Текст книги "Я знаю, как тебя вылечить (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Глава 20.1

– Я люблю тебя, – сказала я сквозь рыдания. Эти слова вырвались сами, как последний аргумент, как последняя попытка достучаться. – Я люблю тебя, Кайл. И если ты сделаешь это… Господи, тогда ты убьешь и эту любовь во мне. Потому что ей не к кому будет возвращаться. Ей не на кого будет опереться. Я не смогу, понимаешь? Я не смогу потерять тебя и жить дальше. Не заставляй меня пытаться.

Доктор Дормер замер. Его рука дрогнула на моей щеке. В его глазах, таких ясных и твердых секунду назад, что-то надломилось и проглянула вся его собственная, немыслимая боль  от того, что единственный выход, который он нашел, причинял мне такие страдания.

– Лина… – его голос сорвался. Кайл не знал, что сказать.

И тогда я поднялась на цыпочки, обвила руками его шею, притянула к себе и поцеловала.

Это была атака – отчаянная, яростная, полная слез и соли. Я вложила в этот поцелуй все, что чувствовала: и страх, и боль и эту всепоглощающую безумную любовь, которая росла во мне все эти недели. Я целовала Кайла так, будто хотела передать ему через прикосновение губ всю силу жизни, которую он собирался отвергнуть.

Он замер на мгновение, ошеломленный. Потом обнял и прижал меня к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание, и откликнулся на поцелуй.

Сейчас он был полным той самой, невысказанной боли и страсти, которые Кайл так тщательно скрывал. Это был поцелуй прощания и причащения одновременно. Поцелуй человека, который впервые за долгие годы позволил себе почувствовать что-то для себя, зная, что, возможно, чувствует это в последний раз.

И мы стояли так, посреди моей больничной комнаты, в луче тусклого газа, и мир сузился до точки соприкосновения губ, до биения двух сердец, одно из которых предлагало себя в жертву за другое.

Кайл оторвался первым. Его дыхание было прерывистым, глаза блестели влагой, которую он яростно сгонял. Кайл прижал лоб к моему, и его голос, когда он заговорил, был хриплым от сдерживаемых эмоций:

– Это именно то, что я не могу потерять. И именно поэтому я должен это сделать. Чтобы все это у тебя осталось. Чтобы ты могла чувствовать это с кем-то другим. Когда-нибудь.

– Никогда, – прошептала я, прижимаясь к нему. – Никогда не будет никого другого. Выбирай.

Он отстранился. Его лицо снова стало маской врача, но теперь эта маска была изломана, и сквозь трещины сочилась агония.

– Я уже выбрал, – сказал доктор Дормер глухо. – Еще когда увидел тебя на том операционном столе, с червем в горле. Я выбрал тебя. И сейчас я делаю этот выбор окончательным.

Он развернулся и быстрыми шагами вышел в коридор. Я бросилась за ним.

– Кайл! Нет! Выслушай меня!

Он не оборачивался –  шел по коридору к своему кабинету, а я бежала следом, хватая Кайла за руку, но он отстранялся, не глядя.

Доктор Дормер распахнул дверь своего кабинета, вошел и резко дернул за шнур звонка для сестры. Через мгновение в дальнем конце коридора появилась медсестра с непроницаемым лицом.

– Сестра, – голос Кайла звучал металлически четко, без тени колебаний. – Нужно подготовить операционную номер один к процедуре тонкой энергетической экстракции. Полный комплект инструментов для нейросимпатэктомии и кардио-энергетического шунтирования. И найдите в архивах все, что у нас есть по “Тихому Собранию” и контактам с ними. Немедленно.

Медсестра, ничуть не удивившись, кивнула и удалилась выполнять приказ. Кайл наконец обернулся ко мне. Его лицо было бесстрастным, но в глазах плясали черные демоны отчаяния.

– Нет! – закричала я изо всех сил, и мой крик эхом разнесся по каменным коридорам больницы Святой Варвары. – Я не позволю! Ты не имеешь права! Кайл, пожалуйста!

Но он уже смотрел сквозь меня, уставившись в какую-то точку в будущем, где не было ни его, ни его чувств, но была я – здоровая, свободная, и, как он думал, счастливая.

– Это уже решено, Лина, – произнес Кайл, и это были самые страшные слова, которые я когда-либо слышала. – Тебе нужно будет ассистировать. Ты единственная, кто сможет провести меня к нужным точкам, чтобы я ничего не повредил лишнего.

И он повернулся, чтобы идти готовиться к операции над самим собой. Операции, в которой я должна была ассистировать и убить того, кого я любила.

Я осталась стоять посреди коридора, и мир вокруг превратился в беспорядочное мелькание пятен. Единственное, что я могла сделать, что вырвалось из пересохшего горла, был раздирающий душу крик, в котором выплеснулось все: мольба, протест, отчаяние и непоколебимая яростная любовь.

– Нет!

Кайл не откликнулся. Он был еще рядом, но уже бесконечно далеко.

Глава 21

Мой крик остался висеть в воздухе, безответный и бесполезный. Доктор Дормер не обернулся. Он просто продолжал идти, отдавая приказания тем же ровным, не терпящим возражений тоном, каким руководил сложнейшими операциями.

Для него это и была операция. Самая важная в его жизни.

Я бросилась за ним, слепо, не думая, хватая его за рукав, за спину, пытаясь встать у него на пути.

– Не делай этого! Я не позволю! Ты не можешь так с нами поступить! Кайл, пожалуйста! – я кричала, рыдала, била его кулаками по спине и груди, но он был словно высечен из гранита. Потом Кайл развернулся, ловко перехватил мои запястья одной рукой, и его пальцы сомкнулись с непривычной пугающей силой.

– Сестра! – позвал он, и из ближайшей двери вышли двое санитаров. Не тех новых и вежливых, а старых, грубоватых, с лицами, привыкшими к сопротивлению пациентов. – Помогите мисс Рэвенкрофт добраться до предоперационной. И дайте ей успокоительное немедленно.

– Нет! Не смейте! – я вырывалась, но чужие руки, твердые и беспощадные, схватили меня под локти. Я билась, как загнанный зверь, но Кайл уже доставал из кармана халата небольшой шприц. В его глазах не было ни злости, ни сожаления, только ледяная нечеловеческая решимость.

Он выбрал путь и теперь собирался идти по нему до самого конца.

– Прости, Лина, – прошептал доктор Дормер, и его голос прозвучал как последний удар грома – гроза уходит, и мир погружается в спокойную тишину. – Это ксенодифелин. Он не усыпит,  лишь отключит твою волю к сопротивлению. Ты все будешь видеть и понимать, но не сможешь помешать. Тебе это понадобится для ассистирования.

Игла вонзилась в шею. Сначала было больно и обидно. Потом потом мир не померк, но сделался четким, как никогда прежде. Я видела каждую морщинку на лице Кайла, каждую пылинку в воздухе, слышала каждый отзвук наших шагов по коридору. Но мои собственные мышцы перестали слушаться. Я перестала вырываться –  просто ковыляла между санитарами, ведомая, как кукла на веревочках.

Внутри же бушевала настоящая буря. Я кричала, умоляла, проклинала – но только в своей голове. Губы не слушались, слова не вылетали

Меня привели в операционную. Здесь все уже было готово – яркий  безжалостный свет, стол, инструменты, похожие на те, что использовались для Отраженца и принца, но больше и намного сложнее. В центре операционной расположился странный аппарат, похожий на гибрид огромного кардиографа и алхимического атанора. От него тянулись провода с серебряными наконечниками и хрустальными линзами.

Кайл вошел следом – он уже успел снять рубашку. Он подошел ко мне и усадил на высокий стул у изголовья второго стола – того, на который предстояло лечь ему.

– Зафиксируйте, – сказал он санитарам. Мягкие, но неразрывные ремни обхватили мои запястья и лодыжки, пристегнули к стулу. Я не в силах была пошевелиться – могла только смотреть.

Кайл встретился со мной взглядом. Его глаза были глубокими  темными колодцами. В них я читала все: и боль, и любовь, и страшную, железную волю. Он видел мои немые слезы и тот ужас, который сейчас переполнял душу. И Кайл наклонился, так близко, что его губы почти коснулись моего уха.

– Высшая любовь, Лина, – прошептал он так тихо, что услышала, кажется, только я, – это отдать жизнь за другого. Запомни это, пожалуйста, и прости меня.

Он развернулся и лег на операционный стол. Санитары зафиксировали и его, но не так жестко. Медсестра с непроницвемым лицом, начала подключать к груди доктора Дормера датчики того странного аппарата. Металлические наконечники, похожие на иглы, но тупые, прилепились к его коже над сердцем. Хрустальные линзы замерцали внутренним светом.

Я смотрела на это, и мое сознание, лишенное возможности действовать, начало отчаянно твердить, словно Кайл мог услышать:

Нет. Нет, Кайл. Остановись. Подумай. Есть ведь другие способы, должны же они быть. Мы найдем их обязательно! Я буду осторожна. Я буду жить в четырех стенах, только остановись! Ты нужен мне живым. Ты нужен мне тем, кто ты есть!

Но Кайл лежал с закрытыми глазами, и мой беззвучный крик не долетал до него

– Начинаем, – сказал он вслух. – Сестра, запускайте первичную синхронизацию. Лина… – он открыл глаза и посмотрел на меня. – Тебе нужно будет настроиться на мое поле. Найти точку, где эмоциональный центр соединяется с энергетическим каркасом. И провести меня туда. Как всегда.

Его голос был ровным и спокойным, как будто он объяснял мне очередную сложную процедуру, а не руководил собственной казнью.

Аппарат загудел. Низкий мощный звук наполнил всю комнату и отдался нытьем в зубах. Свет в линзах заиграл, заструился радужными переливами, и я почувствовала, несмотря на препарат, что моя душа начала реагировать на этот странный резонанс.

Я видела энергетическое поле Кайла. Оно всегда было мощным, плотным, контролируемым, как хорошо укрепленная крепость. Сейчас эта крепость была открыта настежь. И в самом ее центре, в области сердца, пульсировало яркое, теплое, невероятно сложное сияние.

Вот оно, сердце доктора Дормера. Не физический орган, а сама суть его чувств, привязанностей, боли, редкой радости и любви ко мне.

То, что делает человека человеком. Место, в котором живет дух небесный, а не животный.

И я увидела тонкие, почти невидимые щупальца аппарата, которые начинали протягиваться к этому сиянию – не чтобы разорвать, а чтобы извлечь, ккуратно, хирургически, как доктор Дормер когда-то извлек Узел тоски из мистера Харта.

Нет! – закричала я внутри. – Кайл, посмотри на меня! Вспомни! Вспомни тот вечер на крыше! Вспомни чай в твоем кабинете! Вспомни, как ты сказал, что я твоя болезнь, от которой ты не хочешь излечиваться! Ты хочешь излечиться от себя самого?

Глава 21.1

Веки доктора Дормера дрогнули. На лбу выступил пот. Аппарат гудел все громче.

– Сопротивление на уровне эмпатического контура, – монотонно проговорила медсестра, глядя на какие-то циферблаты. – Поле донора пытается стабилизироваться. Нужно больше фокуса, доктор.

– Лина, – голос Кайла прозвучал с усилием. – Направляй. Сейчас.

Мне пришлось повиноваться. Моя чувствительность, проклятый дар, сработал на автомате, как хорошо обученная собака. Мой внутренний взгляд сам нашел ту самую точку соединения – место, где яркое сияние эмоционального центра доктора Дормера врастало в общий энергетический каркас.

И против моей воли я указала на нее.

И щупальца аппарата устремились точно в цель.

Остановись! – я пыталась представить Кайлу картинки нашего общего будущего. Нашу любовь и совместный труд. Новые, страшные и прекрасные случаи, которые мы будем решать вместе. Его усталые улыбки после успешной операции. Наши тихие разговоры у камина. Его руку на моей щеке. И тот поцелуй… наш первый и, как он думал, последний поцелуй. Я посылала Кайлу эти образы, окутывала его ими, как теплым одеялом, пытаясь защитить его сердце от холодных щупалец машины.

Его лицо исказилось гримасой сильной душевной муки..

– Сильное… противодействие, – голос Кайла был глухим, прерывистым и совершенно чужим, будто это говорил не он, а какая-то другая сила. – Это… она. Она пытается… защитить. Увеличьте мощность отсечения.

Кайл, я люблю тебя! – это была моя последняя, отчаянная атака. Вся моя душа, сжатая в один ослепительный всплеск, полетела к нему. Я люблю тебя, и это не болезнь! Это жизнь! Наша жизнь! Не отнимай ее у нас!

В аппарате что-то захрустело. Одна из хрустальных линз дала трещину. Кайл вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза широко открылись, уставились в потолок, и в них на мгновение вспыхнуло что-то – осознание? Ужас? Жалость? – и тут же погасло, уступив место пустой решимости.

– Игнорировать помехи, – прохрипел он. – Продолжать. Финальная стадия. Передача ядра.

Щупальца аппарата сомкнулись вокруг яркого сияния и начали тянуть, медленно и неумолимо. Я видела, как сияние теряло связь с каркасом энергетического поля. Как оно начинало отделяться, превращаясь в светящуюся, переливающуюся всеми цветами радуги сферу – сгусток всего, что чувствовал доктор Кайл Дормер.

И по мере того как сфера отделялась, его собственное энергетическое поле менялось. Оно не гасло, а постепенно становилось ровным, монохромным, стабильным. Совершенным. И абсолютно пустым. Как чистая, стерильная лаборатория после уборки.

В нем не оставалось ни тепла, ни холода.

Только порядок. Только функция.

Я смотрела, и мое сердце разрывалось. Человек, которого я любила, умирал на моих глазах, отдавая за меня жизнь.

А я не знала, как буду жить дальше, приняв эту жертву.

Сфера, полностью отделенная, повисла в воздухе над грудью Кайла, соединенная с аппаратом лишь тончайшей светящейся нитью. Аппарат гудел, перенаправляя невероятную энергию этого сердца.

– Теперь… реципиент, – слабо, но четко произнес Кайл. – Работаем.

Щупальца аппарата развернулись и неторопливо потянулись ко мне.

Нет, нет, нет… – но я уже не могла даже мысленно сопротивляться. Я была опустошена и полностью разбита. Видела, как частица души Кайла медленно движется вперед, чтобы соединиться со мной навсегда, и едва сдерживала крик отчаяния.

Светящаяся сфера коснулась моей груди и влилась внутрь.

Это было не больно. Всепоглощающая волна тепла, нежности, ярости, грусти, надежды, отчаяния и любви – всего, что составляло доктора Дормера, хлынула в меня. Она заполнила каждую трещинку в моем хрупком поле и залатала все прорехи и разрывы. Она сплела вокруг моей души прочнейшую живую дышащую сеть.

Я почувствовала, как мое внутреннее напряжение и вечный страх медленно и неотвратимо уходят – как будто мне впервые в жизни дали по-настоящему вдохнуть полной грудью.

Я стала цельной. Непроницаемой. Совершенной.

И абсолютно несчастной.

Я смотрела на Кайла. Он лежал на столе, его глаза были закрыты, и все в нем сейчас изменилось. Жизнь ушла, душа улетела, и ничего не осталось.

Я не знала, как могу смотреть на него и не кричать от горя.

– Стабилизация поля полная, – произнесла медсестра, пристально глядя на свои приборы. – Интеграция на уровне 99,8%. Остаточные колебания в пределах нормы. Операция прошла успешно. Доктор Дормер больше не с нами.

Глава 22

Я проснулась от тишины. Внутреннего гула, того вечного фонового шума тревоги, что жил во мне с момента первого приступа в зале суда, больше не было. Я лежала, прислушиваясь к себе, как к незнакомому инструменту, и слышала только ровный глубокий покой.

Пространство внутри было цельным, прочным, как хорошо укрепленная крепость. Ни единой трещины, через которую могла бы просочиться чужая боль. Ни малейшей дрожи в энергетических границах.

Я была исцелена. Совершенно. Полностью.

И от этой мысли по телу разлилась ледяная мертвая пустота.

Я села на кровати. Комната была прежней. Паутина в углу все так же висела, но паук, мой старый товарищ, исчез, словно ушел, почуяв, что здесь больше нечего ловить. Утренний свет, серый и равнодушный, лился из окна.

Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым и чужим одновременно. То же лицо, те же глаза, но в них не было того лихорадочного блеска и вечной настороженности. Они были спокойными и глубокими. Пустыми? Нет, не пустыми. В них стояла тяжесть знания, которое нельзя было ни с кем разделить.

Как я могу жить, когда Кайла больше нет? Как я смею?

Я машинально надела одно из своих платьев – простое, темно-синее – потом вышла из комнаты и пошла по коридору. Медсестры смотрели на меня по-другому – не с опаской или профессиональным интересом, а с почтительным отстранением. Я прошла мимо них, мимо двери кабинета Кайла – она была закрыта, мимо операционной, в которой вчера шла работа – дверь распахнута настежь, внутри старательно намывали полы, готовясь к приему новых пациентов.

Я шла, не видя ничего, кроме узора на кафельном полу.

Свежий воздух ударил в лицо – холодный, влажный, наполненный запахами Лондона: угольная пыль, конский навоз, дым, жизнь, и только тогда я поняла, что покинула больницу и вышла на улицу.

Я сделала глубокий вдох и ничего не почувствовала. Ни всплеска паники, ни гула в ушах, никакого предвестия коллапса – мои легкие просто наполнились воздухом, только и всего.

Можно жить и дышать, только вот Кайла больше нет. Пусть это выглядит, как малодушие, но я не собиралась идти на похороны. Пока я не видела гроба и человека в нем, можно было наивно верить, что Кайл жив – просто уехал куда-то далеко, но обязательно вернется.

Я шла без цели. Ноги сами несли меня по знакомым и незнакомым улицам. Я прошла мимо здания суда Олд-Бейли, где все началось – остановилась и посмотрела на его готические шпили. Ничего, ни страха, ни боли, только холодная, аналитическая мысль: вот место, где я чуть не умерла, и где мой отец одержал свою последнюю для меня победу.

Я дошла до Гайд-парка и села на первую же свободную скамейку с видом на Серпентин. Вокруг прогуливались няни с колясками, важно вышагивали джентльмены, смеялись влюбленные парочки. Мир жил своей обычной, шумной и яркой жизнью. Жизнью, которая теперь была для меня открыта. Я могла ходить куда угодно, чувствовать что угодно.

Любить… Нет. Вот этого я точно не могла. Потому что тот единственный человек, который смог разбудить во мне любовь, принес себя в жертву ради моей жизни и свободы.

И тогда слезы хлынули сами – просто текли по моему лицу беззвучно, ровными горячими потоками. Я оплакивала доктора Кайла Дормера, его редкие улыбки, воспоминание о его руке на моей щеке, о голосе, который мог быть таким ледяным и таким теплым одновременно. О его решении, которое он принял за нас обоих. О его высшей любви, которая хотела спасти меня и разрушила окончательно.

Я сидела и плакала, и прохожие, наверное, думали, что это просто капризная барышня с разбитым сердцем. Они и не подозревали, что мое сердце было теперь самым целым и защищенным органом во всем Лондоне, и что в то же время оно разбито на куски, которые уже никогда не сойдутся.

Что мне теперь делать? Вернуться к отцу? Стать образцовой дочерью, выйти замуж за какого-нибудь Малькольма, родить детей и до конца дней носить в себе эту черную тихую благодарность и это невыносимое чувство вины? Жить жизнью, которую доктор Кайл Дормер купил для меня такой страшной ценой?

Нет. Этого я точно не могла. Если бы я так поступила, тогда все было бы напрасно.

Я вытерла слезы старым носовым платком и встала. Ноги было подкосились, но новая стабильная энергетика внутри не давала мне упасть. Я посмотрела на воду, серое небо, на этот огромный страшный и прекрасный город.

Хороший человек отдал за меня свою душу и жизнь. Просто взял и не раздумывая отдал самого себя – и сделал это не для того, чтобы я заперлась в золотой клетке светской жизни. Кайл верил, что я смогу помочь другим, что я выучусь и возьму на себя его дело.

Он видел во мне не просто пациентку, не просто ассистентку, но свою преемницу.

И я продолжу наше общее дело для того, чтобы забыть о своей боли, а как раз для того, чтобы помнить о ней.

Чтобы каждый спасенный мною пациент стал памятником доктору Кайлу Дормеру, человеку, который ушел, но останется со мной навсегда.

Ведь именно для этого даны человеку и любовь, и память.

Я повернулась и твердым шагом пошла обратно. Теперь больница Святой Варвары стала для меня и домом, и храмом.

И я собиралась служить там верно и долго.

Глава 22.1

Когда я вошла в знакомые зеленые коридоры, то увидела, что там царила непривычная суета. Мимо меня на бегу промчались два санитара с пустыми носилками. Из операционного блока доносились приглушенные, но напряженные голоса.

– Срочно в третью операционную! Поступление! – крикнула медсестра, мелькнув в конце коридора с подносом, заставленным не обычными инструментами.

Мое тело отреагировало раньше мысли, и ноги сами понесли меня за медсестрой. Я влетела в операционную как раз в тот момент, когда туда вкатывали каталку с новым пациентом. Мужчина средних лет, лицо его было искажено гримасой не столько боли, сколько ужаса. Его руки были привязаны к поручням, потому что они плавились!

Кожа и плоть выглядели нормально, но от них исходил яркий ослепляющий жар, и вокруг кистей колебалось марево, будто от раскаленного металла. “Огненная кость”, – мелькнул в голове диагноз, о котором рассказывал Кайл во время наших занятий. Редкая форма психосоматического ожога от невыраженного пожирающего изнутри стыда.

Санитары перекладывали его на стол. В операционной никого, кроме медсестры, не было.

А хирург… хирургом теперь была я. И должна была работать за двоих.

Что ж. Справлюсь. Кайл будет гордиться мной.

– Медлить нельзя, – бросила медсестра, не отрываясь от подготовки аппаратуры. – Там уже локтевые суставы затронуты, если доползет до плечей, можно сразу отправлять в морг.

Я подошла к столу. Пациент смотрел на меня выпученными от страха глазами и открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать.

– Все будет хорошо, – сказала я ему, и в моем голосе не было ни паники, ни ложного утешения, только холодный опыт. Я положила руку на лоб, чтобы оценить энергетическую картину. Мое поле, стабильное и прочное, мягко обволокло пациента, не впитывая боль, а сканируя ее.

Я увидела очаг – сгусток багрово-золотого пламени, пылавшего в костях предплечий. Нужно было срочно локализовать, ввести ингибитор горения на тонком плане…

– Ты хороший ассистент, Лина, – вдруг послышался голос за моей спиной – такой бархатный, глубокий и невыносимо, до боли родной. – Но пока у тебя нет опыта полноценного хирурга. Отойди, пожалуйста.

Я замерла. Сердце болезненно толкнулось в груди. Медленно, будто в кошмаре, я обернулась.

Кайл стоял в дверях – в безупречно белом хирургическом халате и стерильных перчатках. Его лицо было сосредоточенным и внимательным, а в серо-зеленых глазах горел знакомый огонь – острый, аналитический и живой.

Пламя хирурга, который оказался в своей стихии.

Жив? Господи, но как?

Я зажала рот ладонью, пытаясь удержать рвущийся из глубины души крик. Кайл смотрел на меня, и я могла бы протянуть руку и дотронуться до него.

И он смотрел на меня, и под профессиональным одобрением горели тепло и нежность.

– Я вижу, ты уже провела первичную диагностику. Что показывают твои ощущения? – спросил Кайл, взяв со столика странный инструмент, похожий на щипцы из темного, не боящегося жара металла.

Я открыла рот, но слова не пришли. Я могла только смотреть на него и дрожать от страха: вдруг Кайл сейчас исчезнет? Вдруг я моргну, и его не станет?

– Лина? – окликнул он мягко. – Не надо так дрожать, пожалуйста. Результаты диагностики?

– Локальные очаги в лучевых и локтевых костях, – выдавила я. – Пламя поднимается по энергетическим каналам. Нужно…

– Нужно установить теплопоглощающий шунт выше локтя, чтобы отсечь приток горючего. Его собственного стыда, – закончил Кайл и мягко улыбнулся. – Сестра, подайте крио-стабилизатор. Лина, ты будешь вести меня. Показывай границы распространения.

Он говорил со мной так, как всегда – немного сухо и предельно четко. И в этой обыденности было что-то такое невероятное, что у меня потемнело в глазах. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть.

– Кайл… – прошептала я. – Но… но как же?

Он на секунду оторвал взгляд от пациента, посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула усталая горькая нежность и глубокое понимание того, что я сейчас переживаю.

– Позже, – тихо сказал он. – Сначала пациент. Работаем, Лина.

Это вернуло меня в реальность. Я кивнула и сосредоточилась на пациенте. Мы работали как всегда. Я видела очаги и направляла Кайла. Он действовал с привычной ювелирной точностью. Но я ловила себя на том, что постоянно смотрю на него. На живые движения его бровей, на легкую усмешку, когда он удачно блокировал очередной язычок пламени.

Он был жив. Он чувствовал.

Он вернулся ко мне.

Операция заняла меньше часа. Когда последний очаг был заблокирован и пациент, освобожденный от пожирающего жара, погрузился в глубокий сон, Кайл отложил инструменты, снял перчатки, и я увидела знакомые шрамы на его руках. И мучительно захотелось дотронуться до них, провести кончиками пальцев, удостовериться, что он вернулся.

– Все, – произнес Кайл. – Отведите его в палату для ожоговых состояний.

Когда мы остались вдвоем в опустевшей операционной, то наступила глухая тишина. Кайл подошел к раковине и принялся мыть руки. Я стояла, прислонившись к стене, и не могла вымолвить ни слова.

– Как? – наконец выдохнула я.

Кайл не оборачивался, глядя на струю воды.

– Я не отдал свое сердце, Лина. Я его заменил, – сказал он тихо. – Я понял это уже в процессе операции. Грозовой камень был нужен не как якорь для тебя, а как протез для меня.

Кайл вытер руки и повернулся ко мне. Его лицо было серьезным, но в глазах плескалась жизнь – та самая, которую я боялась потерять навсегда.

Он был жив. Передо мной был не призрак, а настоящий Кайл, и я никак не могла в это поверить.

– Духи сказали правду. Чтобы получить камень, нужно отдать свое сердце, – продолжал Кайл. – Но они не уточнили, что это навсегда. Или что можно заменить одно сердце на другое. Я использовал аппарат не для извлечения, а для временного изъятия и крио-стазиса. Вынул свое сердце и на его место, в энергетический каркас, установил Грозовой камень. Пустую стабилизирующую матрицу.

Я слушала, не веря своим ушам. Господи, как это вообще возможно?

– Это был чудовищный риск, – продолжал Кайл. – Если бы матрица не прижилась… ну, боюсь, тогда мы оба умерли бы. Но она прижилась. С тобой все было в порядке, и со мной тоже.

Кайл подошел ко мне – медленно, как будто боялся спугнуть.

– Я все понял, когда операция уже началась. Когда осознал, что именно является Грозовым камнем. Мне очень жаль, что тебе пришлось все это пережить, Лина. Прости меня, если сможешь. Я знаю, что тебе было больно.

Больно? Ох, Кайл, если бы ты только знал…

Я смотрела на него, и слезы снова навернулись на глаза. Но теперь это были слезы облегчения – безумного и головокружительного.

Кайл вернулся. Мы снова были вместе.

– Ты… Господи, Кайл Дормер, ты ужасный человек, – прошептала я сквозь слезы. – Я думала, что ты…

– Я знаю, – кивнул Кайл, поднял руку и осторожно, как впервые, прикоснулся к моей щеке. Его пальцы были теплыми и живыми. – Прости.

– Так получается, Грозовой камень…

– Да. Энергетическая матрица, которая стабилизирует твое поле. Я еще поработаю с ней, изучу получше. Какие открытия нам еще предстоят!

Улыбка Кайла была полна усталости, боли и безмерной радости. Я бросилась к нему, обняла и уткнулась лицом в грудь, к тому месту, где под тканью халата теперь снова билось живое настоящее сердце. Кайл обнял меня крепко-крепко и я почувствовала, как дрожат его руки.

– Я так тебя ненавидела, – выдохнула я куда-то в его халат. – И так сильно любила. Одновременно.

– Я знаю, – произнес Кайл. – Прости. Обещаю, больше ничего подобного не повторится.

И мы стояли так, посреди операционной, среди запаха озона и лекарств, и время, казалось, замерло. Потом Кайл осторожно отстранился и взял меня за руки.

– Теперь у нас есть работа, – сказал он, и в его глазах снова зажегся знакомый огонек. – Ты стабильна, я цел. И в этом городе, и за его пределами, есть еще много людей, которым нужна наша помощь.

Я кивнула, вытирая последние слезы. Вот и началась наша настоящая совместная жизнь. Без стен, страха и необходимости жертвовать друг другом.

– Тогда что мы ждем, доктор Дормер? – уверенно спросила я.

Кайл улыбнулся снова, и на этот раз в его улыбке было столько тепла, что оно, казалось, могло растопить даже лед в палате лорда Фэйргрэйва.

– Действительно, мисс Рэвенкрофт. Что мы ждем? Пойдемте. Впереди долгий день. И, надеюсь, очень долгая совместная работа.

И мы вышли из операционной вместе, чтобы встретить этот день и все последующие – бок о бок, сердце к сердцу, готовые к любым бурям.

Ведь самую страшную из них мы только что пережили. И победили.Конец