Текст книги "Я знаю, как тебя вылечить (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3

Мой новый день в госпитале начался с того, что я обнаружила в углу своей комнаты паутину – аккуратную, ажурную, свисающую с лепного карниза у потолка. В центре ее сидел небольшой  темный паучок и смотрел на меня. Энни, моя горничная, перекрестилась бы и побежала за метлой. Я же, вспомнив недавние события, лишь хмыкнула про себя.

Пауки всегда к новым связям. Оставалось надеяться, что к добрым.

Доктор Дормер явился ровно в семь, как и договаривались. За два часа мы с ним провели ряд тестов, как он это называл. На деле это напоминало попытку научить слепого от рождения описывать цвета. Он приносил предметы – старый медальон, покрытый патиной ненависти, письмо, пропитанное ревностью, перчатку, которая была на руке в момент смерти. Я касалась их и пыталась описать всплывающие ощущения: колючий холод, липкую сладковатую тошноту, ощущение падения в пустоту. Доктор Дормер кивал, делал пометки в блокноте из темной кожи и задавал уточняющие вопросы, холодные и точные, как скальпель.

Ничего героического в этом не было – только усталость, головная боль и истощение, будто меня использовали как губку для отмывания грязной посуды. Но был и прогресс. Я смогла чуть лучше различать оттенки проклятий. Не все они были похожи на того багрового червяка или на колючий комок ненависти, вытянутый из мальчика. Некоторые были тоньше и коварнее.

– Сегодня, мисс Рэвенкрофт, работа будет посложнее, – заявил Дормер. После занятия его вид был по-прежнему безупречен, но под глазами легли темные, почти синие тени, как после бессонной ночи. – И, вероятно, теоретически невозможная.

– Это должно меня ободрить? – спросила я, натягивая поверх платья теплый больничный халат. Температура в моей палате была вполне комфортной, но Дормер почему-то велел одеться теплее.

– Это должно вас подготовить. Пациент – мужчина, лет сорока пяти. Лорд Алджернон Фэйргрэйв.

Я вздрогнула. Фэйргрэйвы были не просто аристократами, но столпами общества, известными филантропами, покровителями искусств. Леди Фэйргрэйв, его супруга, возглавляла полдюжины благотворительных комитетов.

– Что с ним?

– Клинически – тяжелейшая брадикардия, переходящая в периодические остановки сердца, – ответил доктор Дормер. –  Температура тела стабильно понижена. Он вял, апатичен, не реагирует на внешние раздражители. Обычные стимуляторы не работают. Но это не болезнь в обычном смысле, а синдром ледяного сердца.

Он произнес это так, будто это был устоявшийся медицинский термин, вроде чахотки или подагры.

– И это тоже проклятие?

– Не совсем. Это защитный механизм души, доведенный до физической материальности. Возникает как щит от невыносимой эмоциональной боли. Человек, чтобы не чувствовать, начинает замораживать сам себя изнутри и в конце концов, это проявляется на физическом уровне.

Сначала мы шли по тем самым зеленым коридорам, но сегодня свернули в еще более глухую часть больницы и спустились по лестнице в подвал. Воздух стал холоднее, влажнее, пах сырым камнем и чем-то еще, металлическим и морозным.

– Кто его проклял? – спросила я, ежась от холода.

Дормер на секунду замедлил шаг.

– Он сам, бессознательно. Его единственный сын, Чарльз, погиб полгода назад – упал с лошади во время охоты. Лорд Фэйргрэйв, судя по всему, не позволил себе горевать. Запер боль в самой дальней комнате своего сердца и захлопнул дверь. А потом начал строить вокруг нее ледяную крепость. Кирпичик за кирпичиком. Пока лед не стал прорастать сквозь плоть.

Звучало печально и поэтично

Мы вошли в палату, и я удивленно увидела, что стены и потолок здесь были покрыты инеем. В воздухе висела морозная дымка. В центре комнаты, на специальном столе с позеленевшей от холода медной поверхностью, лежал лорд Фэйргрэйв.

Я подавила вскрик.

Он был жив – его грудь едва заметно поднималась. Но сейчас лорд Фэйргрэйв больше походил на изысканную ледяную статую. Его кожа была полупрозрачной, бело-голубой, как молочный лед. Ресницы и волосы на висках покрылись изморозью. Но самое страшное было видно сквозь кожу на обнаженной грудной клетке.

Его сердце – оно было видно, как сквозь лед озера! – билось мучительно медленно, раз в двадцать-тридцать секунд. И оно было не красным, а синевато-белым, покрытым толстым слоем инея. Внутри сердечных камер, как чудовищные сталактиты и сталагмиты в ледяной пещере, росли кристаллы – длинные, острые, мерцающие бледным смертельным светом. С каждым редким ударом они слегка позванивали, тонко и жутко.

От тела исходил такой холод, что мои пальцы моментально задеревенели.

– Боже правый... – прошептала я. – Это  внутри него?

– Физически нет, – ответил Дормер. – Но на энергетическом, на тонком уровне совершенно точно да. Эти кристаллы – сгустки заблокированного горя и невыплаканных слез. Они замедляют ритм, охлаждают кровь и ведут к остановке сердца. Обычная хирургия здесь бессильна. Нужно тепло – целенаправленное, контролируемое и живое.

Доктор Дормер подошел к столику с инструментами. Здесь лежали не обычные скальпели и зажимы – я увидела предметы, похожие на тонкие спицы из темного непонятного металла, кристаллы в медных оправах, маленькие зеркальца. И еще одна вещь, которая привлекла мое внимание – крошечная капсула, размером с ноготок мизинца. Она была сделана из чего-то прозрачного, как стекло, но внутри нее мерцал и переливался маленький золотисто-янтарный огонек.

– Это искра, – сказал Дормер, заметив мой взгляд. – Капсула, способная удерживать и излучать чистую сильную эмоцию. В данном случае  память, яркое и счастливое воспоминание. Оно будет служить термальным шунтом, постоянным источником мягкого тепла рядом с сердцем, чтобы растопить лед изнутри и не дать ему нарасти снова.

Он взял капсулу и повернулся ко мне.

– Мисс Рэвенкрофт, для операции искра должна быть заряжена. Мои воспоминания для этой задачи не годятся. У меня, скажем так, нет счастливых воспоминаний. Так что мне сейчас нужна ваша память. Одно ваше самое сильное, теплое и счастливое воспоминание.

Я отступила на шаг, наткнувшись на ледяную стену.

– И что вы собираетесь с ним сделать?

– Я хочу его скопировать, – объяснил доктор Дормер. – Поместить эссенцию в капсулу. Процесс для вас абсолютно безболезненный, но потребует полной концентрации и искренности. Фальшь кристалл не примет.

Я смотрела то на его серьезное лицо, то на ледяную фигуру лорда Фэйргрэйва. Мое воспоминание нужно, чтобы спасти человека. Как это возможно вообще?

– А если я ничего не вспомню?

– Тогда он умрет, – и лицо доктора Дормера снова дернулось. – Ну бросьте, мисс Лина! Неужели у милой барышни нет счастливых воспоминаний?

3.2

Я закрыла глаза, и внутри все сжалось в комок. Счастливых воспоминаний было не так много. Рождество? Нет, слишком суетно, слишком много ожиданий отца от праздника. Поездка на море? Тоже нет – я тогда страдала от морской болезни. Первый бал? Сплошной нервный трепет и неловкость.

И когда я уже успела отчаяться, счастливое воспоминание всплыло в памяти – не грандиозное событие, а нечто очень тихое и уютное.

Вот лето, и мне десять. Я в доме нашей старой няни, миссис Брайт, в деревне. Отец уехал в месячную деловую поездку, отправив меня к ней – подальше от лондонской жары, вони и сплетен. Шел теплый, грибной дождь, мы сидели на кухне – я, миссис Брайт и ее старый, слепой пес Барни. Воздух пах свежеиспеченным хлебом с изюмом, дымком от печи и мокрой землей. Няня рассказывала сказку – не из книжки, а какую-то старую, деревенскую, немного страшную, но с добрым концом. Я, закутавшись в плед, слушала, потягивая горячее молоко с медом. Барни лежал у моих ног, похрапывая. За окном шумел дождь, а внутри было сухо, тепло и абсолютно безопасно. Никто не ждал от меня блеска, хороших манер или ума – я была просто обычной девочкой, а не маленькой леди. Девочкой, которую любили не за хорошие манеры, идеальное знание французского и отличные отметки, а просто потому, что она есть на свете.

И в тот момент я была счастлива – совершенно, безоговорочно, по-детски просто.

Теплая волна накатила на меня даже здесь, в этом ледяном склепе. Губы дрогнули в улыбке.

– Я, кажется, нашла, – прошептала я.

– Отлично. Держите капсулу, – Дормер положил холодный кристаллик мне на ладонь и заговорил монотонно, словно гипнотизер: – Закройте глаза. Погрузитесь в это воспоминание и проживите его снова во всех деталях. В запахах, в звуках, в тактильных ощущениях. Не думайте о пациенте. Думайте о том тепле. И представьте, как часть этого тепла, самый его яркий лучик, перетекает из вашего сердца в капсулу.

Это было сложнее, чем вытягивать проклятия – нужно было не пассивное восприятие, а активный дар. Я зажмурилась. Отбросила страх, холод и странность ситуации. Вернулась на ту кухню и услышала мерный стук дождя по крыше.

Увидела доброе, покрытое сеточкой морщин лицо миссис Брайт. Понюхала хлеб, почувствовала шершавый язык Барни, лизнувшего мне руку. И то самое чувство полного  безмятежного покоя обрушилось на меня и накрыло с головой.

На ладони стало тепло. Я открыла глаза и увидела, что капсула засветилась изнутри мягким медово-янтарным светом. Она была теплой, почти горячей.

Доктор Дормер взял ее с моей ладони с видом ювелира, оценивающего редкий алмаз. На его обычно невозмутимом лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

– Идеально. Чистый позитивный резонанс. Теперь за работу.

Он велел мне надеть толстые меховые рукавицы, которые лежали рядом, и встать с противоположной стороны стола от пациента. Моя задача, как объяснил доктор Дормер, заключалась в том, чтобы, глядя на ледяное сердце, направлять тепло искры – мысленно вести его луч, как фонарем, чтобы Дормер знал, куда направлять свои инструменты для плавления.

Сам он взял одну из темных металлических спиц. Кончик ее начал слабо светиться тусклым красным светом, как тлеющий уголек.

– Начинаем термальное шунтирование, – проговорил доктор Дормер, и его голос приобрел странную ритмичную интонацию, почти заклинательную. – Мисс Рэвенкрофт, фокусируйтесь. Ведите свет от капсулы к самому большому кристаллу в левом желудочке. Медленно.

Я вдохнула, выдохнула, пытаясь сосредоточиться, и уставилась на тот ужасный ледяной сталагмит, росший внутри сердца. Представила, как теплый янтарный свет из капсулы в руке Дормера тянется тонкой невидимой нитью.

– Ведите, – снова сказал доктор, и я повела взглядом от капсулы к кристаллу.

Дормер двинул спицей. Он не касался тела – водил раскаленным кончиком в воздухе, в сантиметре над кожей, повторяя траекторию, которую задавал мой взгляд. Там, где проходил кончик, иней на коже таял, обнажая синевато-бледную плоть. А внутри, в глубине, самый кончик ледяного шипа начал размягчаться – не таять каплями, а именно размягчаться, терять четкие границы, становясь мутным, как подтаявший лед.

Это было гипнотизирующее зрелище, страшное и прекрасное одновременно – работа ювелира, творящего на живом  замерзающем материале.

– Хорошо. Теперь следующий. Меньший, у верхушки, – команды доктора Дормера были тихими, но четкими.

Мы работали почти час, медленно и кропотливо. Мой взгляд вел раскаленную спицу от кристалла к кристаллу. Иногда доктор Дормер просил меня усилить тепло – и я изо всех сил погружалась в летнее воспоминание, запах хлеба и звук дождя. Тогда янтарный свет капсулы пульсировал ярче, и лед подчинялся.

Но чем больше льда мы плавили, тем холоднее становилось в комнате. Высвобождающаяся энергия холода витала в воздухе, оседая инеем на наших ресницах и волосах. Я дрожала всем телом, несмотря на рукавицы и теплый халат. Руки Дормера, державшие инструменты, оставались спокойными как скала, но я видела, как мелкая дрожь пробегает по его телу под тонкой тканью сюртука.

Наконец, последний, самый маленький кристалл в правом предсердии потерял свою остроту и растаял.

– Теперь имплантация, – проговорил доктор, и его голос звучал хрипло от напряжения. Он отложил спицу и взял странный инструмент, похожий на длинный тонкий пинцет с закругленными концами, и аккуратно поместил в него светящуюся капсулу. – Мисс Рэвенкрофт, вам нужно будет подсветить путь. Направьте все ваше внимание на точку здесь, – он свободной рукой указал на участок груди чуть ниже и левее самого сердца. – Представьте, как там появляется теплое, пульсирующее пятно, это место для искры.

Я собрала последние силы. Воспоминание уже потускнело, стало далеким, но его суть, запертая в капсуле, отзывалась внутри меня слабым эхом. Я сфокусировалась на указанной точке, представляя, как там загорается крошечное доброе солнышко.

Доктор Дормер приставил кончик пинцета к коже, и плоть расступилась, как вода, позволив блестящей капсуле мягко погрузиться внутрь. На поверхности не осталось ни ранки, ни шрама, только слабое янтарное свечение, просвечивающее сквозь кожу на мгновение, а затем угасшее.

Как только капсула заняла свое место, что-то изменилось. Ледяной свет, исходивший от сердца лорда Фэйргрэйва, дрогнул. Мерцание кристаллов, которые мы не до конца расплавили, стало менее агрессивным, а сердцебиение участилось. С раз в тридцать секунд – до раза в двадцать, пятнадцать, десять.

Ритм был еще ненормально медленным, но это уже был ритм живого человека, а не заведенных ледяных часов.

От тела больше не пронизывающий могильный холод. Иней на стенах перестал нарастать.

Доктор Дормер отложил инструмент и, впервые за всю операцию, позволил себе опереться о край стола. Он тяжело дышал, пар вырывался из его рта клубами.

– Все. Шунт установлен, – выдохнул он. – Искра будет пульсировать в такт собственному сердцу, и оставшийся лед постепенно оттает. Это займет недели, может, месяцы, но процесс пошел.

Я не удержалась и тоже облокотилась о холодную стену, чувствуя, что ноги подкашиваются. Измотанность была тотальной, не только физической, но и какой-то душевной – как будто я отдала кусочек своей жизни незнакомому  замерзшему человеку.

Вдруг лорд Фэйргрэйв пошевелил пальцами. Лед на них осыпался, как хрупкое стекло. Потом его веки дрогнули. Он не открыл глаза, но из его полуоткрытых губ вырвался тихий, хриплый звук.

И в этом стоне была настоящая боль, которая прозвучала в первый раз. Боль, которую он теперь не прятал.

Доктор Дормер внимательно посмотрел на лорда Фэйргрэйва, затем кивнул.

– Отлично, защита ломается. Теперь придется прожить свое горе, – произнес он. – Он справится.

Ко мне подступила странная смесь чувств: облегчение, опустошение, гордость и легкая  иррациональная зависть к тому, что частичка моего счастья теперь навсегда останется внутри этого человека.

Дверь в ледяную палату скрипнула. Вошла медсестра, весла одеяла с подогревом.

– Доктор, вас срочно ищут в приемном покое, – сказала она, бросая на меня быстрый оценивающий взгляд. – Женщина, истерический паралич после семейной ссоры. Подозревают Петрификацию гнева.

Доктор Дормер закрыл глаза на секунду, потом выпрямился, снова превратившись в собранную невозмутимую машину.

– Приготовьте палату номер семь. Мисс Рэвенкрофт, идемте. Отдыхать будем потом.

Он уже повернулся к выходу, но я не двинулась с места. Смотрела на лорда Фэйргрэйва, на слабое, едва уловимое пятно тепла там, где под кожей лежала искра с моим воспоминанием.

– Доктор Дормер, – позвала я тихо.

Он обернулся, слегка подняв бровь. Доктор Дормер не показывал недовольства, но я все равно ощутила его тени.

– У меня останется мое воспоминание? Или оно ушло навсегда?

Доктор замер, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сочувствие и понимание.

– Никуда оно от вас не денется, мисс Рэвенкрофт, – снисходительно объяснил он. –  Вы отдали не само воспоминание, а его эмоциональный отпечаток. Чувство абсолютного счастья станет немного слабее в вашей памяти. Потускнеет.

Я кивнула  и пошла за доктором Дормером в зеленые коридоры, навстречу новой пациентке. Тело было тяжелым и чужим, в висках стучало, но внутри, рядом с усталостью и опустошением, теплился маленький упрямый уголек.

Я сделала важное и нужное дело. Я снова помогла человеку – и отдала бы все свои счастливые воспоминания, чтобы и дальше спасать людей.

Возможно, доктор Дормер так и поступал. Иначе, куда подевались все его счастливые воспоминания?

Глава 4

От ледяного склепа лорда Фэйргрэйва мы с доктором Дормером перешли в палату номер семь. Контраст был не просто разительным – он бил по чувствам, как удар хлыста. Если в подвале царила морозная, немая тишина, то здесь воздух буквально гудел от невысказанных слов и невыплеснутых эмоций.

Пациентка, миссис Ивонна Блэквуд, лет сорока, лежала на койке в неестественно прямой позе. Руки с неправдоподобно прямыми пальцами лежали вдоль тела, челюсти были сжаты так плотно, что мышцы на скулах выпирали буграми. Глаза были широко открыты, зрачки сужены, взгляд устремлен в потолок – неподвижный, не моргающий.

Но самое странное было в ее коже. Она приобрела нездоровый, землисто-серый оттенок и странную текстуру – не гладкую, а слегка шероховатую, будто присыпанную тончайшей пылью мрамора.

– Петрификация гнева, – констатировал Дормер, осматривая пациентку с отстраненным интересом патологоанатома, которому представили редкий экспонат. – Одна из самых наглядных психосоматических материализаций. Проявляется после сильной, яростной ссоры, чаще всего с близким родственником, когда гнев был подавлен и загнан внутрь. Не имея выхода наружу, он начинает кристаллизоваться в теле человека.

Я стояла рядом, все еще не оправившись от работы с ледяным сердцем. Собственное тепло, отданное в  искру, сменилось внутренней дрожью. Я смотрела на застывшую женщину и пыталась настроить зрение, как меня учили – увидеть не форму, а суть.

И постепенно, сквозь усталость, это стало получаться. Вокруг миссис Блэквуд не было никакого светящегося сгустка или черного пятна. Вместо этого ее аура, если это можно так назвать, казалась каменистой. Плотной, непроницаемой, состоящей из миллионов мельчайших острых осколков. Они были окрашены в грязно-красный и серо-коричневый цвета. От тела исходило ощущение глухого тяжелого давления, будто на груди лежала каменная плита.

– С медицинской точки зрения, – продолжал Дормер спокойным тоном лектора за кафедрой, – это резкое повышение мышечного тонуса до состояния, близкого к кататонии, но с элементами окаменения тканей. Начинается с гипервентиляции и спазма периферических сосудов во время ссоры. Если эмоция не находит выхода, спазм не отпускает. Кровь буквально застаивается в капиллярах. Происходит микроскопическое отложение солей кальция и других минералов на мышечных волокнах и в межклеточном пространстве. Тело, образно говоря, начинает превращаться в статую собственного невысказанного гнева.

Миссис Блэквуд и правда была похожа на статую. Я покосилась в сторону доктора Дормера – он выглядел отстраненным и спокойным, и я невольно задумалась, чего стоит это спокойствие.

– Сначала страдают мелкие мышцы – лица, кистей, шеи, – продолжал он. – Затем процесс идет глубже. Если не вмешаться, петрификация может затронуть диафрагму – и тогда наступит смерть от удушья. Затронет сердечную мышцу – будет остановка сердца. Удивительно эффективный способ самоубийства, при котором виноватым можно назначить кого угодно, кроме себя.

Он говорил об этом так спокойно, что по моей спине пробежали мурашки от этой хирургической беспристрастности. Возможно, в мире проклятий и материализованных эмоций такая холодная рассудочность была единственным спасением.

– Кто... с кем она поссорилась? – спросила я.

– Со своим взрослым сыном, – ответил Дормер, наклоняясь, чтобы проверить реакцию зрачков пациентки на свет карманного фонарика на артефакте. Реакции не было. – Из-за наследства и его невестки. Ссора была громкой, прислуга слышала обвинения в неблагодарности и предательстве. Сын, по свидетельствам, вышел, хлопнув дверью, а миссис Блэквуд осталась в гостиной. Через час ее нашли вот в таком состоянии. Попытка дать ей воды привела лишь к тому, что жидкость стекала по неподвижному лицу. Она не может глотать.

– И что можно сделать? – во мне снова зашевелилось любопытство, пересиливая усталость. – Разбить камень?

– В прямом смысле нет. Можно попытаться растворить его изнутри. Но для этого нужен катализатор. Противоположная эмоция. Сильное, искреннее чувство, способное пробить эту каменную скорлупу. Чаще всего это раскаяние. Или прощение.

Доктор Дормер выпрямился и посмотрел на меня, словно хотел понять, справлюсь ли я.

– Ваша задача, мисс Рэвенкрофт, будет сложнее, чем с лордом Фэйргрэйвом. Вам нужно не просто увидеть структуру, но и найти в этом каменном монолите трещину. Точку, где гнев еще не до конца затвердел, где под ним скрывается обида или боль. Туда мы попробуем ввести антидот.

– Антидот? У вас есть склянка с эликсиром прощения? – поинтересовалась я.

Уголок рта доктора Дормера снова дрогнул.

– Да, есть, – ответил он. – Слезы истинного раскаяния, собранные в момент их проливания и стабилизированные особым заклинанием. Эссенция сожаления.

И доктор Дормер достал из внутреннего кармана сюртука маленький флакон из темно-фиолетового стекла. Внутри что-то слабо переливалось, как жидкий жемчуг.

– Проблема в том, что если ввести ее не в ту точку, она не растворит гнев, а, наоборот, запечатает его навеки, превратив пациента в настоящую статую. Поэтому нам нужна ваша чувствительность. Найдите трещину.