Текст книги "Я знаю, как тебя вылечить (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 17

Здание Комитета по сверхъестественным явлениям скрывалось за ничем не примечательным фасадом на одной из узких тупиковых улочек в районе Вестминстера. Выглядело оно как солидный, немного старомодный клуб для джентльменов: темный кирпич, латунная табличка с выцветшей надписью “Общество исторических исследований”, тяжелая дубовая дверь. Ничего не выдавало в нем центра борьбы с тем, во что официальный Лондон предпочитал не верить.

Но стоило переступить порог, как мир менялся. Воздух внутри был прохладным и густым, пропахшим старой бумагой, воском и чем-то еще – слабым, но цепким металлическим запахом, который я научилась ассоциировать с сильной сконцентрированной магией. Стены были обшиты темным деревом, но вместо охотничьих трофеев на них висели странные предметы: замысловатые маятники в стеклянных колбах, карты звездного неба с нанесенными поверх руническими символами, замершие в странных позах чучела существ, которых я не могла опознать, но один их вид вызывал леденящий душу ужас.

Нас встретил молчаливый слуга в ливрее и проводил по длинному слабо освещенному коридору в Зал Совета. Это была просторная комната с высоким кессонным потолком. В центре стоял массивный овальный стол из черного дерева, вокруг него красовалась дюжина высоких кресел. За столом сидели несколько человек.

Мое сердце испуганно заколотилось, когда я увидела Малькольма МакАлистера. Он сидел справа от главы стола, одетый в безупречный темно-синий костюм, и смотрел на нас с вежливым холодным любопытством. Его отец, сэр Генри МакАлистер, как я поняла, был крупным седовласым мужчиной с мясистым бульдожьим лицом, который сидел во главе. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне, будто я была неодушевленным предметом, который нужно изучить и внести в каталоги.

Слева от него сидела пожилая женщина в строгом сером платье, с лицом, напоминавшим высохшую зимнюю яблоню, но с глазами невероятно живыми и острыми. Леди Агнес Морвиль, как позже шепнул мне Кайл, глава отделения психоэнергетики. Рядом с ней расположился сухопарый мужчина с бакенбардами и моноклем, который дотошно перебирал какие-то бумаги. Как я узнала потом, это был профессор Алджернон Пайк, главный теоретик.

И еще несколько лиц, слившихся в моем восприятии в одно – совет судей, от которых зависела наша судьба.

Кайл вошел с той безупречной холодной уверенностью, которую я так часто видела в операционной. Он слегка поклонился, и жест вышел формальным, без тени подобострастия. Я последовала его примеру, опустив глаза и стараясь выглядеть скромной и управляемой.

– Доктор Дормер, – скрипучим голосом произнес сэр Генри. – И мисс Рэвенкрофт. Прошу, садитесь.

Мы заняли два свободных кресла напротив них. Стол между нами казался пропастью.

– Мы ознакомились с вашими предварительными донесениями относительно случая мисс Рэвенкрофт, – начал сэр Генри, не глядя на бумаги перед ним. – Уникальные способности. И уникальные риски. Ваш побег и последующий коллапс лишь подтверждают нашу оценку: объект представляет значительную опасность как для себя, так и для окружающих в неконтролируемой среде.

Вот, значит, кого во мне видят. Просто объект для исследований, а не живого человека. Но Кайл даже не дрогнул.

– С этим утверждением я не могу согласиться полностью, сэр Генри, – возразил он ровным четким тоном. – Мисс Рэвенкрофт, несомненно, обладает повышенной чувствительностью и притягательностью для негативных энергоформ. Однако под моим руководством она не только научилась экранироваться, но и превратила свой дар в мощный диагностический и терапевтический инструмент. Она принимала непосредственное участие и была ключевым фактором успеха в делах с синдромом ледяного сердца, петрификацией гнева, блуждающей болью, Звонцом, живым Узлом, костной ржавчиной и синдромом чужой руки.

Он перечислил случаи спокойно, как читал список покупок, но каждый пункт ложился на стол весомым аргументом. Я видела, как леди Морвиль приподняла бровь, а профессор Пайк перестал листать бумаги.

– Интересно, – протянул сэр Генри. – Но факт ее нестабильности вне стен вашего учреждения остается.

– Факт, который лишь подтверждает необходимость специализированной среды, – парировал Кайл. – Той, которую я создал в больнице Святой Варвары и которую готов развивать. Мое предложение просто: мисс Рэвенкрофт остается под моим непосредственным контролем и руководством как мой ассистент и протеже. Взамен Комитет получает доступ к ее уникальным способностям для решения наиболее сложных случаев. Под моим же контролем и с соблюдением всех мер безопасности. Это превращает опасный объект в ценный управляемый ресурс. Выигрывают все.

Малькольм тихо усмехнулся, негромкий, насмешливый звук.

– Очаровательно, доктор. Вы предлагаете нам финансировать вашу личную школу для особо одаренных, сохраняя за собой монополию на доступ к самому интересному учебному пособию. И что гарантирует, что ваша протеже снова не решит прогуляться? Поездка сюда, в защищенное место, совсем другое дело… Или что вы, с вашей репутацией человека, склонного к риску, не решите использовать ее способности в своих, не одобренных Комитетом, целях?

В его словах прозвучал четкий, недвусмысленный намек на репутацию Кайла, о которой он упоминал ранее. Доктор Дормер повернул голову к Малькольму. Его взгляд был холодным, как лед в палате лорда Фэйргрэйва.

– Гарантия – мой профессионализм и ее желание учиться и помогать, мистер МакАлистер, – холодно произнес он. – В отличие от некоторых, я не рассматриваю людей как рабочие пособия. И моя репутация – это репутация человека, который спасает жизни там, где другие опускают руки. Что касается прогулок, то меры безопасности будут усилены. Но запирать человека навечно, лишая его возможности приносить пользу – это не решение. Это поражение.

В зале повисла напряженная тишина. Сэр Генри переводил взгляд с Кайла на меня, его лицо оставалось непроницаемым. Казалось, он взвешивал аргументы.

И тут произошло неожиданное. Леди Агнес Морвиль откашлялась и заговорила:

– Способность видеть и взаимодействовать с психосоматическими материализациями на таком уровне – да, это действительно нечто из ряда вон. Ваши записи, доктор Дормер, и те наблюдения, что успела сделать мисс Рэвенкрофт, впечатляют. Вопрос контроля, безусловно, важен, но и вопрос эффективности  тоже. У нас на столе сейчас лежит дело, с которым не справляется ни одно из наших подразделений. Обычные детективы бессильны, наши агенты на местах теряют след, а люди продолжают гибнуть.

Она сделала паузу, и ее острый взгляд уставился прямо на меня.

– Все вы, наверняка, слышали об убийствах девушек в Уайтчепеле.

Легкий шорох прошел по столу. Даже сэр Генри нахмурился. Я слышала обрывки газетных заголовков, шепот горничных, которые говорили про Уайтчепельского дьявола, Потрошителя и его новых жертвах и о том, что полиция зашла в тупик и не видела выхода. Это был кошмар, нависший над всем Ист-Эндом.

– Чем это может быть связано с нашим ведомством? – спросил профессор Пайк, поправляя монокль.

– Тем, – леди Агнес говорила медленно, чтобы слушатели запомнили каждое слово, – что это не обычный маньяк. Это не человек в привычном смысле. Тот, кто убивает, оставляет после себя не просто труп. Он оставляет пустоту. Место преступления абсолютно стерильно в энергетическом плане. Там нет ни страха, ни боли, ни ненависти – ничего. Как будто все эмоции, вся душа жертвы были высосаны. Выскоблены дочиста. На физическом уровне остались ужасные увечья, а на тонком абсолютная мертвенная тишина. Такого мы еще не встречали.

В зале стало тихо. Даже Малькольм перестал улыбаться.

– И что вы предлагаете, леди Агнес? – спросил сэр Генри.

– Я предлагаю, – она перевела взгляд с меня на Кайла, – проверить на деле этот ваш управляемый ресурс и ваши методы. Мисс Рэвенкрофт, как вы утверждаете, может видеть суть болезни, проклятия, энергетического паразита. Пусть посмотрит на того, кого сегодня утром привезли к нам. Он ничего не говорит. Но с ним явно что-то не так.

Уайтчепельский потрошитель здесь? И леди Морвиль хочет, чтобы я анализировала его?

Глава 17.1

Предложение леди Морвиль повисло в воздухе. Это была очевидная ловушка. Отправлять меня, нестабильный объект, на встречу с чем-то, что высасывает души? К маньяку? Это был идеальный способ либо дискредитировать нас, если я не справлюсь или сорвусь, либо избавиться от проблемы, если этот Потрошитель окажется сильнее.

Но это был также и шанс  доказать нашу полезность и силу. Показать, что мы – не игрушка и не угроза, а инструмент, необходимый в борьбе с тем, с чем они не могут справиться.

Кайл понимал это не хуже меня. Я видела, как его челюсть напряглась. Он знал риски, но отказ сейчас означал бы поражение и признание, что я хрупкая вещь, которую нужно держать под стеклом.

– Мы согласны, – сказал доктор Дормер наконец, и его голос звучал твердо, но в глубине глаз я уловила тень глубокой тревоги. – При условии полного соблюдения протоколов безопасности и моего непосредственного присутствия.

– Разумеется, доктор, – кивнул сэр Генри, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Игра началась. – Его содержат в особом помещении в подвале этого здания. Оно подготовлено для работы.

Нас повели обратно по коридорам, и мы спустились по узкой винтовой лестнице глубоко под землю. Воздух стал холодным, сырым, пахнущим плесенью и холодным камнем. Стены здесь были не отделаны деревом, а сложены из грубого, потемневшего от времени кирпича. Газы в светильниках горели тускло, отбрасывая длинные пляшущие тени.

Особое помещение оказалось камерой, но не обычной. Ее стены, пол и потолок были покрыты сплошными переплетающимися рунами, вырезанными прямо в камне и залитыми серебром. Воздух здесь вибрировал от сдерживаемой силы – это было место абсолютного подавления, клетка для чего-то невероятно опасного.

Посреди камеры, прикованный к стулу толстыми цепями из того же темного, матового металла, что и инструменты Кайла, сидел человек.

Ему было около тридцати, и выглядел он совершенно заурядно. Одежда, впрочем, принадлежала обеспеченному джентльмену, да и руки выглядели так, словно никогда не поднимали ничего тяжелее бокала вина. Незнакомец сидел сгорбившись и опустив голову на грудь, словно спал или был без сознания.

Но когда мы вошли в камеру в сопровождении крепких охранников с артефактными амулетами на груди, он поднял голову, и я чуть не вскрикнула.

Его глаза были пусты. В них царило не безумие или злость, а абсолютная вселенская пустота – на нас смотрели два куска полированного стекла, за которыми не было ничего – ни мысли, ни эмоции, ни жизни. Незнакомец смотрел сквозь нас, и от этого взгляда по спине бежали ледяные мурашки.

– Он был задержан сегодня на рассвете недалеко от места последнего убийства, – тихо сказал один из охранников. – Ведет себя пассивно, не сопротивлялся, но и не говорит. Не ест и не пьет. Он дышит, сердце бьется, но больше ничего. Как кукла.

Кайл медленно подошел ближе, внимательно изучая пленника. Я последовала за ним, стараясь держаться чуть сзади. Мне было не по себе. От этого человека не исходило ничего – ни малейшей энергетической вибрации. Это была не маскировка, не щит, а черная бездонная дыра в самой ткани реальности.

– Мисс Рэвенкрофт, – тихо сказал Кайл. – Осторожно. Только легкий контакт. Попробуйте почувствовать что внутри. Не погружайтесь!

Я кивнула, сглотнув комок в горле. Закрыла глаза, отгородилась от страха и от давящей силы рун вокруг и очень осторожно, как учат касаться раскаленной плиты, протянула свое восприятие к тому, кто сидел в цепях.

Сначала не было ничего. Кругом воцарилась абсолютная тишина и пустота, которую я ощущала после собственных коллапсов, но в тысячу раз более глубокая и искусственная. Как будто душу не вырвали с мясом, а аккуратно хирургически извлекли, оставив идеально чистую полость.

А потом, в самой глубине этой пустоты, за ее кажущейся бесконечностью, я что-то уловила. Не эмоцию и не мысль, скорее, отпечаток, как запах, который остается в комнате после того, как кто-то ушел.

Он был древним, холодным и бесконечно чуждым. И он был знаком не лично мне, но тому дару, которым я обладала. Он отзывался в моих клетках леденящим резонансом, как камертон, который идеально с частотой моего страха.

И в этом отпечатке я уловила не насилие или злобу, а холодный, безразличный, почти научный интерес. Как у хирурга, который вскрывает лягушку.

Я открыла глаза и отшатнулась, наткнувшись на Кайла. Он поддержал меня за локоть, его пальцы сжались почти до боли.

– Что? – спросил он тихо.

– Он пустой, – откликнулась я. – Его опустошили, выскоблили. И там, на дне было что-то ужасное. И это что-то… оно здесь не для убийств… для… изучения. Сбора.

Язык заплетался. Я говорила обрывками, пытаясь выразить невыразимое.

Кайл слушал, и его лицо становилось все жестче. Он снова посмотрел на пленника, и его взгляд стал оценивающим и тяжелым. Он всматривался в пустые глаза, в неестественно расслабленные мышцы лица. Он изучал не человека, а оболочку.

И вдруг его взгляд зацепился за что-то на шее пленника, под грязным воротником рубахи – оно слабо блеснуло в тусклом свете. Кайл резко шагнул вперед и, не обращая внимания на предостерегающее движение охранников, отдернул воротник.

Под ним, на абсолютно чистой бледной коже, прямо над ключицей, был знак. Не татуировка, скорее шрам, но идеально ровный, будто вырезанный тончайшим лезвием. Это была крылатая змея, которая кусала себя за хвост.

Увидев его, Кайл замер. Все его тело напряглось, как у животного, которое почуяло смертельного врага. Румянец сбежал с его лица, оставив мертвенную бледность. Его глаза, широко раскрытые, были полны не просто ужасом, а шоком от абсолютного, немыслимого узнавания.

Он отступил на шаг, его дыхание стало прерывистым. Он посмотрел на пустые глаза пленника, потом на знак, потом снова в глаза. И из его груди вырвался негромкий, хриплый, почти беззвучный возглас, в котором смешались изумление, ужас и что-то еще, очень личное и бесконечно болезненное:

– Ваше высочество..?

Слово повисло в леденящем воздухе камеры. Охранники переглянулись. Я стояла, не понимая, не веря своим ушам. А человек в цепях медленно, очень медленно поднял свои пустые глаза и уставился прямо на Кайла. И в этой абсолютной пустоте, казалось, на мгновение мелькнула искорка, словно давно забытый механизм услышал кодовое слово и попытался  откликнуться.

Глава 18

Слова “Ваше высочество”, которые сорвались с губ Кайла, повисли в ледяном воздухе камеры, словно хрустальные осколки. Охранники замерли, их лица под масками профессионального безразличия выдавали мгновенную растерянность. Я же стояла, чувствуя, как подкашиваются ноги, и пыталась осмыслить невыразимое.

Принц! Перед нами был принц с пустыми глазами и знаком крылатой змеи на шее. Убийца девушек в Уайтчепеле.

Человек в кресле медленно отвел взгляд от Кайла и снова уставился в пустоту перед собой. Но теперь, после этого шокирующего восклицания, в его абсолютной пустоте чувствовалась какая-то трещина – не осознания, а скорее смутного механического ожидания, как будто давно забытая программа автоматона получила неправильную команду и застыла в цикле.

Кайл опомнился первым. Его лицо снова стало холодным и спокойным, но я чувствовала его внутреннюю дрожь. Доктор Дормер резко обернулся к старшему из охранников.

– Немедленно свяжитесь с леди Морвиль и сэром Генри. Скажите, что требуется экстренный консилиум. Только высший круг. Здесь и сейчас. И чтобы сюда больше никто не входил.

В его голосе звучала такая беспрекословная власть, что охранник, несмотря на недоумение, кивнул и быстро вышел, приказав напарнику остаться у двери.

Кайл подошел ко мне, схватил за руку и оттащил в самый дальний угол камеры, подальше от пленника. Его пальцы впились в мое запястье почти до боли.

– Лина, слушай и не перебивай, – прошептал он, наклонясь так близко, что его дыхание касалось моего уха. – То, что мы здесь увидели в сотню раз хуже любой эпидемии и любого демона, с которым мы имели дело. Знак на его шее – это символ одного очень древнего, очень могущественного и абсолютно секретного общества. О “Круге Уробороса” знают единицы даже в Комитете. Они коллекционеры, но не картин или монет. Они коллекционируют уникальные состояния человеческой души, редкие виды одержимости, извращенные формы дара. Сберегают это, как бабочек под стеклом. Они считают себя хранителями запретного знания.

Доктор Дормер говорил быстро, сдавленно, и в его гладах бушевала настоящая паника, которую он с огромным усилием сдерживал.

– Этот человек… – Кайл бросил быстрый взгляд на кресло, – совершенно точно не Джек-Потрошитель. Он жертва. Идеальный носитель. Его личность стерли, как стирают запись с фонографа, чтобы записать новую. В эту чистую оболочку вселили не демона, а программу на изучение и сбор определенного материала. В данном случае – экстремальных состояний женской души в момент насильственной смерти. Это не просто злодей-маньяк. Это хладнокровный и бесчеловечный эксперимент.

У меня перехватило дыхание. Как можно ставить эксперименты над живыми людьми? Погрузить Лондон в панику и хаос?

– Но что значит Ваше высочество? – выдохнула я. – Он в самом деле принц?

Кайл сжал губы. Боль и что-то вроде старой глубокой горечи исказили его черты.

– Да. Это принц Альберт Виктор, герцог Кларенс. Он исчез из поля зрения публики несколько месяцев назад по причине затяжного нервного расстройства и лечения в Швейцарии. Так было объявлено официально, как вы понимаете. На самом же деле… – Кайл устало вздохнул и провел ладонями по лицу. – Я знал его много лет назад. Еще до того, как Круг обратил на него внимание. У Альберта всегда был слабый впечатлительный ум и врожденная пассивная чувствительность к тонким материям. Идеальная глина для их лепки.

Все кусочки головоломки с ужасающей четкостью складывались воедино. Я смотрела на несчастного Альберта Виктора с нескрываемым сочувствием.

– Эти убийства сразу показались мне похожими на вивисекцию души, а не на преступления страсти, – произнес Кайл. – Полиция оказалась в тупике, потому что искала человека, а имела дело с инструментом. С живым скальпелем в руках невидимых хирургов.

– И что мы будем делать? – испуганно прошептала я. – Мы должны сказать Комитету…

– Что именно сказать? – резко перебил доктор Дормер. – Что принц крови, племянник королевы, превращен в зомби и режет проституток в Ист-Энде по заказу тайного общества, о котором мы не можем предъявить ни единого доказательства? Они сочтут нас сумасшедшими. Или, что хуже, опасными.

Я понимающе качнула головой. Нас изолируют. А несчастного Альберта ликвидируют тихо и быстро, чтобы замять скандал.

И эксперимент не прекратится. Они просто найдут нового носителя и продолжат ставить опыты на людях.

Кайл был прав, это ловушка. Узнав слишком много, мы становились угрозой для могущественных сил с обеих сторон – и для Круга, и для тех, кто должен был скрывать правду о королевской семье.

– Тогда что же нам делать? – спросила я с нескрываемым отчаянием.

Глава 18.1

Кайл посмотрел на пустую фигуру в кресле, и в его глазах загорелся тот самый огонь – холодный, аналитический, бесстрашный – который я видела только в самой сложной операции.

– Мы лечим пациента, – сказал он тихо, но с абсолютной уверенностью. – Прямо сейчас, пока еще никто не пришел. Мы проводим операцию, но не на душе – ее уже нет. Мы оперируем сам протокол. Программу, вшитую в его энергетический каркас.

– Но как? – растерянно спросила я, глядя в живую пустоту. – Там же ничего нет!

– Нет личности, но есть структура. Каркас, на котором держится протокол. Если мы найдем точку входа, точку, где программа внедрена в остатки собственной нейронной сети, то сможем попытаться не стереть ее, потому что это однозначно убьет Альберта, а перезаписать. Дадим команду на самоуничтожение программы и пробуждение спящих базовых инстинктов – самосохранения, страха, боли. Все, что делает человека человеком.

– Думаешь, это поможет? – спросила я. Кайл кивнул.

– Это вытолкнет чужеродную структуру. Он, возможно, не станет прежним принцем. Альберт может остаться растерянным травмированным ребенком в теле взрослого мужчины. Но он перестанет быть орудием убийства.

Это было безумием. Операция на тончайшем уровне, без подготовки, без инструментов, под угрозой разоблачения каждую секунду. Но это был единственный шанс – и для нас, и для Альберта.

– Я помогу, – сказала я без тени сомнения.

Доктор Дормер кивнул, и в его взгляде мелькнула горячая благодарность. Потом он подошел к охраннику, который стоял за дверью.

– Нам нужна полная тишина и сосредоточенность для диагностики. Закройте дверь и оставайтесь снаружи. Если кто-то подойдет – предупредите тремя стуками. Никого не впускайте без моего личного разрешения.

Охранник, смущенный авторитетом Кайла и явно не понимающий всей подоплеки, поколебался, но все-таки закрыл тяжелую дверь. Мы остались с принцем наедине.

Кайл вернулся к креслу и вынул из внутреннего кармана сюртука небольшой футляр. В нем обнаружились не хирургические инструменты, а несколько тонких серебряных игл и маленький, темный кристалл в медной оправе.

– Это резонатор, – пояснил доктор Дормер, устанавливая кристалл на лоб пленнику. – Он усилит любой, даже самый слабый сигнал его уцелевшей энергетической подписи. Тебе, Лина, нужно сделать самое сложное. Ты должна увидеть не демона, а схему. Как чертеж. Найди среди полного хаоса, ну или полного порядка разрушенной ауры точки, где есть хоть какая-то неравномерность. Где структура протокола соединяется с чем-то органическим, с остатками личности Альберта. Это будут наши точки входа.

Я подошла и, опустившись рядом с Альбертом на колени, положила руки на холодные безжизненные пальцы принца и закрыла глаза, с головой погружаясь в эту леденящую пустоту.

И постепенно, сквозь абсолютную черноту, я начала различать линии.

Это была ужасающе красивая и сложная структура, словно морозный узор на стекле или схема неведомой машины. Четкие геометрические линии серебристого света пронизывали энергетическое тело, создавая жесткий бездушный каркас.

Это и был протокол. Но в нескольких местах – в районе солнечного сплетения, у основания черепа и в самом сердце – эта идеальная решетка давала сбой. Там линии становились менее четкими и переплетались с чем-то тусклым, едва теплящимся, бурым, как старая кровь.

Вот они, остатки личности Альберта. Ошметки его собственной души, к которым чужеродная программа была привязана, как паразит к корням дерева.

– Вижу, – прошептала я. – Три узла. Солнечное сплетение, основание черепа, сердце. Там чужое срастается с тем, что осталось от Альберта.

– Идеально, – сказал Кайл. Он взял первую серебряную иглу. – Начинаем с самого защищенного – с сердца. Веди меня.

Это была операция в тысячу раз тоньше, чем с Отраженцем. Здесь нельзя было резать или разрывать. Нужно было ввести тончайший импульс – вибрацию признания, боли, страха – прямо в точку соединения, чтобы вызвать резонанс в остатках души и заставить их взбунтоваться против чужеродной структуры.

Я направляла доктора Дормера, мои пальцы дрожали от концентрации, а голова кружилась. Кайл вводил иглы с ювелирной точностью – не в плоть, а в энергетическое поле, следуя за моим внутренним взором. Каждое прикосновение заставляло тело в кресле слегка вздрагивать, но глаза оставались пустыми.

– Ну вот, теперь самое главное, – прошептал Кайл, когда все три иглы были на месте, образуя треугольник вокруг сердца в энергетическом теле. – Тебе нужно дать импульс, но не свой, а его собственный. Вызови из этих остатков хоть что-то. Какое-то воспоминание, боль или страх – все, что угодно. Представь, что ты зовешь спящего из очень глубокого сна.

Я собрала всю свою волю. Не пыталась проникнуть в Альберта – это было невозможно, а попробовала отозваться, как эхо. Я представила самое сильное чувство, которое знала – тот ужас быть вывернутой наизнанку и потерять себя. И направила этот образ, эту эмоциональную вибрацию не внутрь несчастного принца, а к тем самым бурым слабым точкам, которые я видела.

Сначала ничего не случилось. Потом одна из точек, у основания черепа, дрогнула, словно спящий во сне пошевелил пальцем. От нее побежала слабая рваная волна – не мысли, а чистого животного страха.

Принц боялся темноты и одиночества, словно ребенок.

– Есть контакт, – сдавленно сказал Кайл. Он коснулся пальцами кристалла на лбу Альберта, и тот засветился тусклым багровым светом. – Усиливаю резонанс.