Текст книги "Я знаю, как тебя вылечить (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

4.2

Я подошла ближе к койке. Запах от миссис Блэквуд был странный – пыльный, сухой, с горьковатым оттенком, как от разбитого горшка с землей.

Я закрыла глаза, отбросила посторонние мысли, пытаясь прочувствовать то каменное поле, что окружало ее. Оно было плотным, однородным. Но, всматриваясь глубже, я начала различать едва уловимые колебания. Где-то в области горла плотность была чуть выше – там застыл крик. В сжатых кулаках каменели сгустки слепой ярости.

А вот в районе сердца все было иначе, будто камень там был не гранитный, а известняковый, пористый. И сквозь эти невидимые поры сочилось что-то другое – не красное и коричневое, а тускло-синее.

Обида. И глубже пульсировала черная, липкая печаль. Одиночество.

– Здесь, – прошептала я, указывая пальцем на область чуть левее грудины, не касаясь тела. – Там не гнев, а обида и грусть.

Дормер кивнул, удовлетворенный.

– Логично. Гнев часто всего лишь броня. Вскрываем броню.

Он взял другой инструмент – не раскаленную спицу, а нечто вроде тончайшей полой иглы из хрусталя, и осторожно вставил в нее капилляр с эликсиром из флакона.

– Направляйте, – приказал доктор. – Сфокусируйтесь на этой точке слабости. Представьте, как хрустальная игла находит именно эту пору в камне.

Я сконцентрировалась, изо всех сил удерживая в фокусе ту зыбкую сине-черную зону под каменным панцирем. Дормер начал движение. Игла в его руках не колола кожу, а, казалось, растворяла ее на своем пути, проникая внутрь без кровотечения и следуя за направлением моего внимания.

Это было невероятно тонкое вмешательство – не грубая хирургия, а скорее алхимическая инъекция.

Когда кончик иглы достиг цели – я почувствовала это как легкий щелчок на энергетическом уровне, Дормер нажал на поршень. Жемчужная жидкость медленно проникла внутрь.

Первые секунды ничего не происходило. Потом миссис Блэквуд резко, всем телом дернулась. Раздался звук, похожий на тихий хруст – не костей, а будто ломающегося сухого гипса. Землистый оттенок кожи начал отступать от точки инъекции, как круги на воде, только наоборот – к периферии возвращался нормальный, пусть и болезненно-бледный, цвет.

Спазм челюстей ослаб. Миссис Блэквуд  издала хриплый, долгий выдох, а затем – судорожный, всхлипывающий вдох.

И затем она заплакала. Не рыдая, а тихо, бессильно – слезы текли по ее неподвижному всего минуту назад лицу, оставляя чистые дорожки на запыленной коже. Пальцы  рук дернулись, согнулись.

Миссис Блэквуд  не пришла в себя полностью – это был долгий процесс, – но петрификация была остановлена. Каменная скорлупа треснула.

Дормер извлек иглу. На коже не осталось и следа.

– Хорошая работа, – довольно произнес он. – Остальное сделают время и, возможно, серьезный разговор с сыном. Сестра, – он обернулся к дежурной медсестре, – подготовьте теплую ванну с розмарином и лавандой для разминки мышц. И чай с ромашкой, когда сможет глотать.

Мы вышли из палаты, оставив миссис Блэквуд на попечение медсестер. В коридоре я прислонилась к прохладной стене, давая волю нахлынувшей усталости. Руки дрожали. Внутри все было пусто и при этом переполнено чужими эмоциями – сначала ледяным горем, теперь каменной яростью. Я чувствовала себя сосудом, в котором намешали несовместимых веществ.

– Вы продержались дольше, чем я ожидал, – с искренним удовольствием проговорил Дормер, снимая перчатки и выбрасывая их в специальный бак с нарисованным перечеркнутым кругом. – Два сложных случая подряд – серьезная нагрузка для новичка.

– Спасибо, – пробормотала я. – Что теперь? Честно говоря, хочется упасть и спать пару дней.

Доктор Дормер посмотрел на карманные часы – изящные, серебряные, явно очень дорогие. У моего отца часы были намного проще.

– Сейчас обеденное время. Больничная кухня, несмотря на все ее недостатки, готовит вполне съедобный бульон и тушеную баранину. Вы должны поесть, мисс Рэвенкрофт. Магическое истощение опасно не меньше физического. Обед накроют в моем кабинете.

Это, мягко говоря, сбивало с толку. Доктор Дормер хотел разделить со мной трапезу?

И тут же, следом за изумлением, в голове всплыли голоса всех моих гувернанток и тетушек:

– Неприлично, Лина! Обедать наедине с мужчиной, который тебе не жених, не брат и не родственник! Да еще в его кабинете! Что подумают люди?

Глупость, конечно. Какие тут люди? Медсестры? Им, я уверена, все равно. И сам факт моего пребывания здесь уже перечеркивал все правила приличий для девицы из благородной семьи.

Но старые привычки цеплялись, как репейник. Я была дочерью Аларика Рэвенкрофта. Даже в этой больнице для противоестественных болезней я чувствовала на себе невидимый ошейник условностей.

– Доктор Дормер, – начала я, подбирая слова. – Это очень любезно с вашей стороны. Но разве это уместно?

Он посмотрел на меня так, будто я только что заговорила на древнешумерском. Потом его взгляд стал понимающим, и в нем мелькнула та самая, едва уловимая искорка, которую я могла бы принять за насмешку, если бы не его полнейшая серьезность.

– Мисс Рэвенкрофт, – сказал Дормер мягко. – Час назад вы помогали мне внедрять в тело аристократа капсулу с вашим счастливым воспоминанием, а затем вводили эссенцию сожалений в энергетическое поле дамы, окаменевшей от гнева. Нормы и привычки того общества, из которого вы прибыли, в этих стенах имеют такую же силу, как... ну, скажем, правила игры в крикет на поле битвы. Здесь действуют иные законы. И закон элементарной человеческой вежливости – не оставлять голодным своего напарника после тяжелой работы.

Он сделал паузу и добавил:

– Мой кабинет – это просто тихое место, где можно спокойно поесть. Не более того.

Я кивнула, смиряясь и чувствуя при этом странное облегчение.

– В таком случае, я с благодарностью принимаю ваше приглашение, доктор.

Его кабинет оказался на верхнем этаже, в башенке, что придавало зданию больницы сходство с настоящим замком. Комната была просторной, и серый лондонский свет спокойно проникал сквозь высокое окно. Здесь пахло старыми книгами, кожей и слабым ароматом какой-то пряной травы, горящей в мелкой бронзовой курильнице на каминной полке. Камин был живой, огонь потихоньку потрескивал, отгоняя сырость.

Книжные шкафы до потолка были забиты фолиантами в потрепанных переплетах, свитками, коробками с каталожными карточками. На большом дубовом столе царил организованный хаос: стопки бумаг, чертежи странных устройств, образцы минералов, несколько загадочных приборов под стеклянными колпаками. Я невольно заинтересовалась всем этим.

На небольшом круглом столике у окна уже был сервирован обед – бульон с гренками, тушеная баранина с картофелем и какой-то рубиново-красный фруктовый напиток в бокалах. Еда пахла просто и аппетитно.

Мы сели. Неловкое молчание длилось ровно столько, сколько потребовалось, чтобы расправить салфетки. Потом доктор Дормер, взял ломтик хлеба и спросил:

– Как вы себя чувствуете после процедур?

Я задумалась, крутя в пальцах ложку.

– Будто пуста и переполнена одновременно. И еще мне холодно.

Дормер кивнул, как будто не ожидал ничего другого.

– Это нормально. Вы выступаете в роли проводника и фильтра. Ваш дар не только видит болезнь, но и частично абсорбирует ее паттерны. Со временем вы научитесь лучше отстраиваться. Создавать внутренние барьеры.

Он отпил из бокала и спросил:

– Чувствуете потерю воспоминания?

Я попробовала вызвать в памяти тот летний день. Картины были на месте: кухня, дождь, собака. Но то самое всепоглощающее безмятежное счастье  действительно потускнело – стало плоским, как старая акварель.

Это было не больно, но грустно.

– Да. Оно стало воспоминанием о воспоминании. Бледной копией.

– Так и есть, – кивнул доктор Дормер. –  Эмоциональная эссенция  конечный ресурс. Вам придется быть осторожной в выборе, что и кому отдавать. Не каждую болезнь стоит лечить такой ценой. Лорд Фэйргрэйв не был злым человеком, просто сломленным. Его стоило спасать. Но будут и другие.

Я понимающе качнула головой. Бульон был выше всяких похвал, но аппетит куда-то исчез.

– Их болезни выросли из подлости, жадности и жестокости, – продолжал доктор Дормер. – Ради них вы не обязаны жертвовать кусками своей души. Запомните это.

Он говорил со мной не как с пациентом или инструментом, а как с коллегой. Пусть и начинающим. Это было ново и, я бы сказала, лестно. Доктор Дормер вообще вел себя так, словно искренне старался научить меня всему тому, что знал сам.

– А вы? – осмелилась я спросить. – Вы платите такую же цену?

Он на секунду замер, его взгляд стал отстраненным, уставившись в пламя камина.

– Я плачу другую цену, мисс Рэвенкрофт. Каждое излеченное проклятие оставляет во мне свой след. Моя цена за все это – покой, и его у меня почти не осталось.

Мы ели молча еще несколько минут. Бульон был хорош, он разливал по телу живительное тепло. Я украдкой рассматривала старые шрамы на пальцах доктора.

– Откуда у вас эти шрамы? – в конце концов не выдержала я.

Доктор Дормер посмотрел на свои руки так, будто увидел их впервые.

– Одни от неудачных экспериментов в юности, – ответил он. – Другие от контакта с особенно агрессивными субстанциями. В нашем деле неосторожность оставляет не только психические, но и физические отметины.

Он отложил ложку и продолжал:

– Если завтра у нас будет относительно спокойный день, я хочу начать ваше систематическое обучение. Вы должны понимать, с чем имеете дело. Знать классификацию проклятий, их механизмы, историю борьбы с ними. Без этого знания вы – слепой с тонким слухом на минном поле.

– Вы будете меня учить? – спросила я. – Сами?

Доктор Дормер посмотрел на меня очень выразительно.

– У меня же нет ассистента, которому я мог бы это доверить. Так что да, буду учить вас сам.

Мне вдруг страстно захотелось доказать, что я могу быть его соратницей и ученицей.

– Конечно, – кивнула я. – Я готова.

– Тогда начинаем после завтрака, – доктор Дормер окинул взглядом нетронутую баранину на моей тарелке и вздохнул. – Аппетита совсем нет?

Я снова кивнула. Несколько ложек бульона – дальше еда вызывала отторжение.

– Понятно, – откликнулся доктор Дормер, и его голос прозвучал спокойно и почти сердечно. – Тогда отдыхайте, мисс Рэвенкрофт. До завтра.

Вернувшись в свою комнату, я снова увидела паутину в углу. Паучок все так же сидел в центре своей искусной сети, и я кивнула ему, как соседу по несчастью, а потом рухнула на кровать, не раздеваясь. Перед сном мелькнула последняя мысль: завтра в девять, и не опаздывать.

Впервые за долгое время у меня было четкое, пугающее и невероятно важное назначение. И это было куда лучше, чем быть просто дочерью Аларика Рэвенкрофта. Даже если цена – кусочки собственной души и обед с мужчиной, который мне не муж и не родственник.

Глава 5

Утро началось с тишины – глухой, давящей, будто здание больницы задержало дыхание в ожидании чего-то страшного.

Я проснулась от собственного стона – в мышцах ныло странное, мигрирующее ощущение, остаточный отголосок вчерашней работы. Вытянувшись на кровати, я попыталась вспомнить детали обучения, которое доктор Дормер устроил мне вчера после завтрака.

Это были не лекции, а скорее погружение в ледяную воду фактов. Он показывал мне схемы: энергетические меридианы тела, точки входа проклятий, классификацию демонов-состояний. Я увидела и болезни отвращения, которые материализуются в кожные язвы, и ненависть, что превращается в камни в почках, и страх, сжимающий легкие, будто удав.

Каждая эмоция, доведенная до крайности и запертая внутри, искажала плоть по-своему. Я слушала, чувствуя, как в голове складывается новая, пугающая картина мира. Здесь медицина, психология и что-то вроде теологии сплетались в единый мрачный рисунок.

– А одно из самых коварных проявлений, – произнес доктор Дормер, – это не камень и не лед, а нечто живое и очень жестокое. Странник.

И вот теперь, в предрассветных сумерках, лежа в постели и прислушиваясь к непривычной тишине, я думала именно о том, что блуждает внутри, не находя покоя.

В девять, как и было условлено, я стояла у дверей кабинета доктора Дормера. Сегодня на мне было не больничное платье, а одно из моих собственных, присланных из дома – простое, темно-синее, без лишних оборок. Маленький бунт против обстоятельств.

Дверь открылась прежде, чем я успела постучать. Сегодня поверх своего черного сюртука Дормер надел идеально отглаженный больничный халат. В руках он держал странный прибор, отдаленно напоминавший стетоскоп, но с несколькими хрустальными линзами и тонкой медной дугой.

– Вы вовремя, – коротко произнес он. – У нас новый пациент.

Мы снова спустились в подвальные этажи, но на сей раз прошли мимо ледяной палаты и каменной комнаты, свернув в узкий коридор, освещенный тусклыми газовыми рожками в железных решетках.

– Кто он? – спросила я, стараясь поспевать за широкими шагами доктора Дормера. Приходилось почти бежать: Дормер не собирался сбавлять ход.

– Джулиан Элмс, очень талантливый пианист. Слышали о таком?

Я только плечами пожала. В Лондоне много талантливых молодых людей.

– И что с ним случилось?

– Полгода назад он стал свидетелем пожара в театре. Он не пострадал физически, но не смог помочь девушке, оказавшейся в ловушке. Она погибла. Официально мистер Элмс ни в чем не виноват. Но вина редко слушает доводы разума. Он замкнулся, перестал играть, а потом появились боли.

Мы вошли в палату. Она была обшита мягкими матами от пола до потолка, будто клетка для того, кто может биться в конвульсиях. В центре на специальной кровати с мягкими ремнями лежал молодой человек лет двадцати пяти.

Он был бледен и худ, темные волосы прилипли ко лбу от пота. Но самым поразительным были его глаза – широко открытые, полные немого животного ужаса.

Джулиан Элмс не кричал. Он замер, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Блуждающая боль, – тихо проговорил Дормер, ставя прибор на столик. – Или, как мы ее классифицируем, инкарнация демона-Странника. Маленькое червеобразное существо, сотканное из чистой  неопредмеченной боли. Оно не имеет постоянной формы и мигрирует по нервным путям пациента. Следует за импульсами невыраженного горя или вины, которая не находит себе места. Там, где оно проходит, возникает невыносимая  жгучая  рвущая боль. Никакие анальгетики не помогают. Боль реальна, но ее источник не повреждение тканей, а паразит в энерго-нервной системе.

Я смотрела на Джулиана, и мне невольно становилось плохо. Это было похоже на то, что я чувствовала утром – мигрирующую ломоту, усиленную в тысячу раз. Как будто чья-то вина, не нашедшая выхода в слезах или словах, решила проложить себе дорогу сквозь нервы, сжигая все на своем пути.

– Он все время так молчит? – прошептала я.

– Он боится, что звук его голоса спровоцирует новый приступ. Боль стала его единственным собеседником.

Дормер подошел к кровати и склонился над молодым человеком.

– Мистер Элмс, я доктор Дормер, это моя ассистентка мисс Рэвенкрофт, – произнес он с искренним сочувствием. – Мы будем вам помогать. Нам нужно понять, где сейчас находится источник вашей боли.

Джулиан лишь чуть отвел глаза в нашу сторону. В них не было надежды, лишь ожидание нового удара.

– Мисс Рэвенкрофт, – Дормер повернулся ко мне. – Вам придется действовать иначе. Сейчас вы должны слушать его боль и почувствовать ее траекторию. Не концентрируйтесь на нем как на человеке. Представьте его нервную систему как карту и найдите на ней движущуюся точку.

Это звучало еще безумнее, чем все предыдущее. Как можно слушать боль? Но я уже научилась доверять инструкциям, какими бы абсурдными они ни казались.

Я закрыла глаза, отгородилась от запаха пота и страха и от скрипа матраса. Я попыталась представить Джулиана не как человека, а как сложную, мерцающую сеть светящихся линий на темном фоне. Его аура была искалеченной и рваной, в некоторых местах будто проеденной кислотой.

И там, в этой сети, я вдруг ощутила не точку, а зигзаг. Это была маленькая, стремительная, ослепительно-белая вспышка, пронзающая одну из светящихся линий.

Она не горела постоянно, а пульсировала, будто разряды молнии, и с каждой пульсацией по линии расходилась волна темно-красного ядовитого свечения – это и была боль.

Сейчас вспышка была в районе левого предплечья. И пока я наблюдала, она дрогнула и рванулась вверх, к плечу. Джулиан вздрогнул, его губы побелели, но он не издал ни звука.

– Левый плечевой нервный узел... сейчас движется выше, к шее, – выдохнула я, открыв глаза.

Дормер кивнул, быстро записывая что-то в маленький потрепанный блокнот.

– Отлично. Странник активен и подвижен. Классическая хирургия здесь бессильна – нельзя оперировать всю нервную систему. Нам нужна операция в два этапа. Нейростимуляция с ловушкой.

5.2

И доктор Дормер взял со столика небольшой футляр и открыл его. На черном бархате лежало крошечное устройство, не больше булавочной головки, созданное из какого-то темного мерцающего металла.

– Это маячок, – объяснил доктор Дормер и мне, и несчастному мистеру Элмсу, который, казалось, никого не слушал. – Он излучает стабильную гармоничную частоту, некое подобие покоя, тишины и безопасности. Для демона боли такой сигнал как маяк для корабля. Его потянет к источнику этой ложной стабильности. Мы имплантируем маячок в безопасную зону, обычно в дистальный отдел конечности – в запястье или лодыжку. Когда Странник сконцентрируется вокруг него, мы проведем второй этап.

И доктор Дормер взял другой инструмент – тончайший шприц с длинной полой иглой. Осторожно, почти не дыша, он разместил в ней маячок и распорядился:

– Мисс Рэвенкрофт, вам нужно будет направлять меня, как и раньше. Но на сей раз к точке на левом запястье. Сфокусируйтесь на нем. Сделайте его в вашем восприятии самым спокойным, самым темным пятном на его энергокарте. Мы должны создать тихую заводь, куда Странника заманит маячок.

Я снова погрузилась в наблюдение. Игнорируя болезненные вспышки, блуждающие по телу Джулиана, я сконцентрировалась на его левом запястье. Представляла, как светящиеся линии там затихают, меркнут, образуя тихую темную лагуну. Место покоя и сна.

– Здесь, – указала я.

Дормер действовал быстро и точно. Игла вошла в кожу почти безболезненно для мистера Элмса – нервные окончания в этой области были уже полупарализованы постоянными атаками.

Маячок был внедрен, и на поверхности осталась лишь крошечная точка, которая тут же затянулась.

– Теперь ждем, – сказал Дормер, отходя от кровати и снова беря свой странный стетоскоп. Он приложил его к запястью Джулиана, прикрыв глаза, вслушиваясь. – Маячок активен.

Джулиан лежал неподвижно, но по его лицу было видно, как меняется внутренняя буря. Выражение ужаса сменилось на растерянность, потом на слабый  недоуменный интерес.

Боль, которая металась по его телу, словно загнанный зверь, вдруг начала утихать. Вспышки на моей внутренней карте стали реже и слабее.

А потом все они, будто по команде, рванулись в одну точку, к левому запястью. Белая, быстрая и острая вспышка, теперь сгрудилась вокруг темного пятнышка маячка, пульсируя ровно, почти лениво. Она как бы обвилась вокруг него, успокаиваясь.

– Он взял приманку, – прошептал Дормер с удовлетворением рыбака, который наконец-то поймал желанную добычу. – Странник сконцентрирован. Теперь у нас есть небольшое окно. Он может в любой момент сорваться, если почувствует угрозу. Второй этап – изоляция и криоабляция.

И доктор Дормер снова открыл футляр. На этот раз там лежало нечто, похожее на миниатюрный шприц, но наполненный не жидкостью, а сгущенным, серебристым туманом, который клубился внутри стеклянной колбы.

– Сверхохлажденный эфир особого состава, – пояснил он. – Он не заморозит живые ткани надолго, но для Странника станет ловушкой. Мы введем микродозу точно в эпицентр скопления. Это обездвижит демона, заключив его в ледяную капсулу размером с пылинку. Затем капсулу нужно будет физически извлечь тем же путем.

Это было невероятно рискованно. Ошибка в доли миллиметра – и можно повредить нерв, или, что хуже, лишь разозлить существо, заставив его метнуться вглубь тела, возможно, к сердцу или мозгу.

– Мисс Рэвенкрофт, – негромко произнес доктор Дормер, и я удивленно уловила в его голосе далекое тепло. – Вам нужно будет удерживать Странника на месте своим вниманием. Представьте, что вы накрываете это скопление боли стеклянным колпаком и не даете ему двигаться.

Я кивнула. Подошла ближе, положила руку на лоб мистера Элмса – не знаю зачем, может, для контакта, может, для уверенности. Он взглянул на меня, и в его глазах впервые появился проблеск чего-то, кроме страха – доверия? Надежды?

Я закрыла глаза, вновь вызвав в воображении карту его нервной системы. Там, на запястье, пульсировал тот самый сгусток белого огня, и я представила, как опускаю на него прозрачный, но невероятно прочный купол. Сосредоточила на этом всю свою волю.

Стой. Не двигайся.

И Странник почувствовал давление. Белая вспышка задергалась, забилась, как птица в клетке. Волны боли снова попытались прорваться по нервным путям, но я мысленно укрепляла стены своего воображаемого колпака, сжимая его. Голова начала гудеть от напряжения.

– Вперед, – услышала я голос Дормера где-то очень далеко.

Я приоткрыла глаза, чтобы видеть его действия. Доктор Дормер медленно, с ювелирной точностью подвел иглу к точке на запястье, прямо над тем местом, которое я удерживала в фокусе.

– Держите, – прошептал он.

Игла вошла. В ту же секунду Странник взорвался яростным ослепительным всплеском. Боль рванулась вверх по руке Джулиана, и он наконец вскрикнул, коротко и хрипло.

Мое воображение дрогнуло, и купол дал трещину. Еще мгновение – и существо вырвется.

– Лина! – впервые доктор Дормер назвал меня просто так, по имени. – Держи!

Я сжалась, стиснула зубы, из последних сил представила, как купол становится не стеклянным, а ледяным, срастаясь с тем холодом, что нес в себе шприц.

Замри.

Дормер нажал на поршень.

Серебристый туман проник внутрь.

Вспышка белого света на моей внутренней карте не погасла, а стала тусклой, голубоватой, неподвижной, будто внезапно заледеневшая звезда. Волны боли, уже добежавшие до плеча Джулиана, отхлынули, оставив после себя лишь глухую ноющую пустоту.

Дормер быстро, но аккуратно извлек иглу, а затем с помощью миниатюрного пинцета, на кончике которого мерцал тот же холодный свет, извлек из микроскопического прокола сияющую бледно-голубую пылинку. Он поместил ее в маленькую свинцовую капсулу и щелкнул крышкой.

– Готово. Странник изолирован.

Я отшатнулась, едва не упав. Голова кружилась, в ушах звенело. Казалось, я целый час держала на плечах тяжелую балку.

Джулиан медленно выдохнул, потом вдохнул – глубоко, полной грудью, как человек, который впервые за долгие месяцы сумел это сделать без страха. Он повернул голову, посмотрел на свое запястье, потом на нас, и слезы, тихие и беззвучные, покатились по его щекам.

Кошмар наконец отступил.

– Не больно… – прошептал он неуверенно.

– Так и есть, – сказал доктор Дормер, убирая инструменты. – Вы ни в чем не виноваты, мистер Элмс. Надеюсь, теперь вы это поняли.

Мы вышли из палаты, оставив Джулиана под наблюдением медсестры. В коридоре я оперлась о стену, закрыв глаза.

– Вы справились блестяще, – сказал доктор Дормер. Он стоял рядом и впервые за все это время я почувствовала легкий запах его кожи, не скрытый одеколоном. – Удержание подвижной сущности – одна из самых сложных задач. Вы молодец.

– Спасибо, – прошептала я и открыла. – А что будет со Странником?

Доктор Дормер взвесил в руке свинцовую капсулу.

– Его изучат. Потом подвергнут окончательной диссипации в специальной печи. Такие сущности не умирают, как живые существа. Их рассеивают, возвращая в неструктурированный энергетический фон.

Мы молча поднялись по лестнице в его кабинет. Солнце, наконец, пробилось сквозь лондонский смог и заливало комнату бледным светом. После подвальной темноты и напряженности операции это было почти болезненно.

Дормер поставил капсулу в сейф, запер его и повернулся ко мне. Он выглядел изможденным, а тени под глазами стали еще глубже.

– На сегодня достаточно. Постарайтесь отдохнуть. Почитайте что-нибудь не связанное с медициной, у старшей сестры есть какие-то книги о любви.

– Терпеть их не могу, – призналась я, и доктор Дормер вопросительно поднял бровь.

– Удивительно! Думал, все девушки их обожают.

– Я не все.

Дормер понимающе кивнул. Я вдруг подумала, что не знаю его имени, но спросить было как-то неловко.

– Доктор Дормер, – начала я, не совсем понимая, зачем задаю этот вопрос. – А у вас бывают дни, когда просто не хочется работать? Когда кажется, что все это – капля в море, и никогда не будет конца этим страданиям?

Он посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом. Потом подошел к окну, глядя на замкнутый двор, где несколько выздоравливающих пациентов под присмотром санитаров медленно прогуливались по замерзшим дорожкам.

– Каждый день, мисс Рэвенкрофт. Каждый божий день. Но потом приходит кто-то вроде молодого Элмса, и ты видишь, как свет возвращается в его глаза. Ради этого стоит жить и работать, даже если это больно.

Доктор Дормер обернулся ко мне, и в его усталом лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на человеческую теплоту.

– А теперь марш отдыхать. Это приказ врача.

Я улыбнулась, почувствовав странную теплую тяжесть в груди – не боль, не опустошение, а нечто новое. Сродни тому чувству, которое я когда-то подарила ледяному сердцу лорда Фэйргрэйва, но направленное внутрь себя.

– Да, доктор. Слушаюсь и повинуюсь.

Выйдя в коридор, я на мгновение остановилась. Из окна в конце зала падал утренний свет, и моя тень, длинная и тонкая, ложилась на каменные плиты пола передо мной. Солнце было за моей спиной. Значит, тень должна была быть впереди.

Но она была позади.

Я обернулась. Коридор был пуст. Я пожала плечами, списав это на игру света и тени в старом  запутанном здании.

Но чувство легкой  леденящей тревоги осталось со мной до самой моей комнаты. И даже там, уютно устроившись в кресле с книгой, я не могла от него избавиться, будто кто-то невидимый стоял у меня за спиной и дышал холодом в затылок.

Странник уже был пойман. Значит, это было что-то другое. Или кто-то.

Возможно, мое собственное прошлое, которое, несмотря на все старания, не желало оставаться просто тенью.