной, что я правильно вас цитирую.
Она фыркнула.
Ее надо как-то расположить к себе.
– Миссис Литлфилд, Касси рассказывала, какое огромное влияние вы оказали на ее жизнь. Вы содержали всю семью, воспитывали ее, помогли поступить в колледж…
– А она сказала вам, что ее отец пьяница и бездельник? И что первое, что она сделала, уйдя из дома, – нашла себе точно такого же?
– Ну не совсем так, – вставила я.
В голосе миссис Литлфилд, к моему удивлению, появился сарказм.
– Уверена, она вам этого не говорила. – Она захихикала, – Кэтрин всегда давала слабину, когда дело касалось мужчин, и всегда их оправдывала.
Да, разговор принимает интересный оборот, и я стала делать пометки в блокноте.
Я попросила ее рассказать о детстве Касси, и, когда она начала мне стало больно ее слушать. Эта женщина гордилась своей дочерью, но завидовала ее успеху и популярности. Я представила, как эта женщина надменно вела себя по отношению к своему единственному ребенку, как постоянно третировала и унижала Касси, пытаясь свести на нет то внимание, которым пользовалась красавица Касси. (Будь она моей матерью, убила бы ее.)
Интересно, что во время беседы миссис Литлфидд не обмолвилась ни единым словом о том, что Чи-Чи сказала утром: миссис Литлфилд всегда отказывалась приезжать в Ист, даже на короткое время, и Касси сама навещала ее; построила ей дом; постоянно посылает ей деньги с того самого дня, как достигла успеха в работе двадцать лет назад. Миссис Литлфилд не проговорилась также, что два года назад подверглась аресту за попытку сбить машиной своего соседа.
Но миссис Литлфилд сочла нужным поделиться с национальной прессой следующим фактом:
– Полагаю, Кэтрин не рассказывала вам, что я зачала ее еще до того, как вышла замуж.
О Господи, бедная Касси.
– Гм… нет, – сказала я.
– Он обольстил меня на танцах, и не успела я опомниться… Короче, я осталась с ребенком, которого не хотела, и с мужем-пьяницей, которого я тоже не хотела.
Она рассказала, как много работала, как ей трудно было сохранять приличия с мужем, как тяжело было воспитывать Касси и «следить за ней ястребом, чтобы она не пошла дорогой своего отца».
«Вот это мать», – подумала я.
Самое худшее интервью в моей жизни. Я возненавидела ату женщину; мне не хочется ее слушать; мне не хочется ее цитировать. Но ведь это моя работа. Собрать как можно больше информации, чтобы дать портрет Касси.
В итоге я сочла интервью весьма полезным. Только бы и сорваться и не накричать на эту ведьму.
– Скажите им, чтобы они использовали фотографию времен моей юности, – заявила она внезапно. – Кэтрин знает какую. Если напечатаете другую, я подам на вас в суд. Клянусь, я это сделаю. Вы не посмеете публиковать мои фотографии без моего ведома и разрешения.
– Наверняка вы очень интересная женщина, миссис Литлфилд.
– Видели бы вы меня раньше. Ябыла самой красивой девушкой в округе, каждый вам это подтвердит. От поклонников не было отбоя.
– Меня это не удивляет.
– Мне повезло с матерью, – сказала она. – У меня не было сквозняка в голове, не то что у некоторых.
– Считаете, у вашей дочери был? – не удержалась я от вопроса.
– У Кэтрин? Она словно лиса-плутовка: вечно что-то вынюхивает, сует нос не в свои дела.
Я перевела разговор на ее внука Генри.
– Она назвала его в честь отца, можете представить себе такое? Нам повезло, что он не с рюмкой в руке родился. Нет, вы представляете?
Я промолчала. Мы поговорили еще немного, и я рассыпалась в благодарностях.
– Запомните: Кэтрин знает фотографию, которую вы можете использовать!
Я повесила трубку.
– О Господи! – сказала я Скотти.
Я стала собирать вещи для поездки в Нью-Йорк, когда позвонила мать и сказала, что по своим каналам нашла для меня дешевый номер.
– Я прощена за воскресенье? – спросила она.
– Конечно, – ответила я, подумав, что бы она сказала, узнай о сцене, которая произошла в тот же день в моем доме со Спенсером и Дагом. Мое внимание отвлек сигнал факса, и пошла посмотреть, какое сообщение поступило. Факс от Бадди Д'Амико. Я сказала матери, что завезу к ней Скотта, и положила трубку.
«Салли!
Прочитай это и позвони мне. Хорошо?
Бадди».
Я вынула лист бумаги. Копия полицейского отчета, датированная днем гибели моего отца. Всего несколько строк, написанных от руки:
«Запись произведена в 9.02 вечера. Во время наводнения обрушилась стена гимнастического зала средней школы Каслфорда. Под обломками обнаружено тело Доджа Харрингтона. Установлен летальный исход. Подтверждено офицерами Смитом и Кальве, Тело забрала «скорая» Сандерсона. Вернувшись в участок, доложили начальнику. Он сообщил семье. Приступили к дальнейшему патрулированию. Наводнение продолжается».
На следующей странице доклад следователя-коронера;
«Уилбур Кеннет Харрингтон умер от черепно-мозговой травмы во время обрушения части здания».
Я позвонила Бадди, и он сразу подошел к телефону.
– Спасибо, – сказала я. – Не слишком много, не так ли?
– Не слишком, – согласился он. – Я ходил в муниципалитет. У них тоже мало сведений. Один из парней сказал, что во время наводнения было разрушено столько строений, а урон столь велик, что у них времени для писанины просто не было.
– Да. Ну спасибо.
– Я дам тебе знать, если раскопаю что-нибудь еще.
– Спасибо, Бад.
Я вложила бумаги в портфель, чтобы захватить с собой в Нью-Йорк. Странно. Не знаю почему, но захотелось взять их с собой.
* * *
Это ведь мой отец. Откровенно говоря, раньше мне не хватало мужества расспросить подробнее о его смерти.
Я приехала к матери и прошла на кухню. Налив Скотти воды, поставила его миску рядом с миской Абигейл.
– Мама, почему ты не подала в суд на муниципалитет, когда погиб отец?
– Что ты такое говоришь, Салли? – сказала она, явно ошеломленная. – Скажи мне, почему я должна была подать на них в суд?
– Потому что городское здание обрушилось на папу и убило его!
– Твой отец его проектировал, – тихо сказала она, снимая резиновые перчатки.
– Хочешь сказать, что здание обрушилось потому, что проектировал его отец?
– Конечно, нет! Но город не несет ответственности за стихийное бедствие. Почему, Господи, я должна подавать на них в суд, коль в том нет их вины?
Что касается матери, то разговор на этом закончился, но я все же не могла не думать, насколько бы легче нам жилось, если бы она получила хоть какие-то деньги после трагического случая с моим отцом.
Интересно, вспоминала ли мать об этом, водя нас с Робом в школу после ее восстановления? Все следы разрушения были давно устранены, но каждый раз она подразумевала, что мы с Робом можем смотреть на стену, под которой наш отец испустил последний вздох. Именно поэтому первое время она водила нас в классы, взяв за руки.
Бедная мама. В ее глазах я видела боль.
– Думаю, ты права. – Я подошла к ней. – Спасибо за то, что берешь к себе Скотти. И за то, что заказала мне номер.
– Я люблю тебя. – Она крепко обняла меня.
– Я тоже люблю тебя.
Отстранившись, она заглянула мне в глаза. Затем, покачав головой, засмеялась и отпустила меня.
– Поезжай. Отправляйся на свидание со своим кавалером.
Я хотела возразить, но она опередила меня:
– Даже не пытайся, детка. Я слишком хорошо тебя знаю. Развлекайся. Делу время – потехе час.
Когда я села в машину, мать распахнула дверцу:
– И не забывай о работе!
Мой новый гостиничный номер располагался в одной из гостиниц на Коламбус-Серкл. Распаковав вещи, я позвонила в офис Спенсера. Секретарша сказала, что он на месте, но у него совещание.
– Пожалуйста, оставьте свой номер, и он перезвонит вам. Он ждал вашего звонка.
Я оставила свой номер и стала готовить материалы к завтрашнему интервью. Спенсер позвонил час спустя, и мы условились, где встретиться, чтобы вместе пообедать. Я засуетилась, довольная собой. В половине седьмого, подкрасившись и причесав волосы, уже спешила на свидание к итальянскому ресторанчику. Я стояла у входа, просматривая газету, когда подъехал Спенсер.
– Я купил тебе подарок, – сказал он, протягивая странно гибкий продолговатый пакет в подарочной обертке. – Очень романтично, – добавил он, когда мы сели. – Открой.
– Не могу даже вообразить. – Я развернула бумагу и увидела туго сплетенную в косу веревку для игры со Скотта в перетягивание каната. Я посмотрела на него и подумала: «Буду я с ним счастлива или нет?»
– Спасибо, – смущенно поблагодарила я, наклонясь, чтобы поцеловать его. – Он ему понравится.
За вкусным обедом Спенсер рассказывал о проведенном дне, полном разочарований.
– Мы заполучили писателя, который не любит и не умеет писать, и редактора, который не знает, как править, поэтому оказались с книгой ценой в пятьдесят тысяч долларов, которая хуже – клянусь – черновика школьного сочинения.
– И что же делать?
– Единственное, что я смог, это послать рукопись моему приятелю, профессору Колумбийского университета, чтобы он проверил все факты. Затем сел за стол и прочитал всю рукопись, потом составил письмо автору, подробно указав, что надо переделать.
– Если редактор уже получил деньги, обязан ли автор дорабатывать свое произведение? – спросила я.
– В правовом смысле – нет. В том-то и проблема. Он считает свое произведение шедевром. – Спенсер тяжело вздохнул, но затем внезапно просветлел. – Отец звонил сегодня. Я рассказал ему о тебе.
Я улыбнулась.
– Он хочет познакомиться с тобой. Я рассказывал тебе о матери? Вернее, о мачехе.
– Нет.
– А я думал, что рассказывал. Видишь ли, моя мать умерла от рака, когда мне было двенадцать лет.
– Мне очень жаль.
– Спасибо за сочувствие. Это очень печально. Но мой отец на следующий год после ее смерти снова женился. Полагаю, из-за нас с сестренкой. Так вот, он женился на Труди, и я сразу стал звать ее мамой. Она изумительная. А младший брат Сэм, о котором я тебе говорил, на самом деле мой сводный брат.
Пока Спенсер продолжал рассказывать о своей семье, наша тяга друг к другу начала приобретать для меня смысл. Все это трудно объяснить людям, которые не теряли ни одного из родителей, будучи детьми. Проще говоря, осознание потери становится определяющим в характере. Я рано узнала, что сказки врут, что мир не дает никакой защиты: у меня был большой и сильный папа, и вдруг его не стало. Навсегда. Может, это и не так драматично для кого-то, но мне стало совершенно ясно – конечно, в более поздние годы, – как отсутствие отца отразилось на всей моей жизни.
– Знаешь, что сказал отец? – спросит Спенсер. – Он сказал, что по описанию ты похожа на мою родную мать. В самом хорошем смысле.
А я могла бы сказать ему, что он чем-то походил на моего отца.
Мы шли к моей гостинице, взявшись за руки и болтая, Мы решили, что он ненадолго поднимется ко мне в номер, а затем пойдет домой. У нас обоих много работы. Завтра мы поведем вместе ночь.
Сегодня замечательный день.
Я полюбила.