Текст книги "Я знаю, как тебя вылечить (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 15

Карета МакАлистера простояла под вязом ровно час, а затем так же бесшумно укатила прочь. Это было как послание, четкое и недвусмысленное: “Мы помним о вас, присматриваем за вами и никуда не спешим”.

Эта демонстрация силы и холодное терпение были страшнее любой открытой угрозы. После этого даже казавшиеся прочными стены больницы начали казаться иллюзорными, словно сделанными из дымчатого стекла, за которым маячат неясные тени.

Кайл впал в еще более глубокую молчаливую сосредоточенность. Он усилил меры безопасности: в коридорах появились дополнительные медбратья с бесстрастными лицами и слишком внимательными глазами, а в мою комнату принесли маленький, но мощный артефакт-сигнализацию, который следовало активировать при малейшей опасности. И никаких прогулок, даже по коридорам  в одиночестве.

Я пыталась погрузиться в учебу, заполнять свою черную книгу детальными записями о Проржавце и операции с мистером Торном, который, к счастью, шел на поправку. Его кости теперь напоминали старинную вазу, искусно склеенную золотом. Но мысли постоянно возвращались к темно-синему силуэту кареты за окном.

Что они замышляли? Чего ждали?

Ответ пришел не от МакАлистера, а в лице нового пациента, чья болезнь оказалась столь же странной и зловещей, как и эта атмосфера выжидания.

Его привезли ближе к вечеру. Молодого человека звали Эдриан Вейн и было ему не более двадцати пяти. Его сопровождали не родственники, а двое суровых мужчин в простой, но добротной одежде – похоже, коллеги или друзья. Сам Эдриан производил впечатление абсолютно разбитого человека. Он сидел, сгорбившись, зажимая свою левую руку правой, будто пытаясь удержать дикого зверя. Рука была замотана в толстые бинты, но даже сквозь них было видно, как она время от времени дергается, пальцы непроизвольно сжимаются в кулак или вытягиваются, царапая материал бинта.

– У него рука будто бы сама по себе живет, доктор, – один из друзей, представившийся Томасом, говорил тихо, с опаской поглядывая на руку Эдриана. – Сначала думали, нервы. А потом стали случаться разные вещи. Нехорошие.

– Какие вещи? – спросил Кайл, осматривая бинты.

– Она… ну, в общем, бьет. Сама. Его лупит или тех, кто рядом. Один раз чуть не выбросила из окна чашку, когда он просто хотел попить. И в зеркале… – Томас понизил голос до шепота, – в зеркале бедолага Эд ее видит другой. Чужой, с длинными ногтями, синей… или покрытой какими-то знаками. Страх Господний!

Эдриан не произнес ни слова. Он лишь поднял на Кайла глаза, полные такого немого ужаса и стыда, что у меня сжалось сердце. В его взгляде читалось отчаяние человека, который боится не столько боли, сколько самого себя.

– Размотайте, – приказал Кайл.

Друзья осторожно принялись снимать бинты. Когда последний слой упал, я едва сдержала вскрик. Рука была физически нормальной – ни ран, ни опухоли. Но она жила своей собственной, ужасной жизнью. Пальцы медленно, против воли Эдриана, извивались, скребя ногтями по ладони. Потом рука резко дернулась и ударила кулаком по его бедру. Эдриан застонал, но не от боли – от унижения. От того, что не владел частью своего тела.

– Довольно, – сказал Кайл. Он взял руку Эдриана – та на мгновение замерла в его крепкой хватке, потом снова попыталась вырваться. – Мистер Вейн, мне нужно поговорить с вами наедине.

Когда друзья вышли, Кайл усадил Эдриана в кресло и сел напротив. Я осталась в стороне, стараясь быть невидимой.

– Эдриан, – голос Кайла звучал неожиданно мягко, без обычной клинической сухости. – Рука не ваша. Вернее, она ваша, но ей управляет не вы. Это демон, которого мы называем Отраженцем. Бесплотная сущность, которая захватывает контроль над конечностью. Чаще всего это случается после какого-то события, за которое человек испытывает глубокий и невыносимый стыд. Часто это связано с насилием, совершенным или пережитым. Рука становится олицетворением той части вас, которую вы от себя отвергли. Той, что способна на этот поступок.

Эдриан закрыл глаза. По его щекам медленно покатились слезы.

– Я не хотел, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала. – Она кричала… она сказала, что уйдет. Я… я просто хотел, чтобы она замолчала. Только замолчала. Я толкнул ее. Не сильно, доктор! Просто отпихнул! Я ничего такого не хотел! Но она упала… ударилась головой о камин. Кровь… там было столько крови!

– Она жива? – спросил Кайл.

Эдриан кивнул, не открывая глаз.

– Да. Сотрясение, швы. Она даже простила меня. Говорит, что это несчастный случай. Но я видел ее страх. И свой собственный тоже видел в зеркале. И тогда рука… Господи, помилуй, она сначала просто немела. А потом начала жить сама по себе.

– Отраженец питается вашим стыдом, – пояснил Кайл, больше для меня, чем для пациента. – Он насыщается этим неприятием себя, вашей внутренней гражданской войной. В зеркале пациент видит не реальную руку, а ее искаженный образ – воплощение того, за что он себя ненавидит. Операция, которая требуется, называется нейросимпатэктомия. Я буду работать не с мышцами, а с нервными путями. Мне нужно найти точку, где “тень” эта отвергнутая часть, внедрилась в нейронную сеть, и аккуратно ее отсечь, восстановив связь с вашим истинным “Я”. После операции рука будет временно парализована. Вам придется заново учиться владеть ею, но уже как своей. Понятно?

Эдриан открыл глаза. В них, помимо ужаса, появилась слабая дрожащая искра надежды.

– Вы можете отсечь это? – спросил он. – Ту часть, что ударила Мэри?

– Не часть вас, – поправил Кайл. – А демона, который на этой части паразитирует. Вы это не только тот, кто толкнул. Вы еще и тот, кто сейчас горько раскаивается. Обе части настоящие, но одна вышла из-под контроля. И мы его обязательно вернем.

Глава 15.1

Подготовка к этой операции была самой сложной из всех, что я видела. Потребовалась не просто стерильная операционная, а комната, полностью изолированная от любых отражающих поверхностей. Даже металлические инструменты пришлось покрыть матовым черным составом, чтобы случайные блики не спровоцировали демона. Эдриана погрузили в особый, очень легкий наркоз, который отключал двигательные функции, но оставлял сознание в состоянии полусна, чтобы его воля могла участвовать в процессе.

Кайл использовал инструменты, похожие на тончайшие серебряные иглы, соединенные с хрустальными усилителями. Его задачей было не резать плоть, а считывать и перенастраивать потоки нейронных импульсов, идущих от мозга к руке и обратно.

– Ваша роль критична, Лина, – сказал он мне, когда мы мыли руки. – Вам нужно будет увидеть не тело, а саму карту нервной системы руки. Найдите на ней чужеродный узор – тот, что движется против течения. Он будет похож на черную извивающуюся реку среди серебристых потоков. Ведите меня к его истоку. К точке, где он внедряется в основной ствол.

Я кивнула, чувствуя знакомый холодок ответственности в середине груди. Эта операция была ювелирной работой на грани души и плоти.

Когда мы начали, я сразу поняла, почему это называлось “синдромом чужой руки”. На энергетическом плане конечность Эдриана выглядела раздвоенной. Одна ее версия – бледно-голубая, слабая, но чистая – была связана тонкими дрожащими нитями с его центральной аурой. Другая – насыщенного ядовито-фиолетового цвета, агрессивная и плотная – жила своей жизнью. Она была вплетена в нервные пути, как сорняк, который обвивает культурное растение. И там, где они пересекались, голубые нити истончались и  прерывались, подчиняясь натиску фиолетового потока.

– Вижу, – прошептала я. – Фиолетовый поток. Он идет от плечевого сплетения… нет, выше. Входит в позвоночник на уровне шестого шейного позвонка. Там точка внедрения.

– Показывайте, – скомандовал Кайл, поднося к обнаженному плечу и шее Эдриана первую иглу.

Я закрыла глаза, полностью доверившись внутреннему зрению, и начала вести его. Это было похоже на то, как мы охотились на Странника, но в тысячу раз тоньше. Демон не был отдельной сущностью – он был искажением самой воли. Иглы Кайла следовали за моими указаниями, вонзаясь не в плоть, а в энергетическое тело, в саму ткань нейронных связей.

– Вот здесь, – указала я на невидимую точку у основания шеи. – Здесь фиолетовый поток впадает в серебристый. Как приток в реку.

Кайл ввел вторую иглу, установив их кончиками точно в указанное мной место. Потом взял в руки странный прибор – маленькую линзу в медной оправе, через которую стал смотреть.

– Вижу соединение, – подтвердил он. – Паразитический синапс. Теперь нужно аккуратно разомкнуть его, не повредив здоровые пути.

И доктор Дормер начал очень медленно, почти медитативно, вращать одну из игл. На моем внутреннем экране я увидела, как фиолетовый поток задрожал. Он пытался сопротивляться и цепляться, пуская мелкие, ядовитые щупальца в соседние каналы. Я тут же указывала Кайлу на эти ответвления, и он блокировал их микроимпульсами через другие иглы.

Это была битва за каждую нейронную нить. Мы с Кайлом работали в полной тишине, кроме тихого гудения приборов и прерывистого дыхания Эдриана. Пот заливал мне спину, голова раскалывалась от напряжения, но я не могла оторваться. Я видела, как под нашим напором фиолетовая река начинает мелеть, терять связь с источником.

И вдруг, в самый критический момент, Эдриан на столе застонал. Его глаза под полуприкрытыми веками забегали.

– Зеркало… – выдохнул он сквозь наркоз. – Вижу… она смотрит… на меня…

Это был демон, пытавшийся атаковать через последнюю доступную ему лазейку – через самоощущение пациента. Если Эдриан сейчас увидит в своем воображении искаженное отражение и испугается, связь восстановится.

– Лина, к нему! – резко сказал Кайл, не отрываясь от работы. – Говорите с ним. Не дайте ему уйти в этот образ.

Я бросилась к изголовью, схватила холодную, влажную руку Эдриана – правую, здоровую.

– Эдриан, слушайте меня! – сказала я твердо, глядя в его измученное лицо. – Вы не тот поступок. Вы тот, кто его ненавидит. Вы тот, кто раскаивается всей душой. Это ваша рука. Она может держать, может гладить, может просить прощения. Она ваша! Заберите ее назад!

Эдриан замер, его дыхание выровнялось. На моем внутреннем экране я увидела, как от его центральной дрожащей ауры потянулся тонкий и яркий золотой лучик к тому месту, где шла борьба. Его собственная воля, его принятие ответственности – не стыда, а именно ответственности! – ударило по фиолетовому потоку.

– Вперед! – крикнула я.

Кайл сделал последнее точное движение. Раздался звук, которого не должно было быть – тихий высокий щелчок, будто лопнула невидимая струна.

И фиолетовый поток исчез. Растаял, как дым. Осталась лишь бледно-голубая и чистая, но теперь разорванная сеть нервных связей. Рука на столе резко дернулась в последний раз и обмякла, став полностью безвольной, парализованной.

– Готово, – выдохнул Кайл, откладывая инструменты. Его лицо было серым от усталости. – Связь с паразитом разорвана. Теперь нужно наложить энергетическую “шину” – временную блокировку на двигательные нервы, чтобы дать настоящим связям восстановиться.

Доктор Дормер провел еще полчаса, устанавливая невидимые стабилизаторы. Когда все было закончено, мы оба были на пределе. Эдриана увезли в палату. Его рука висела как плеть, но на его лице, даже в наркозе, было выражение не ужаса, а глубочайшего долгожданного облегчения.

Мы молча убирали операционную. Тишина между нами была насыщенной, почти осязаемой – смесью общей победы, смертельной усталости и невысказанной тревоги, которая никуда не делась, а лишь приглушилась на время работы.

Именно в этот момент, когда Кайл сортировал инструменты, а я пыталась наконец-то успокоиться, в дверь постучали, и один из тех новых бесстрастных охранников.

– Доктор Дормер, мисс Рэвенкрофт, – сказал он, обращаясь к нам обоим. – Внизу курьер из Комитета по сверхъестественным явлениям, передает официальное предписание. Вас обоих вызывают на заседание комиссии завтра, в десять утра. Явка строго обязательна.

Он протянул Кайлу плотный конверт с восковой печатью. Кайл вытер руки, взял его, не глядя, и кивнул. Курьер удалился.

В операционной воцарилась тишина, еще более гнетущая, чем до этого. Кайл медленно вскрыл конверт, пробежал глазами по тексту. Его лицо ничего не выражало, но я увидела, как правое нижнее веко мелко задрожало – это был единственный признак крайнего напряжения.

– Ну что ж, – устало произнес Кайл. – Вот и началась игра.

Он поднял на меня взгляд, и в его серо-зеленых глазах я увидела не страх, а решимость, предостережение и обещание одновременно.

– Завтра, Лина, вы увидите, с чем мы на самом деле имеем дело. И поймете, почему я так старался вас спрятать.

Доктор Дормер сложил предписание и сунул во внутренний карман сюртука.

– Идемте, – вздохнул он. –  Вам нужно отдыхать. Завтра потребуются все ваши силы и мужество.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. На кону сейчас была не просто моя свобода, а все, чему я научилась и во что превратилась за эти недели. И, возможно, сам человек, который стоял передо мной сейчас, с тенью поражения в глазах, но с несгибаемой волей в каждой линии своего уставшего лица.

Завтра. Все решится завтра.

Глава 16

Ночь перед вызовом в Комитет была самой долгой в моей жизни. Я не спала – лежала в темноте, уставившись в потолок, где в углу по-прежнему висела паутина, и слушала, как в висках стучит кровь.

Они хотели забрать меня – Малькольм с холодными глазами, его отец из Специального отдела, вся эта машина Тайного совета. Они видели во мне не человека, а опасный и нестабильный артефакт, который можно использовать по своему.

И что они делают с артефактами? Изолируют, изучают, а если артефакт слишком опасен или неподатлив – тогда для меня все будет кончено.

А Кайл? Он был камнем преткновения. Единственным, кто стоял между мной и их планами. Он знал слишком много, был слишком предан своему делу и, что было, пожалуй, самым опасным для них, – слишком предан мне. Не как целительнице, а как Лине.

Они не могли просто забрать меня из-под опеки доктора Дормера – это вызвало бы скандал даже в их замкнутых кругах. Нет. Нужно было убрать его.

Дискредитировать. Обвинить в непрофессионализме, в опасных экспериментах, а может, и в чем-то более серьезном. А потом случится несчастный случай, или доктор Дормер просто исчезнет. И тогда я останусь одна, беззащитная перед их “заботой”.

Эта мысль, навязчивая и ужасающая, гоняла меня по кругу. Я представляла Кайла лежащим где-то в темном переулке, с пустым невидящим взглядом, или запертым в одной из их камер, где его ум и воля будут медленно разлагаться под давлением. И все из-за меня. Из-за того, что он взял на себя ответственность за уникума, губку для проклятий, неудобную хрупкую девушку, которая принесла ему только проблемы.

Слезы жгли глаза, но я не давала им пролиться. Слезы были роскошью, на которую у меня не оставалось сил. Нужно было думать, но мозг, измотанный операцией и страхом, отказывался работать.

Когда рассвет начал пробиваться сквозь шторы, я встала. Надела самое строгое и темное платье из тех, что у меня были, – черное, без единого украшения, оно было, как броня для последней битвы. Моя черная книга лежала на столе. Я взяла ее, прижала к груди, чувствуя под пальцами прохладу кожи и тихую успокаивающую вибрацию защитных рун.

Доктор Дормер дал мне ее, чтобы я могла продолжать – и свою жизнь, и наше общее дело. А я боялась, что продолжать будет уже некому.

Ровно в восемь в дверь постучали, и вошел Кайл.

Он тоже выглядел так, будто не спал. Но в докторе Дормере не было следов паники или усталости, которые я чувствовала в себе. Он был собран, как всегда, его черный сюртук был безупречно отглажен, а волосы аккуратно зачесаны назад. Но в его глазах, когда они встретились с моими, я увидела бурю – решимость, доходящую до отчаяния, и глубокую неподдельную печаль.

– Готовы? – спросил доктор Дормер.

Я смогла лишь кивнуть.

– Лина, – Кайл сделал шаг вперед, и его голос стал тише и жестче. – Сегодня вы будете говорить только тогда, когда я вам дам знак. Отвечайте четко, без эмоций. Не пытайтесь что-то доказать или оправдаться. Ваша задача – выглядеть управляемой. Послушной пациенткой, чье состояние требует специализированного ухода, который могут обеспечить только здесь. Понятно?

“Управляемой” – слово прошлось по душе, будто лезвие. Но я понимала стратегию доктора Дормера. Нужно было играть по их правилам, старательно показывая, что я не угроза и не сокровище, которое можно использовать, а просто сложный медицинский случай.

– Понятно, – кивнула я. – А вы? Они попытаются сделать что-то с вами, чтобы убрать с дороги.

Кайл посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом – потом вдруг резко отвернулся и подошел к окну, глядя во двор.

– Это не ваша забота, – глухо произнес он.

– Это моя забота! – вырвалось у меня, и в голосе прозвучала неожиданная даже для меня самой сила. – Вы все для меня здесь! Вы мой учитель и защитник! Единственный, кто видит во мне человека, а не феномен. Если из-за меня с вами что-то случится… – мой голос сорвался, и я добавила уже свистящим шепотом: – Я не переживу этого.

Кайл обернулся. Его лицо было напряжено, губы сжаты в тонкую белую линию.

– Не говорите глупостей, – недовольно бросил он. – Все вы переживете, вы сильнее, чем думаете. А я… – он сделал паузу, будто подбирая слова, и в его глазах что-то дрогнуло. – Я давно хожу по краю. И прекрасно знаю цену, которую нужно заплатить.

– Какую цену? – спросила я, делая шаг к нему. Мне вдруг отчаянно захотелось понять, что движет этим молчаливым  израненным человеком, который сражается с демонами других, но, кажется, запер своего собственного где-то очень глубоко.

Доктор Дормер смотрел на меня, и в его взгляде шла борьба привычной закрытости и чем-то, что рвалось наружу. В этот момент он выглядел не всесильным доктором Дормером, а просто Кайлом – уставшим одиноким мужчиной, за спиной у которого годы боли и потерь.

– Мою цену, Лина, – наконец произнес он. – Это одиночество. Отказ от всего, что может отвлечь, ослабить и сделать уязвимым. Потому что в нашем мире уязвимость это смерть. Я видел, как чувства и привязанности ломали лучших из нас. Я решил, что у меня такого не будет. Никогда.

Он говорил это не как исповедь, а как констатацию горького непреложного факта. И в каждой фразе доктора Дормера я слышала невысказанное “пока не встретил тебя”.

Сердце бешено заколотилось. Я стояла в двух шагах от Кайла, и расстояние между нами вдруг стало невыносимым.

– А теперь? – прошептала я. – Теперь ведь что-то изменилось?

Глава 16.1

Кайл закрыл глаза, будто пытался сдержать что-то в душе – потом открыл и посмотрел на меня прямо, и в этом взгляде была вся та буря, что копилась все эти недели – раздражение, восхищение, страх, уважение и что-то еще, огромное и пугающее, что не требовало названия.

– Теперь у меня есть ты, – сказал он просто – так же, как ставил диагноз, но в этой простоте была сокрушительная сила. – Ты, со своими глупыми побегами, с упрямством и даром, который одновременно и проклятие, и благословение. Ты, которая боится, но все равно идет. Видит самое страшное в людях, но все равно хочет им помочь. Ты  самый сложный, опасный и важный случай в моей жизни. И да, ты – моя главная уязвимость. И они это знают.

Кайл двинулся ко мне, сократив расстояние между нами до одного шага. Руки оставались опущенными, но все его существо было обращено ко мне.

– Поэтому я не позволю им забрать тебя, Лина. Не потому что ты уникум или сокровище. А потому что… – доктор Дормер запнулся, и впервые за все время я увидела, как он теряет дар речи, как будто слова, которые он хочет произнести, обжигают ему губы. – Потому что мир без твоего упрямого любопытства и света в твоих глазах, когда у тебя получается, для меня стал бы бессмысленным. Я врач. Я должен побеждать болезни. А ты стала болезнью, от которой я не хочу излечиваться.

Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Они висели в воздухе между нами – тяжелые, неловкие, непоэтичные, но самые честные слова, которые я когда-либо слышала.

Это было признание не в любви в романтическом смысле, а в поражении. Стены доктора Дормера рухнули, его безупречная, одинокая крепость была взята штурмом – не силой, а просто моим присутствием.

Слезы, которые я сдерживала всю ночь, хлынули градом. В словах Кайла, в этом неуклюжем  суровом признании, я услышала то, в чем больше всего нуждалась: я не одна. И на этой страшной дороге, в зеленой больничной тюрьме и войне за мое будущее, я нашла не просто союзника, а человека, для которого мое существование стало необходимостью.

– Кайл, – выдохнула я, и голос мой дрожал. – Я так боюсь, что они сделают с тобой. Что из-за меня…

– Перестань, – он резко перебил меня, и в его глазах вспыхнула знакомая, жесткая решимость. – Они ничего не сделают. Потому что у меня есть план.

– План? – я смотрела на него, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– Они хотят тебя изолировать? Прекрасно. Мы им это предоставим, – в глазах доктора Дормера загорелся холодный, почти злой огонек стратега. – Но на наших условиях. Ты не просто пациентка, ты мой ассистент и протеже. И, что самое важное, ты – живое доказательство эффективности моих методов, которые Комитет щедро финансирует. Твои успехи, записи, участие в сложнейших операциях – это козырь. Мы не будем отрицать твою уникальность, а подчеркнем ее. Но представим не как угрозу, а как бесценный ресурс, который находится под полным контролем и приносит пользу. Под моим контролем. Потому что только я могу с тобой справиться и только здесь. Со всеми другими возможными хозяевами случится катастрофа.

Кайл подошел совсем близко. Его запах – кожи, лекарств, чего-то острого и мужского – обволок меня.

– Они могут попытаться убрать меня, – продолжал Кайл. – Но тогда они потеряют тебя. Твой дар без моего руководства станет неконтролируемым, и они это знают. Ты либо взорвешься в их лаборатории, либо сойдешь с ума. Ни то, ни другое не в их интересах. Им нужен стабильный и управляемый инструмент. А я единственный, кто может его обеспечить. Мы сыграем на их собственной логике. Предложим им сделку.

– Сделку? – переспросила я, все еще пытаясь осмыслить его слова.

– Да. Ты остаешься под моим наблюдением и моей защитой, в стенах Святой Варвары или в любом другом специально оборудованном месте, которое я одобрю. Взамен Комитет получает доступ к твоим способностям. Под строгим контролем и только по тем случаям, которые я сочту допустимыми. Ты становишься не их пленницей, а их контрактным специалистом со мной в качестве куратора. Это лишит Малькольма МакАлистера и его отца рычагов. Они не смогут просто изъять тебя, не вступив в конфликт с собственной бюрократией.

Это был гениальный и безумно рискованный план. Он предполагал, что мы добровольно отдаем часть моей свободы, чтобы сохранить главное – контроль и защиту. И план целиком зависел от того, смогут ли они принять Кайла как необходимую часть уравнения. Или решат, что проще убрать его и рискнуть обуздать меня самим.

– А если они не примут? – спросила я, глядя доктору Дормеру в глаза.

Кайл наклонился ко мне. Его лицо было так близко, что я видела мельчайшие морщинки у его глаз и легкую дрожь ресниц.

– Тогда, Лина Рэвенкрофт, – прошептал он так тихо, что я едва разобрала слова, – у нас будет только один выход. Бежать. Исчезнуть. И сражаться с ними и с этим миром уже на других условиях. Но я не дам тебя в обиду. Клянусь тебе как врач и как человек, который не может представить своего завтра без тебя в нем.

Кайл не поцеловал меня, даже не прикоснулся – но это мгновение было больше, чем любой поцелуй. Это была клятва – суровая, некрасивая, пахнущая болью и озоном, но нерушимая.

Я кивнула, чувствуя, как страх отступает, сменяясь странной леденящей решимостью. Доктор Дормер был со мной. Мы были вместе в этом безумии.

И этого достаточно, чтобы идти вперед и делать свое дело.

– Хорошо, – сказала я, и мой голос наконец обрел твердость. – Играем по вашему плану. Я буду управляемой. Стану вашим лучшим аргументом.

На усталом лице Кайла мелькнуло что-то вроде улыбки – быстрой и горькой, но очень живой.

– Отлично. Тогда пошли, наше будущее ждет. И, Лина… – Кайл задержал взгляд на моем лице, как будто пытаясь запомнить его навсегда. – Что бы ни случилось сегодня, запомни одно: то, что я сказал… это не слабость. Это самое сильное, что у меня есть.

Доктор Дормер развернулся и открыл дверь, пропуская меня вперед. Я сделала глубокий вдох, поправила платье и последовала за ним в коридор, навстречу судьбе, которую мы теперь выбирали сами.

Вместе.