Текст книги "Я знаю, как тебя вылечить (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава 6

Я спала мертвецким сном – тем тяжелым, без сновидений сном, который наступает после полного истощения физического и душевного. Странник в нервных путях бедного Джулиана Элмса вытянул из меня, кажется, последние силы.

Поэтому, когда в темную сонную бездну ворвалось настойчивое постукивание, я восприняла его сначала как часть какого-то далекого абсурдного сна. Потом постукивание стало тверже, настойчивее, и к нему добавился голос – низкий, сдавленный, лишенный привычной безупречной интонации.

– Мисс Рэвенкрофт! Лина! Поднимайтесь!

Я открыла глаза, но в полной темноте ничего не увидела.

– Доктор Дормер? – прошептала я, с трудом отрываясь от подушки.

– Откройте дверь. Срочно.

Я скинула одеяло, нащупала спички и зажгла свечу на прикроватном столике. Дрожащее пламя выхватило из тьмы знакомые очертания комнаты. Я накинула на плечи платок, подошла к двери и отодвинула засов.

И застыла.

На пороге стоял доктор Дормер, и я замерла, увидев его не в привычном черном сюртуке. Сейчас на нем были только темные пижамные штаны из дорогой ткани и… все.

Свеча высветила его бледную кожу, прочерченную не только шрамами на руках, но и несколькими другими – более старыми, смутными, на торсе и плечах. Волосы доктора, обычно аккуратно отброшенные назад, сейчас беспорядочно падали на лоб. В руке он сжимал небольшой кожаный ридикюль с инструментами, а в глазах горел тот самый холодный огонь, который я видела только в операционной.

Мой взгляд, против воли, скользнул по его обнаженным плечам, по линии ключиц, и я почувствовала, как по щекам разливается предательский жар. Я сама стояла в ночной сорочке, со спутанными волосами, прикрытая лишь тонким платком. Положение было более чем двусмысленным, и все мои светские наставницы подняли бы истошный визг.

Но в глазах доктора не было ни тени смущения или намека на что-либо, кроме срочности. Это был взгляд хирурга, застигнутого врасплох, но уже готового приступить к операции.

– Что случилось? – спросила я, отступая и впуская доктора внутрь. Холодный ночной воздух из коридора ворвался вслед за ним.

– Экстренная пациентка из частного санатория на Харли-стрит. Случай настолько специфичен, что они не рискнули действовать сами и привезли несчастную к нам. Если мы не вмешаемся в ближайшие полчаса, пациентка либо сойдет с ума от боли, либо нанесет себе непоправимые физические повреждения, пытаясь избавиться от звука. Собирайтесь уже, у нас мало времени. Это Звонец, и он…

Он вдруг понял, что сам вылетел из комнаты в исподнем, и осекся. Тряхнул головой, словно осознал, что я на него смотрю, да и он видит меня в ночной сорочке.

Господи, какой стыд.

– Звонец? – переспросила я, спрятавшись за дверцей шкафа и торопливо натягивая поверх сорочки самое простое шерстяное платье, темно-серое и без корсета.

– Существо в форме камертона или колокольчика, – угрюмо пояснил доктор Дормер, старательно глядя в окно. – Встраивается в цепочку слуховых косточек в среднем ухе – молоточек, наковальня, стремечко. Постоянно вибрирует, создавая невыносимый, монотонный звук внутри черепа. Это не галлюцинация, а физическое искажение слухового восприятия на тончайшем, почти энергетическом уровне.

Я застегивала пуговицы на платье дрожащими пальцами.

– Ничего не понимаю, – призналась я, стараясь не смотреть в сторону доктора, но взгляд так и тянулся к нему.

– Звонец это эхо единожды услышанной и не переваренной психикой ужасной фразы. Критика, новость о катастрофе или потере, в общем, то, что пациент не смог принять, отверг, но и не смог забыть. Оно застревает, как заноза в сознании. Пациент не просто «вспоминает» плохое – он слышит его, и громкость только нарастает.

Обнаженные торс и плечи в полумраке выглядели чужими, уязвимыми и от этого еще более пугающими. Доктор Дормер сейчас был оружием, вынутым из ножен посреди ночи, и меня снова окутало холодом.

– Я готова, – сказала я, торопливо закручивая волосы в тугой узел. – Но вы… вам нужно…

Он посмотрел на себя, будто впервые заметив отсутствие рубашки. Его губы сжались в тонкую линию раздражения – не на ситуацию, а на собственную неподготовленность.

– Возьму халат в операционной, идемте же!

Мы почти бежали по темным спящим коридорам. Газовые рожки были приглушены до минимума, и наши тени  были похожи на призраков.

– Кто пациент? – спросила я на бегу.

– Леди Элоиза Меррик. Два дня назад она присутствовала на званом ужине, где ее жених после нескольких бокалов хереса, публично заявил, что женится на ней только из-за ее приданого. На следующее утро леди Элоиза проснулась со звоном в левом ухе. К вечеру она уже не могла разобрать речь. Сейчас она находится в состоянии, близком к истерической глухоте и панике.

Я содрогнулась. Одна фраза. Одна ядовитая и унизительная шутка – и весь мир рухнул, подмененный навязчивым неумолимым звуком.

Я невольно оценила благородство доктора Дормера, который сейчас позволил мне одеться, несмотря на всю спешку.

– И мы можем это вырезать?

– Физически удалить демона-камертон – да. Но на его место нужно будет поставить микроскопический протез-глушитель. Иначе в цепи слуховых косточек образуется брешь, и слух будет безвозвратно потерян. Протез нужно настроить на  звук позитивного сильного воспоминания пациентки. Это воспоминание должно постепенно заглушить травматичное эхо. Операция называется стапедэктомия с заменой.

6.2

Мы вбежали в операционную, и медсестра сразу же набросила на плечи доктора белый халат, словно он уже не в первый раз появлялся перед пациентом вот так.

– Ваша роль будет критической, – продолжал доктор Дормер. – Вам нужно будет услышать и этот камертон, и, что важнее, найти в памяти леди Элоизы то самое сильное позитивное воспоминание. Я буду действовать практически вслепую, полагаясь на ваши указания. Вот наша несчастная.

Леди Элоиза сидела на полу, забившись в дальний угол операционной. Она раскачивалась взад-вперед, ее лицо было искажено гримасой невыразимых мучений, губы беззвучно шевелились.

– Господи-и! – простонала она. – Пожалуйста… пусть он перестанет! Хватит! Не могу больше!

Доктор Дормер подошел к Элоизе и опустился перед ней на колени. Взял ее за руку – девушка вздрогнула и на секунду прекратила раскачиваться. Ее глаза, полные слез и ужаса, встретились с его взглядом.

– Я доктор Дормер, – сказал он очень тихо, но четко, позволяя пациентке следить за движением его губ. – Я знаю, что вы слышите. Я могу это остановить, но мне нужна ваша помощь. Вам нужно будет вспомнить самое радостное событие в вашей жизни.

Леди Элоиза зажмурилась, и слезы хлынули с новой силой. Она отчаянно закивала головой – да, да, она попытается.

Доктор Дормер обернулся и жестом подозвал меня.

– Теперь вы, мисс Лина.  Сядьте рядом, возьмите ее руку и слушайте. Найдите этот камертон, а потом ищите в ней музыку.

Я опустилась на мраморный пол рядом с ними и взяла руку Элоизы – она была ледяной и влажной от пота. Потом закрыла глаза и попыталась отключиться от внешнего мира. Все отошло в сторону и растаяло. Я оглохла.

Сначала я ловила только пульсацию страха, исходящую от девушки, но постепенно  сквозь этот хаос  проступило нечто иное. Это был не звук в привычном понимании, а вибрация – монотонная, пронизывающая, назойливая, как писк комара, разросшийся до размеров вселенной.

В ней слышался отзвук высокомерного мужского голоса, металлический скрежет презрения и ледяное шипение унижения перед всем светом.

– Я чувствую его, – прошептала я. – Вибрация в левом ухе.

– Хорошо, – голос доктора Дормера пришел из невообразимого далека. – Теперь ищите глубже. Ищите свет и тепло.

Я погрузилась глубже, стараясь проскользнуть мимо этой всепоглощающей вибрации горя. Постепенно появились вспышки другого цвета – смутные, заглушенные адским звоном.

Пришел детский смех, ощущение солнца на коже и запах свежескошенной травы. И одно воспоминание было сильнее других.

Это был новогодний бал. Элоиза в легком, как облако, платье кружилась в вальсе не с женихом, а со старым другом детства. Вот он что-то говорит ей на ухо, и она заливается счастливым беззаботным смехом.

В этом воспоминании не было ни капли напряжения, ни тени оценки – только радость движения, музыки и простой человеческой симпатии. Оно звучало внутри Элоизы, как чистый  серебряный перезвон, заглушенный сейчас до почти неслышного шепота.

– Есть, – выдохнула я. – Новогодний бал и танец.

– Идеально, – проговорил доктор Дормер с привычной твердостью оперирующего врача. – Теперь, леди Элоиза, я попрошу вас лечь. Мы дадим вам легкое снотворное, чтобы вы не двигались. Просто постарайтесь удерживать в мыслях тот самый танец. Помните его?

– Да… – всхлипнула несчастная. – Да, я помню…

Доктор Дормер сделал укол, и через несколько минут веки леди Элоизы задрожали и закрылись. Напряжение в ее лице смягчилось, но не исчезло полностью – внутренний звон терзал девушку даже во сне.

И работа закипела. Доктор Дормер приготовил инструменты: невероятно тонкие пинцеты, зонды, миниатюрный скальпель с лезвием, казавшимся тоньше волоса. Вынул из особого ларца тот самый протез – крошечный сияющий кусочек чего-то, похожего на перламутр, прикрепленный к тончайшей проволоке.

– Теперь, Лина, – он снова назвал меня по имени, и я вдруг почувствовала гордость. Во мне видели не просто ассистентку, но соратницу. – Вы должны направлять меня к камертону. Я буду делать микроразрез за ушной раковиной, чтобы получить доступ к среднему уху. Вам нужно будет удерживать фокус на этой вибрации, чтобы я не промахнулся. А когда я извлеку демона, вам нужно будет мгновенно переключиться и дать мне звук того позитивного воспоминания. Я настрою протез на его частоту и установлю его на место удаленного стремечка. Все должно быть сделано быстро и точно. Готовы?

Я кивнула, положив кончики пальцев на виски леди Элоизы, чтобы лучше слышать.

– Готова.

Доктор Дормер сделал первый разрез. Его длинные пальцы со двигались с гипнотической уверенностью – углубились в разрез, используя микроскопические ретракторы, чтобы расширить доступ. Я видела крошечные, невероятно сложные структуры – барабанную перепонку, слуховые косточки.

А потом появился Звонец.

Он был похож на кристаллический нарост, пульсирующий тем самым ядовито-золотистым светом, который я чувствовала как вибрацию. Он был вплетен в само стремечко, вибрируя с чудовищной частотой. При каждом колебании по косточке пробегала судорога, что отдавалась во всей цепи.

– Вот он, – прошептала я. – На стремечке. Пульсирует.

– Вижу, – бросил Дормер. Его пинцеты сомкнулись вокруг кристаллического нароста с ювелирной точностью. – Держите фокус.

Он дернул – быстрым, четким движением. Раздался звук, которого в реальности не могло быть – высокий и тонкий, леденящий душу звон, будто лопнула струна, натянутая до предела.

В тот же миг лицо спящей Элоизы исказилось от облегчения, даже в состоянии наркоза. Адский звон в ее голове прекратился. Но на его месте образовалась зияющая пустота, дыра в восприятии. И эта пустота была почти так же опасна.

– Теперь! – резко скомандовал Дормер. – Воспоминание! Дайте мне звук!

Я вцепилась в образ того вальса, вытянула из памяти Элоизы чистое серебряное звучание и мысленно направила его к открытой ране, к тому месту, где только что был демон.

Дормер взял протез. Он что-то сделал с ним пальцами – будто настроил невидимую струну. Крошечный перламутровый фрагмент замерцал и начал излучать мягкий теплый свет. И, что самое поразительное, от него пошла едва уловимая  гармоничная вибрация, похожая на тихий успокаивающий гул.

С невероятной аккуратностью он поместил протез на место удаленного стремечка, зафиксировав его микроскопическими зажимами и произнес:

– Контрчастота установлена. Теперь она будет звучать внутри нее, поначалу тихо, почти незаметно. Но по мере того, как рана заживет, этот звук будет набирать силу, заполняя пустоту, оставленную камертоном. Он не заглушит внешний мир, а уберет эхо той фразы. Навсегда.

Доктор Дормер начал накладывать швы, и теперь его движения были спокойными и плавными. Операция подошла к концу.

Оставив пациентку на медсестер, доктор направился к выходу, и я заметила, что его руки дрожат от напряжения. Он поймал мой взгляд и, кажется, на мгновение смутился.

– Извините, что все так вышло, – пробормотал доктор Дормер, и в его голосе впервые за эту ночь появилась тень чего-то, кроме профессиональной собранности.

– Это последнее, о чем стоит беспокоиться, – откликнулась я. – Мы ведь человека спасли, это главное.

На его усталом лице мелькнуло что-то вроде улыбки. Очень слабой, очень быстрой.

– Вы правы. Теперь она будет слышать далекую музыку, а не свою боль. Слух полностью восстановится через несколько дней.

Когда мы поднялись по лестнице и оказались в больничном холле, я удивленно поняла, что наступило утро. Рассвет начал красить небо над Лондоном грязновато-розовыми полосами. Я смотрела в окно на просыпающийся город и думала о том, как хрупко все устроено. Одна фраза может сломать мир, а одно воспоминание починить его. И где-то между этими двумя полюсами болтаемся мы с доктором Дормером – ночные ремонтники сломанных душ, одетые кто во что горазд.

– Без вас я бы не справился, Лина, – сдержанно произнес доктор Дормер, остановившись на лестнице. – Спасибо.

– Я очень старалась, – ответила я, чувствуя, как сейчас, в эту минуту, между нами зарождается и крепнет что-то очень-очень важное. Что-то такое, чего нельзя упустить или сломать.

Что это было? Бог весть.

– Идите отдыхать, – произнес доктор Дормер. – День только начинается.

И он развернулся и быстрым шагом двинулся вверх по лестнице. А я смотрела ему вслед, чувствуя странную смесь восхищения, изнеможения и смутного непонятного тепла где-то под ребрами.

Глава 7

Утро принесло с собой не столько облегчение, сколько странное тягучее беспокойство. Я вернулась в свою комнату, но спать не смогла – тело отказывалось расслабляться, а ум возвращался к тому образу доктора Дормера в ночной темноте: бледному, изможденному, с обнаженными плечами, испещренными шрамами. Не к его полуобнаженности – хотя и это, признаться, смущало невыносимо, – а к тому выражению полной, почти животной усталости в его глазах.

Доктор Дормер казался не просто утомленным, а истощенным, будто кто-то годами вытягивал из него жизнь по каплям.

И тот факт, что он вышел ко мне в таком виде, нарушив все железные правила дистанции и безупречности, говорил о многом.

Я сидела в кресле у окна, завернувшись в плед, и смотрела, как серое лондонское утро медленно пропитывает светом больничный двор. Паук в углу, мой молчаливый сосед, тоже, казалось, замер в ожидании.

Что, если слова доктора Дормера о покое, которого у него почти не осталось, были не просто метафорой?

То ли новых пациентов не было, то ли доктор Дормер решил справляться сам, без меня, но мы не виделись весь день. Время тянулось мучительно медленно. Я пыталась читать одну из книг, какую-то сентиментальную историю о несостоявшейся любви,  но слова расплывались перед глазами. Вместо них я видела тонкие пальцы в перчатках, держащие скальпель, слышала бархатный голос, отдающий команды, и чувствовала ледяное прикосновение к своему горлу в первый раз. И впервые подумала о том, что за всем этим холодным профессионализмом скрывался человек, одинокий и израненный.

Стук в дверь прозвучал ближе к вечеру. Я вздрогнула, ожидая увидеть доктора Дормера, но на пороге стояла та самая каменнолицая медсестра, которая сопровождала меня в первый день.

– Доктор Дормер просит вас зайти в его кабинет, мисс, – сказала она без всякой интонации. – Сейчас.

– С ним что-то случилось? Новые пациенты? – спросила я, вставая.

– Он сказал “зайти”. Больше ничего.

Лицо медсестры ничего не выражало, и я вдруг подумала: а вдруг она сказочный голем, которого доктор Дормер создал, чтобы тот выполнял его приказы? Или чудовище Франкенштейна, оживленное электричеством?

В коридорах царила непривычная тишина, будто само здание затаило дыхание. Когда я поднялась в башенку, то увидела, что дверь приоткрыта.

– Доктор Дормер? – окликнула я. – Это Лина Рэвенкрофт.

– Да, войдите, – голос был глухим и безжизненным.

Доктор Дормер сидел за своим массивным дубовым столом, склонившись над какими-то бумагами. Он был снова одет в свой безупречный черный сюртук, волосы аккуратно зачесаны назад, но даже при тусклом свете газовых рожков я увидела то, чего раньше не замечала или не хотела замечать.

Его лицо было не просто бледным – оно казалось пепельным. Под глазами залегли глубокие, почти фиолетовые тени, кожа на скулах натянулась, обострив черты. Доктор Дормер выглядел так, будто не спал несколько недель. Наверно, его истощение было такое же, как у пациентов с самыми тяжелыми формами энергетического вампиризма или душевного выгорания, о которых он мне рассказывал.

– Присаживайтесь, мисс Рэвенкрофт, – сказал доктор Дормер, не поднимая глаз. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, когда он перекладывал листы.

– Доктор, с вами все в порядке? – испуганно выпалила я, не в силах сдержаться.

Доктор Дормер наконец поднял голову и посмотрел на меня – в его серо-зеленых глазах, обычно таких пронзительных и спокойных, я увидела туман и глубокую непреодолимую усталость.

– Все в порядке, – ответил он механически. – У нас намечается сложный случай. Девочка, десяти лет, синдром беззвучного крика.

Я уже знала, что это такое: когда страх или ужас настолько сильны, что буквально парализуют голосовые связки на тонком плане. Человек физически может говорить, но не может издать ни звука – энергетические структуры, отвечающие за звук, заблокированы сгустком паники.

– Я готова, – сказала я, по-прежнему не отрывая взгляда от лица доктора. – Но вы… вам нужно отдохнуть!

Дормер лишь отмахнулся.

– Некогда. Симптомы прогрессируют. Если не вмешаться в течение суток, блокировка может стать необратимой. Она навсегда останется немой.

Он попытался встать, оперся на стол, и вдруг его тело содрогнулось – и это была не конвульсия, а глухая подавленная волна боли. Дормер замер, сжав губы, и я увидела, как на его лбу выступили мелкие капельки пота.

– Доктор! – я вскочила и сделала шаг к нему, уже понимая, что не сумею его остановить.

–  Ничего, – выдохнул Дормер сквозь зубы. – Просто головокружение. Не выспался.

Но я чувствовала болезнь – тяжелую, старую, въевшуюся в самое нутро. Она исходила от ауры доктора Дормера, которая сейчас не была ровным  контролируемым полем, а напоминала рваное  померкшее сияние, изъеденное изнутри черными  пульсирующими пятнами.

– Вы больны, – прошептала я. – Доктор Дормер, вы больны и скрываете это…

Дормер посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула вспышка гнева и тут же погасла, уступив место той же ледяной бездонной усталости.

– Это не ваше дело, мисс Рэвенкрофт, – сказал он тихо, но с непререкаемой твердостью. – Наша с вами общая забота это пациенты.

– А кто позаботится о них, если с вами что-то случится? – воскликнула я. – Кто обо мне позаботится?

Доктор Дормер устало закрыл глаза. Казалось, мысль о собственной уязвимости была для него невыносима.

– Со мной ничего не случится, – упрямо произнес он. – У меня нет на это права.

– Это не право, это закон природы! –  воскликнула я, и осознала, что кричу на него. Впервые за все время. – Вы же сами учили меня видеть суть! И я вижу, что вы таете, как свечка!

Доктор Дормер снова попытался встать, на этот раз более успешно, и сделал несколько шагов к окну. Его походка была неуверенной – куда девался тот быстрый шаг, за которым я не поспевала?

Я едва не вскрикнула от отчаяния.

– Есть вещи, которые нельзя вылечить, Лина, – произнес доктор Дормер, глядя в серое небо. – Их можно только держать в узде. Ценой постоянного контроля и определенных жертв.

– Что с вами? – спросила я уже почти беззвучно, подходя ближе. – Пожалуйста, скажите. Я же ваша помощница, я должна знать!

Доктор Дормер обернулся, и  в его взгляде было столько боли и одиночества, что я едва не расплакалась от отчаяния.

– Девочку зовут Флоренс, – глухо произнес доктор Дормер. – Ее привезут через два часа. Вам придется быть моими глазами, а я стану инструментом.

Он говорил это, но я слышала настоящие слова: “Мне будет очень плохо, Лина, и я полагаюсь на вас”.

– Да, доктор Дормер.

Он ничего не ответил – просто снова отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

7.2

Я провела следующие два часа в библиотеке при больнице – мрачной комнате с высокими стеллажами, пахнущей пылью и старой бумагой. Искала все, что могло быть связано с хроническим истощением практикующих врачей, с ценой дара. Я листала древние фолианты на латыни и греческом, современные труды по парапсихологии, записки алхимиков. И постепенно, из разрозненных упоминаний, сложилась страшная картина.

Существовала болезнь, или, скорее, профессиональная деформация, известная как Тень Эмпата или Некротический резонанс. Она развивалась у тех, кто годами работал с чужими проклятиями, болью, негативными эмоциями, не имея возможности или не умея полностью от них очищаться.

Остаточные энергетические оттиски болезней накапливались в собственном поле целителя, как шлаки. Они начинали формировать квазиавтономные сгустки, тени излеченных недугов. Эти тени питались энергией самого целителя, медленно высасывая из него жизненные силы, вызывая физическое истощение, боли, а в конечном итоге смерть от того, что выглядело как полный отказ органов или стремительная чахотка.

Лекарства не существовало. В трудах упоминались лишь паллиативные методы: периодические энергетические чистки, которые со временем теряли эффективность, полный отказ от практики, что для таких, как доктор Дормер, было равносильно смерти, или передача Тени другому, добровольному носителю, что считалось величайшим преступлением против этики.

Я сидела, уставившись на пожелтевшие страницы, и чувствовала, как холодный ужас сковывает меня. Вот что скрывал доктор Дормер… Вот почему у него не было счастливых воспоминаний. Он годами отдавал их, чтобы заряжать искры для других, пока его собственная душа опустошалась. Вот откуда эти шрамы – не только на руках, но и, я была уверена, на энергетическом теле. Он был ходячей могилой для болезней, которые вылечил у других.

И он дошел до предела.

Мысль о том, что я могу потерять доктора Дормера, была невыносима. Не только потому, что он стал моим учителем, моим якорем в этом безумном новом мире, а  потому, что за эти недели сделался необъяснимо, глубоко важен для меня. Его холодность, сарказм, редкие проблески человечности – все это теперь было частью моего мира.

Мысль о том, что этот острый измученный ум может угаснуть, что эти серо-зеленые глаза больше не будут смотреть на меня с вызовом или редким одобрением, заставляла сердце сжиматься от боли, куда более острой, чем любая физическая.

Я должна была что-то сделать. Должна была найти способ – не паллиативный, а радикальный.

Я вернулась в библиотеку с новой целью – теперь уже искала не описания, а решения и самые безумные, почти маргинальные теории. И в конце концов, в записной книжке какого-то забытого оккультиста восемнадцатого века, спрятанной среди томов по демонологии, нашла ее.

Глава называлась “Инверсия тени: теория и практика”. Автор, некто Элиас Ван Хельсинг, утверждал, что Тень не просто паразит, а точная, но инвертированная копия исцеленных недугов, их негативный слепок.

И если нельзя уничтожить саму Тень, не убив носителя, можно попытаться ее инвертировать обратно. Превратить из поглощающей черной дыры в источник. Но для этого нужен катализатор невероятной силы. Чистый, незамутненный, живой позитивный энергетический импульс, направленный непосредственно в ядро Тени.

Такой импульс мог, по идее автора, “переполюсовать” ее, заставив не отнимать энергию, а наоборот, возвращать накопленное носителю в очищенной форме.

Это было смертельно рискованно. Неверный расчет, слабый импульс – и Тень могла среагировать взрывным ростом, убив носителя мгновенно. Кроме того, для проведения процедуры нужен был второй оператор – тот, кто сможет увидеть структуру Тени и точно направить импульс.

У меня закружилась голова. Это было безумием, но это было хоть что-то. Единственный луч надежды в кромешной тьме медицинского приговора.

Я схватила блокнот и побежала к кабинету Дормера. Девочку, Флоренс, уже привезли – тихую, испуганную, с огромными глазами. Она сидела в приемной с матерью, но я прошла мимо.

Доктор Дормер сидел, склонившись над столом, и дышал тяжело и прерывисто. Он даже не поднял головы, когда я вошла в кабинет.

– Нашла! – выпалила я, задыхаясь. – Я знаю, что с вами. И  знаю, как это можно попытаться остановить.

Доктор Дормер устало откинулся на спинку стула. Глаза его были полны темной усталости.

– Не выдумывайте, Лина. Все это…

– Тень Эмпата. Некротический резонанс, – перебила я. – Вы годами копили в себе остатки всех болезней, которые вылечили. Они вас пожирают.

Я протянула ему переписанные из блокнота Ван Хельсинга страницы. Доктор Дормер взял их дрожащей рукой, пробежал глазами. Его лицо оставалось непроницаемым, но я увидела, как презрительно сузились зрачки.

–  Это бред, – бросил Дормер. –  Теория маргинального мистика, никем не проверенная. Можно еще спросить бродягу на улице Лейн, например.

– Да вы умрете, если ничего не сделать! – воскликнула я. – Что предпочитаете, чахотку или отказ органов?

– Мы должны заняться делом, – доктор Дормер оттолкнул мои записи и поднялся из-за стола. – Флоренс…

– Флоренс можно помочь и без вас, если вы научите меня! – закричала я, и на глаза навернулись предательские слезы. –  Но если вас не станет, кто поможет следующим? Кто поможет мне? Вы что, правда бросите меня здесь одну? Со всем этим?

Мы снова смотрели друг на друга, и я видела, как в докторе Дормере сражается борец, готовый на все ради спасения, и холодный разум, который видел только неизбежный и неумолимый финал.

– Процедура требует второго оператора, – наконец произнес доктор Дормер едва слышно. – Того, кто увидит Тень и направит импульс. И еще нужен катализатор, чистый и сильный позитивный заряд. У меня такого нет. Я живу на волевом усилии и кофеине.

– Катализатор будет, – сказала я твердо, хотя внутри все дрожало от ужаса. – А оператором  буду я.

Доктор Дормер горько усмехнулсяю

– Вы? Лина, один неверный шаг, и вы убьете меня на месте.

– А если ничего не делать, вы умрете медленно и мучительно! – выдохнула я. – И я буду знать, что могла попытаться и не попыталась. Я не переживу этого. Пожалуйста, доктор Дормер, доверьтесь мне, как я доверилась вам.

Он долго смотрел на меня, потом кивнул

– Хорошо, мы попробуем. Но сначала Флоренс. Вы должны увидеть, как это делается. И мне нужно подготовиться. Оперируем меня завтра, если я доживу.

В его последних словах была уже не самоирония, а простая констатация факта.