Текст книги "Я знаю, как тебя вылечить (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11

Я пришла в себя не сразу.

Сначала была только вибрация – оглушающая и проникающая в каждую клетку тела, она сотрясала меня изнутри, словно мотылек попал в стеклянную банку и пытался выбраться на свободу.

Потом в этот белый шум ворвались обрывки ощущений: холод каменного пола под щекой, резкий запах нашатыря где-то совсем рядом, далекиеприглушенные голоса. Кто-то трогал мое запястье, пальцы были холодными и твердыми. Голоса звучали напряженно, но слов я разобрать не могла – они тонули в гуле крови в ушах и том пронзительном звоне, что заполнял череп.

Потом я попыталась открыть глаза. Свет, даже приглушенный, ударил с болезненной силой. Я увидела размытые пятна: белый потолок, склоненное надо мной чье-то лицо. Скулы, тени под глазами, тонкие губы, сжатые в узкую бледную линию.

Кайл. Доктор Кайл Дормер.

Его лицо было наполнено спокойным холодом. Никакой паники и страха, только привычная абсолютная собранность. Но в глубине его серо-зеленых глаз, которые в этот момент казались почти черными от расширенных зрачков, плясали искры – не гнева, а чего-то более глубокого и опасного.

Он был разочарован и с трудом сдерживал ярость.

– Держите ее, – произнес Кайл кому-то за спиной, и его голос, обычно бархатный и уверенный, прозвучал хрипло и почти брезгливо. – Пульс нитевидный, дыхание поверхностное. Эпинефрин немедленно. И принесите стабилизатор поля. Тот, что в сейфе под красной меткой. Быстро.

Меня подняли и куда-то понесли. Каждый шаг носильщиков отдавался в висках новым ударом молота. Сквозь щели в сознании я понимала, что меня несут обратно, в зеленые стерильные коридоры, в мою комнату или, что более вероятно, прямо в операционную.

– Не… не надо в операционную, – попыталась я прошептать, но из горла вырвался лишь хриплый звук.

Кайл шел рядом, не глядя на меня и уставившись прямо перед собой.

– Молчите, – отрезал он. – Сохраняйте силы.

Меня внесли не в операционную, а в небольшую процедурную рядом с кабинетом доктора Дормера. Воздух здесь пах озоном и сушеными травами. Меня переложили на жесткую кушетку, и Кайл отстранил медсестер резким жестом.

– Все вон. И не входить, пока не позову.

Дверь закрылась с тихим щелчком, и мы остались одни. Тишина, которая обрушилась на нас после ухода людей, была обманчивой – внутри меня все еще бушевала буря. Звон начал медленно стихать, сменяясь глухой изматывающей болью в каждой клеточке моего тела. Я чувствовала себя вывернутой наизнанку и разбитой на мелкие осколки.

Кайл подошел столу и взял приготовленный причудливый прибор – должно быть, тот самый стабилизатор поля. Это была странная конструкция из полированного темного дерева и блестящей латуни, с несколькими хрустальными линзами и тонкими настроечными винтами. Доктор Дормер установил прибор на столик у изголовья кушетки, и тот начал издавать едва слышный успокаивающий гул – низкий, гармоничный, противостоящий внутреннему хаосу.

Потом Кайл повернулся ко мне, снял свой черный сюртук и остался в жилете и рубашке – рукава он закатал до локтей. Его предплечья были бледными, с проступающими венами и тонкими белыми шрамами. Он подошел и быстрыми отработанными движениями начал расстегивать пуговицы на моем платье у горла.

В его действиях не было ничего, кроме профессиональной необходимости. Кайл обнажил мою шею и ключицы, его пальцы были уверенными и безжизненными, как у автоматона.

– Дышите глубже, – скомандовал он, наклоняя над моей грудью одну из линз стабилизатора. – И постарайтесь сосредоточиться на звуке прибора. Представьте, что ваше поле это растревоженная вода. А этот звук успокаивает волны и убирает рябь и круги.

Я пыталась. Боже, как я пыталась! Но слезы стекали по моим вискам и убегали в волосы, и плакала я не от боли, а от стыда.

За замкнутым и привычно отстраненным лицом Кайла сейчас бушевала буря. Он был разгневан – не кричал и не упрекал, но эта тихая холодная ярость была страшнее любого крика и шторма.

Прибор гудел. Постепенно, очень медленно, ужасная внутренняя вибрация начала утихать. Боль в теле не проходила, но переставала быть всепоглощающей. Я смогла наконец вдохнуть полной грудью, и воздух обжег легкие.

– Кайл, – прошептала я, когда нашла в себе силы. – Прости… меня. Я…

– Молчите, мисс Рэвенкрофт! – повторил он, не отрывая взгляда от настроечных винтов. – Все беседы оставим на потом, когда вы окончательно придете в себя. Ваша единственная задача сейчас – стабилизироваться. Каждая лишняя мысль, каждое слово – это утечка энергии, которая вам жизненно необходима.

– Но я должна объясниться…

Кайл резко поднял на меня глаза и в них, наконец, прорвалось то, что он так старательно сдерживал – не гнев, а бесконечно глубокое разочарование.

– Объясниться? – он произнес это слово так, будто пробовал его на вкус и оно оказалось отвратительным. – Вы, мисс Рэвенкрофт, по собственной воле, пренебрегая всеми предупреждениями и рекомендациями, вышли за пределы защитного периметра. Вы подвергли себя воздействию нефильтрованной хаотичной энергии сотен  людей, их эмоций, конфликтов и неосознанных выбросов. Вы сделали это в тот момент, когда ваше собственное поле  едва оправивлось от инверсии Тени и было хрупким, как первый лед. Что здесь можно объяснить? Вашу глупость? Юношеский максимализм? Что именно вы хотите мне объяснить?

Последнее слово прозвучало тише, но от этого стало только тяжелее. Оно повисло в воздухе между нами, колючее и ядовитое. Отчитав меня, Кайл отвернулся.

– Я… я хотела доказать отцу… хотела проверить себя… – бессвязно пролепетала я.

– Ну да, вы доказали, – холодно констатировал Кайл. – Доказали, что я был прав и что ваше состояние критично. Что без защиты этих стен и постоянного контроля вы ходячая бомба, которая может взорваться в любой момент и причинить вред не только себе, но и окружающим. Вы представляли, что могло бы случиться, если бы приступ настиг вас в той лодке? Или в ресторане, полном людей? Да там живого человека бы не осталось в радиусе трех миль!

Меня бросило в жар от стыда. Конечно, я не думала об этом – только о своем побеге, свежем воздухе и восхищенных взглядах Малькольма.

– Я не думала…

– Это очевидно, – перебил Кайл и начал что-то настраивать на приборе с такой яростью, будто хотел сломать винты. Его плечи были напряжены до каменной твердости. – Вы не думали. Вы позволили эмоциям и старым, отжившим свое амбициям взять верх над разумом. В нашем деле это непозволительная роскошь. Это смерть и для вас, и для окружающих.

Кайл замолчал. Гул стабилизатора заполнил комнату. Я лежала и смотрела на его лицо – острое, красивое и переполненное усталостью. Тени под глазами казались синяками. Доктор Дормер был расстроен и никак не мог опомниться.

– Господи, Кайл, мне так стыдно, – выдохнула я, и слезы хлынули с новой силой. Искреннее всепоглощающее раскаяние накрыло меня с головой. – Я предала ваше доверие. И себя тоже предала… Я увидела их снова… и этот нормальный мир, и… и испугалась, что навсегда застряну здесь. Что никогда ничего не увижу… кроме боли.

Кайл не обернулся, хотя я всем сердцем молила, чтобы он посмотрел на меня, как раньше.

– Нет никакого нормального мира, Лина, – произнес он наконец, и в его голосе не было ничего, кроме бесконечной усталости. – Есть мир, который вы видите, и мир, который есть. Вы обречены видеть второй. И бегство от него не изменит этого факта. Оно только убьет вас.

– Я знаю, – прошептала я. – Теперь знаю.

– Знать мало. Нужно принять, – Кайл обернулся, его лицо было все таким же суровым, но в глазах уже не бушевала черная буря.  – И ваша задача сейчас не извиняться, а выжить. Чтобы у вас была возможность это принять. Поняли?

Я кивнула, и новые слезы заструились по лицу.

Кайл подошел ближе и  снова взял в в руки линзу стабилизатора.

– Сейчас я попробую вручную скорректировать самые крупные разрывы в вашем поле. Будет неприятно. Возможно, больно. Но это необходимо, чтобы прибор мог закончить работу. Вы должны максимально расслабиться и не сопротивляться.

Я кивнула, закрыв глаза. Пальцы доктора Дормера, холодные и точные, коснулись моего лба, затем висков. Там, где его пальцы соприкасались с кожей, возникало странное ощущение – будто кто-то аккуратно, с бесконечным терпением, распутывает спутанные порванные нити внутри моего черепа. Было не столько больно, сколько невыносимо чуждо и тревожно. Я скулила сквозь стиснутые зубы, но старалась лежать смирно, как и просил Кайл.

Он молчал, работая. Его дыхание было ровным, но я слышала, как оно учащается от напряжения. Доктор Дормер делал то, на что уходили месяцы подготовки и годы опыта, в авральном режиме, пытаясь собрать меня по кусочкам, как разбитую вазу.

Прошло, наверное, полчаса, а может, больше. Постепенно внутренняя боль отступила, сменившись глубокой иссушающей усталостью. Звон стих полностью, остался лишь ровный убаюкивающий гул прибора.

Кайл отстранился.

– Лучшее, что можно сделать сейчас, – сказал он глухо. – Остальное доделает стабилизатор и время. Но, Лина, – он посмотрел на меня, и в его взгляде не было уже ни ярости, ни разочарования, только тяжелая и беспощадная правда. – В следующий раз я могу не успеть. Поле, которое рвется повторно, заживает в разы хуже. А третий раз, скорее всего, будет последним. Ваша нормальная жизнь, о которой вы так мечтали, закончится либо здесь, под моим наблюдением, либо в могиле. Третьего не дано. Вы должны это понять раз и навсегда.

Слова были сказаны без злости, и от этой беспощадной правды было еще больнее.

– Я уже решила, – прошептала я, и голос мой был тверд. – Я остаюсь. И больше не буду так глупа. Даю вам слово, доктор Дормер.

Кайл долго смотрел на меня, словно пытался понять, можно ли мне верить. Потом резко кивнул.

– Хорошо. Теперь спите. Прибор будет работать еще несколько часов. Я оставлю вас здесь под наблюдением, – он сделал шаг к двери, но вдруг замер и, не оборачиваясь, сказал: – И, Лина… я очень рад, что вы живы.

И Кайл вышел, не дожидаясь моего ответа. Беззвучно закрылась дверь, и я осталась одна.

Стыд все еще жег меня изнутри, но теперь к нему примешивалось не просто раскаяние, но полное и окончательное понимание.

Я была не непослушным ребенком, который сбежал из школы. Я оказалась солдатом, который задал деру из лазарета и едва не погиб от этого.

И человек, доверие которого я предала, только что потратил колоссальные силы, чтобы спасти меня. Не кричал, почти не упрекал, а просто делал свою работу с холодной и беспощадной эффективностью, за которой скрывалось что-то, что я боялась назвать, но что грело меня сейчас сильнее любого стыда.

Я закрыла глаза. Гул стабилизатора напоминал шум прибоя. Я представляла, как мое поле – это израненное, испуганное животное, которое доктор осторожно и терпеливо загнал обратно в клетку. Не из жестокости, а чтобы оно не погибло на воле.

“Я остаюсь”, – повторила я про себя.

И это был не приговор, а выбор – пусть трудный и болезненный, но единственно возможный

Засыпая под заботливый гул машины, я подумала, что завтра, когда смогу встать, первым делом возьму свою черную книгу и запишу на первой странице крупными буквами: “Правило главное: не бежать, даже если очень хочется”.

А на второй странице я напишу слова Кайла “Я рад, что вы живы” – потому что в тот момент несмотря на всю усталость и раздражение, это прозвучало почти как “Я рад, что ты вернулась”.

И я точно знала, что для меня это самое лучшее лекарство.

Глава 12

Утро пришло тусклое, словно старая неудачная акварель. Я проснулась не от крика или боли, а от тяжести – плотной и свинцовой, которая заполнила каждую клетку моего тела.

Лежать было мучительно, а двигаться почти невозможно. Я лежала на спине в своей постели и смотрела в потолок, где в углу по-прежнему висела паутина. Паук, мой верный часовой, сидел в самом центре, неподвижный, будто тоже выдохшийся после вчерашних потрясений.

Во мне сейчас была боль, а полное опустошение, словно кто-то выскреб ложечкой все содержимое души и оставил лишь хрупкую, болезненно звенящую скорлупу. Вчерашний стыд притупился, превратившись в глухую фоновую ноющую тяжесть где-то под сердцем.

Я попыталась пошевелить пальцами. Они слушались, но каждое движение отдавалось неприятным гулом в костях. Сегодня работать я не смогу, это точно. Мысль об очередном пациенте, о необходимости фокусировать зрение, направлять лучи намерения или слушать чужой шепот боли вызывала приступ тошноты.

С трудом перевернувшись на бок, я увидела на прикроватном столике свою черную книгу. Она лежала там, где я оставила ее вчера утром, перед роковой прогулкой. Молчаливый свидетель моей слабости и обещание защиты.

Как жаль, что у меня сейчас нет сил записать в ней хоть несколько слов.

Медсестра с каменным лицом, которая принесла завтрак, взглянула на меня оценивающе и без лишних слов поставила поднос на столик.

– Доктор Дормер передал, что сегодня у вас день отдыха, мисс Рэвенкрофт, – сказала она бесстрастным тоном. – Да и новых поступлений у нас пока нет.

Она не спрашивала, как я себя чувствую. Видимо, все было написано у меня на лице. Я кивнула, поблагодарила и попыталась проглотить немного овсяной каши. Она была отвратительной на вкус, но если не будешь есть, никогда не поправишься.

После завтрака, собрав волю в кулак, я встала. Мир не поплыл, за что я мысленно поблагодарила и Кайла, и его стабилизатор. Надела простой шерстяной халат поверх ночной сорочки и вышла в коридор.

Больница жила своей тихой  напряженной жизнью. Воздух пах карболкой, озоном и сыростью.

Мне не хотелось возвращаться в свою комнату, и ноги сами понесли в библиотеку. Я сама не знала, что хочу там искать – просто вдруг захотела тихо проскользнуть внутрь и затеряться в дальнем углу.

И замерла на пороге, увидев, что за большим читательским столом, заваленным раскрытыми фолиантами, свитками и листами с чертежами, сидел Кайл.

Он не слышал, как я пришла. Его поза говорила об абсолютной, почти болезненной концентрации. Рука поддерживала голову, пальцы впивались в темные волосы, отброшенные со лба. Кайл медленно скользил взглядом по странице древнего манускрипта, покрытого выцветшими чернилами и странными схематичными рисунками, которые напоминали энергетические меридианы.

На его лице, освещенном желтым светом настольной лампы, застыло выражение глубочайшей усталости и безнадежности. Я увидела отчаяние исследователя, который бьется над задачей, не имеющей решения. Под глазами доктора Дормера легли синие тени, кожа натянулась на скулах. Он выглядел так, будто не спал вовсе с той минуты, как оставил меня в процедурной.

Сердце сжалось от нового удара стыда. Кайл не злился на меня. Он искал выход. Пытался найти то самое средство, которое избавило бы меня от этой хрупкости, от необходимости быть вечным узником этой больницы.

И у него, похоже, ничего не получалось.

Я сделала осторожный шаг, и половица под ногой тихо скрипнула. Доктор Дормер вздрогнул и резко поднял голову. Его глаза, мгновение назад погруженные в глубины древнего текста, нашли меня, и в них мелькнуло что-то сложное – облегчение от того, что я уже стою на ногах, раздражение, профессиональная оценка и та самая усталость, которая, казалось, давно стала его второй кожей.

– Мисс Рэвенкрофт, – произнес он. – Вы должны быть в постели.

– Не могу больше лежать, – честно призналась я, подходя ближе. – Все кости ноют. Здесь хоть немного можно отвлечься.

Доктор Дормер откинулся на спинку стула, смотря на меня поверх стопки книг. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая цвет кожи и ясность взгляда.

– Как самочувствие? – поинтересовался он.

– Пусто, – призналась я. – И тяжело. Но не больно. И мир больше не плывет.

– Это уже прогресс, – кивнул Кайл с привычной сухой иронией. – Значит, стабилизатор сработал. Но резервы истощены катастрофически. Неделю, как минимум, только легкие диагностические процедуры. Никаких сложных случаев. Буду разбираться сам, с артефактами, как делал до вашего появления.

– Я понимаю, – тихо сказала я, опускаясь на стул по другую сторону стола. Мне вдруг страстно захотелось спросить, что он ищет, но я боялась услышать ответ. – Спасибо за вчерашнее, доктор Дормер. За то, что не дали мне развалиться окончательно.

Кайл отвел взгляд, снова уставившись в раскрытую книгу, но я видела, как напряглась его челюсть.

– Это моя работа, – пробормотал доктор Дормер.

– Не только работа, – вырвалось у меня. – Вы могли бы махнуть рукой. Сказать: “Сама виновата, пусть сама и расхлебывает”. Но вы этого не сделали.

Доктор Дормер закрыл глаза на секунду, будто собираясь с мыслями, или пытаясь подавить вспышку эмоций.

– Лина, – сказал он наконец, и его голос стал мягче. – Я же врач. Моя задача  бороться с болезнями. Искать выходы даже когда их, кажется, нет. Держать вас здесь, в этой клетке с зелеными стенами, вопреки вашей воле – это не победа, а  поражение моего мастерства. А я ненавижу поражения.

Он говорил это не с пафосом, а с тихой сдержанной яростью человека, который привык биться до конца. И в его словах я услышала то самое, что мучило и меня, но с другой стороны баррикады.

Кайл не хотел быть моим тюремщиком. Ему нужно было стать моим спасителем, а он не мог

– Я  теперь это понимаю, – призналась я, чувствуя странное внутреннее неудобство. Мне было неловко за то, что заставила его чувствовать себя проигравшим. За то, что мое бегство стало не просто глупостью, а еще и ударом по профессиональной гордости доктора Дормера. – Я больше не буду делать таких глупостей. Стану терпеливой, продолжу учиться. И хорошим пациентом тоже буду.

Кайл посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на горькую нежность.

– Вы и так хороший пациент, Лина, – сказал он. – И блестящий ассистент. Проблема не в вас. Проблема в том, – он ткнул пальцем в разложенные перед ним схемы, – что наука отстает от практики. Мы умеем диагностировать, классифицировать, даже оперировать на тонком плане. Но как вылечить дар? Как сделать его не проклятием, а инструментом, которым можно пользоваться без риска для жизни? Я перерыл все архивы Комитета, все частные коллекции, все дневники алхимиков и сумасшедших. Есть теории, много теорий. О стабилизирующих амулетах, ментальных дисциплинах, химической балансировке гормонов, реагирующих на магический стресс… Но ничего проверенного. Ничего такого, что давало бы гарантии.

Доктор Дормер говорил, и в его голосе звучала беспомощность – та самая, которую он никогда не позволил бы себе показать в операционной или при разговоре с моим отцом. Но здесь, в тишине библиотеки, со мной, он разрешил маске спасть – ненадолго, но все же.

– А если не искать полного излечения? – осторожно спросила я. –А попробовать лучше все контролировать? Как бы укрепить мои стены изнутри…

– Это поможет вам понять себя, – кивнул Кайл. – И, возможно, научиться лучше управлять даром. Но не укрепит поле кардинально. Корень проблемы – в самой природе вашей чувствительности. Она как открытая рана. Можно научиться ее перевязывать, дезинфицировать, но она все равно будет уязвима. А мы с вами работаем в грязных условиях. Риск заражения – сепсиса души – слишком велик.

Мы сидели в молчании. Старинные часы на полке негромко тикали справа. Я смотрела на голову Кайла, склоненную над книгой, на тонкую линию губ, шрам на скуле, которого раньше не замечала – и чувствовала не просто вину или благодарность, а острое, щемящее желание облегчить его ношу. Не быть для доктора Дормера еще одной нерешенной задачей, очередным поражением.

– Значит, будем искать дальше, – тихо, но твердо сказала я. – Вместе. Я буду вашим живым исследовательским материалом. Самым прилежным. Буду записывать все – каждый симптом, любое изменение. Может, в закономерностях найдется ключ.

Доктор Дормер поднял на меня взгляд, и в его усталых глазах на мгновение вспыхнула искорка – не надежды, но интереса и признания.

– Вы удивительный человек, Лина Рэвенкрофт, – произнес он, и в его голосе прозвучало что-то новое и непривычно теплое. – После всего, что пережили, вы не сломались. Вы ищете выход, а не просто падаете мне на руки, чтобы я все исправил.

– Мне есть на кого равняться, – откликнулась я.

Кайл что-то хотел сказать в ответ, возможно, что-то столь же неловкое и важное, но в этот момент дверь в библиотеку отворилась с тихим скрипом.

На пороге стояла медсестра. Ее каменное лицо было, как всегда, бесстрастным и непроницаемым, но в позе читалась легкая напряженность.

– Доктор Дормер, мисс Рэвенкрофт, – произнесла она четко. – Внизу, в приемной для посетителей, вас ожидает джентльмен, мисс. Настойчиво просит встречи лично с мисс Рэвенкрофт. Назвался Малькольмом МакАлистером.

Лицо Кайла мгновенно застыло, превратившись в непроницаемую маску. Его глаза, только что мягкие и усталые, стали ледяными и жесткими. Он медленно отодвинул от себя книгу и поднялся из-за стола.

Кровь отливает от лица. Малькольм здесь после вчерашнего. Видел ли он, как я упала? Может, они с отцом уже уехали, когда мне стало плохо?

– Он  один? – едва слышно спросила я.

– Один, мисс Рэвенкрофт, и очень настаивает. Говорит, что привез письмо от вашего отца и что-то хочет передать лично.

Кайл сейчас был, как туго сжатая стальная пружина, готовая распрямиться.

– Мисс Рэвенкрофт не принимает посетителей, – сказал он ледяным тоном, не глядя на меня. – Ее состояние не позволяет. Передайте господину МакАлистеру, что он может оставить письмо у дежурного.

– Он говорит, что письмо личное и вручить его должен только мисс Рэвенкрофт в руки, – невозмутимо парировала медсестра.

Я сидела, чувствуя, как меня разрывает на части. С одной стороны царапалось жгучее желание провалиться сквозь землю. С другой настойчиво напоминал о себе долг вежливости. Малькольм был галантен, он приехал, наверное, узнать о моем здоровье, и привез письмо от отца. Игнорировать это было бы верхом неблагодарности и дурного тона.

И еще было любопытство. Что пишет отец? Неужели он все еще не верит, что со мной что-то не так?

Кайл посмотрел на меня. Его взгляд был вопросом и одновременно приговором. Он оставлял выбор за мной. Но в глубине его глаз я читала предостережение. И что-то еще – неужели ревность? Нет, не может быть. Скорее, раздражение от того, что мой “нормальный мир” снова вторгается в его владения, неся с собой угрозу.

– Я  спущусь на минуту, – сказала я, поднимаясь. – Возьму письмо и поблагодарю мистера МакАлистера за вчерашнюю прогулку. Только долг вежливости, ничего больше.

Кайл ничего не сказал. Он просто слегка кивнул, взял со стола самую верхнюю книгу и, сев, снова уткнулся в нее, демонстративно отстраняясь. Но я видела, как белеют его пальцы, сжимающие переплет.

Что же это, ревность или раздражение?

– Проводите мисс Рэвенкрофт в приемную, сестра, – распорядился доктор Дормер, не отрывая взгляда от страницы. – И проследите, чтобы визит не затянулся. У пациентки режим.

Пациентки. Не “ассистентки”. Не “коллеги”.

Слово было как тяжелая струя холодного душа.

Я вышла из библиотеки, чувствуя взгляд доктора Дормера на спине – тяжелый и печальный, и понимая, что какой бы выбор я ни сделала в следующие пять минут, он будет иметь значение не только для Малькольма или отца, но и для того хрупкого понимания, что было между мной и человеком, который сейчас остался за столом, заваленным книгами о болезнях, которые не умеет лечить даже он.