Текст книги "Я знаю, как тебя вылечить (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

7.3

Операция с Флоренс прошла как в тумане. Я направляла доктора Дормера, а он, стиснув зубы и превозмогая дрожь в руках и волны тошноты, проводил тончайшие манипуляции по освобождению ее голосовых связок от сгустка окаменевшего страха.

Дормер работал, как всегда, безупречно, но я видела, что каждая минута давалась ему ценой невероятных усилий. К концу процедуры он был насквозь мокрый от пота и едва держался на ногах.

Девочка, освобожденная, тихо заплакала и произнесла свое первое за неделю слово: “Мама”. Ее мать рыдала от счастья. А доктор Дормер, отвернувшись, оперся о стену, и его плечи судорожно вздрагивали – не от рыданий, а от полного истощения.

Я подошла к нему, положила руку на локоть. Доктор Дормер вздрогнул, но не отстранился.

– Завтра, – уверенно сказала я, хотя до конца не верила в успех. – Завтра в семь. Мы справимся, доктор Дормер, даю вам слово.

Он только кивнул, не в силах говорить.

Ночь я провела без сна, размышляя о чистом и сильном позитивном заряде. У меня было одно воспоминание, но отдать его значило потерять последний оплот безмятежного счастья. Ту самую нишу в душе, куда я пряталась от всех невзгод.

В некотором смысле расстаться с самой собой – беспечной целомудренной девушкой и шагнуть в другой мир, где я была другой.

И я смотрела в окно и думала о серо-зеленых глазах доктора Дормера, о том, как он назвал меня по имени в операционной и как, такой холодный и неприступный, доверил мне свою жизнь.

Тогда и нашлось то самое воспоминание – не детское, но светлое и чистое, совсем недавнее – тот момент в коридоре, после операции со Странником, когда доктор Дормер сказал, что я справилась, и в его взгляде было не просто одобрение наставника, а  уважение, признание меня как равной и что-то теплое, человеческое, что пробилось сквозь его броню.

В тот миг я почувствовала не гордость, а что-то иное. Что-то трепетное и новое, от чего сердце забилось чаще.

Вот этот миг взаимопонимания, этой хрупкой  зарождающейся связи между двумя одинокими людьми в мире боли и будет моим катализатором. Живым, острым и незамутненным.

Я записала все детали на листок бумаги, вложила в него всю силу этого переживания, как меня учили. Это был не просто образ, а сконцентрированная эссенция благодарности, уважения и того не названного вслух чувства, которое по-прежнему грело меня изнутри.

Ровно в семь утра мы оба были в операционной. На столе лежали странные инструменты: не скальпели, а тонкие серебряные спицы, хрустальные линзы и небольшой резервуар, похожий на искусственное сердце, покрытое рунами. Доктор Дормер разместился на операционном столе: медсестра прикрыла его простыней, и я отметила, как он ужасающе бледен.

– Вы уверены? – спросил доктор Дормер, глядя в потолок.

– Нет, – честно ответила я. – Но я сделаю все, что смогу.

– Вы должны будете увидеть Тень, – произнес доктор Дормер знакомым тоном наставника. – Она выглядит, как черное пульсирующее образование в районе моего солнечного сплетения. От него расходятся нити ко всем основным энергетическим центрам. Ваша задача  найти центральное ядро, самую плотную точку. В нее вы должны будете мысленно поместить свой катализатор.

Он сделал паузу, собираясь с силами. Я почувствовала, как по позвоночнику течет капля пота, и в голове застучало предательское “Не справлюсь”.

– Представьте, что ввинчиваете в эту черноту светящийся клин, – продолжал доктор Дормер. – Я буду пытаться удерживать Тень от реакции, насколько хватит сил. Как только катализатор войдет в контакт, произойдет вспышка. Если теория верна, Тень инвертирует свою полярность. Если нет…

Он не договорил.

– Понятно, – сказала я, и вдруг ощутила странное спокойствие. Взяла одну из серебряных спиц. – Это?

– Это проводник. Поможет вам сфокусировать намерение. Держите в руке, направьте острие на ядро.

Спица была холодной и тяжелой.

– Закройте глаза, Лина, – приказал доктор Дормер. – Ищите.

Я закрыла глаза и отбросила страх – так далеко, как только могла.

И шагнула в энергетическое поле доктора Дормера.

Это было похоже на погружение в холодную мертвую воду. Его аура, обычно такая мощная и контролируемая, теперь была блеклой и разорванной. И в самом ее центре, там, где должна была быть жизненная сила, пульсировала тьма.

Тень. Вот ты, значит, какая.

Она была больше и уродливее, чем я могла представить. Это был клубок темных извивающихся щупалец, сотканных из отголосков тысячи болезней: здесь мерцала ледяная синева сердечного горя, там дымился багровый гнев, тут выступал серый камень подавленной ярости, там шевелились ядовито-зеленые нити зависти. Все это сбилось в живой дышащий узел ненависти и боли, который медленно, но верно высасывал свет и жизнь из доктора Дормера. От узла во все стороны расходились черные жилы.

И в центре этого клубка было маленькое и плотное, абсолютно черное ядро. Оно пульсировало, как второе сердце.

– Вижу ядро, – сказала я, стараясь говорить твердо.

– Катализатор, – едва слышно откликнулся доктор Дормер.

Я собрала в кулак все свое мужество и силу. Вспомнила взгляд доктора Дормера в тот момент, когда он делал мне операцию, его редкую улыбку и поймала тепло, которое разливалось по моей груди при этих воспоминаниях.

Сконцентрировала тепло и свет в кончике серебряной спицы, которую держала в руке, и начала мысленно вводить светящийся клин в черное ядро.

В тот же миг Тень среагировала. Она сжалась, а потом рванулась и задергалась, будто раненый зверь. Черные щупальца забились, пытаясь обвить светящуюся нить моего намерения и погасить ее.

По телу Дормера прошла судорога – он стиснул зубы, но не издал ни звука. Я чувствовала, как его воля сжимается вокруг Тени, сдерживая ее яростные порывы, чтобы дать мне шанс.

Мне было страшно до тошноты. Один сбой, одно неверное движение, и я убью единственного человека, способного меня спасти.

“Держись, – мысленно попросила я его. – Держись, пожалуйста, ради меня”.

А потом вложила в клин не только уважение и благодарность – все, что чувствовала, но боялась назвать. Трепет, когда доктор Дормер был рядом, тепло от его редких одобрений, боль от вида его страданий.

И желание видеть его живым, сильным и счастливым.

Светящийся клин вошел глубже. Черное ядро затрещало, и из него хлынул поток черной  липкой энергии – отчаяние, боль, усталость всех этих лет. Но мой клин не гас. Он сиял, как маленькое солнце в кромешной тьме.

И произошло то, чего я боялась и на что надеялась одновременно.

Ядро дрогнуло и начало менять цвет. С абсолютно черного оно стало темно-серым, потом пепельным. Щупальца, которые пытались задушить свет, замедлили движение, а затем начали светлеть, наполняясь мягким серебристым сиянием, как будто сама боль, накопленная за годы, очищалась и трансформировалась.

Все происходило медленно, мучительно медленно. Я чувствовала, как силы покидают и доктора Дормера, и меня, но по-прежнему ввинчивала свой свет, надежду и невысказанное чувство в самое сердце его тьмы.

И вдруг ядро лопнуло.

Из тьмы хлынула чистая золотистая энергия. Она потекла по темным жилам, превращая их в русла светящихся рек. Свет заполнял ауру доктора Дормера, вытесняя тени и заживляя разрывы.

Тело Дормера выгнулось, глаза широко открылись, и в них я наконец-то увидела глубокое всепоглощающее облегчение.

И упала на колени, выронив спицу. Силы окончательно покинули меня.

Не знаю, сколько я пролежала на полу, пока не услышала голос.

– Лина… – мое имя пробилось сквозь туман, и я хрипло спросила:

– Сработало?

Доктор Дормер взял меня за руки и потянул к себе. Я удивленно поняла, что мы стоим, держась друг за друга – стоим в центре операционной! Получилось!

– Сработало, – ответил доктор Дормер, и в его голосе прозвучала привычная ирония. – Вы меня вывернули, вычистили и зашили обратно. Как старую игрушку.

И мы стояли так в лучах утреннего солнца, которое наконец-то пробилось сквозь лондонский туман. Страх отступил, оставив после себя странную новую тишину.

Впереди была работа, пациенты и болезни. А доктор Дормер все еще держал меня за руки.

И я не торопилась их забирать.

Глава 8

Между мной и доктором Дормером теперь была стена – прозрачная, тонкая, но невероятно прочная.

Прошла неделя с той утренней операции в кабинете, но доктор Дормер будто отступил на сто шагов назад. Физически он восстанавливался на глазах: исчезла смертельная бледность, тени под глазами превратились в обычные следы усталости, походка вновь обрела стремительную уверенность. Но эмоционально он замерз, словно лорд Фэйргрэйв до нашей с ним операции.

Доктор Дормер был безупречно вежлив и предельно корректен, инструкции отдавал четко и без лишних слов. Его похвала, если и звучала, была сухой и профессиональной:

– Адекватно.

– Приемлемо.

– Правильно.

Он больше не называл меня по имени, не улыбался и не предлагал разделить трапезу. Теперь доктор Дормер приходил ровно к началу наших занятий или вызову к пациенту и исчезал сразу после, ссылаясь на бумаги или консультации в Комитете.

Сначала я думала, что он просто бережет силы и сосредотачивается на восстановлении. Но постепенно до меня стало доходить: ему было стыдно. Невыносимо, жгуче стыдно за ту слабость, которую я видела. За то, что я, его ученица, его ассистентка, проникла в самое святое святых – в его уязвимость. Доктор Дормер, который был оплотом контроля и силы, оказался беспомощным пациентом на собственном операционном столе. И врачом для него стала я – юная девушка, которая пока просто нахваталась верхушек и не изучила толком ни медицину, ни магию.

Это ранило его гордость, последнюю крепость, которую не смогла взять даже Тень. И теперь доктор Дормер отстраивал новые, еще более высокие стены, чтобы больше никогда не оказаться в таком положении.

Это ранило и меня – глупо, по-детски, но ранило. После той утренней близости, после того, как доктор Дормер держал меня за руки и смотрел в глаза, это ледяное отдаление было как удар хлыстом. Я ловила его редкие, непроизвольные взгляды, задумчивые и тяжелые, и видела в них не равнодушие, а сложную смесь благодарности, смущения и внутренней борьбы. Но стоило доктору Дормеру заметить, что я его поймала, как ставни захлопывались, и я снова видела перед собой только доктора Дормера из Комитета по Сверхъестественным Явлениям при Ее величестве.

Именно в таком напряженном молчании мы и встретили нашего нового пациента.

Его доставили глубокой ночью. Мужчина лет сорока, Джонатан Харт, бывший скрипач, а ныне учитель музыки в небольшой частной школе, вошел в приемный покой, держась за горло одной рукой, а другой – за плечо санитара. Его лицо было искажено не столько болью, сколько тихим  хроническим отчаянием.

– Говорить… тяжело, – прохрипел он, и его голос был похож на скрип ржавых петель. – И дышать… С каждым днем все хуже.

Доктор Дормер осмотрел его с холодной внимательностью. Он велел сделать рентгеновский снимок – новое, почти чудодейственное изобретение, которое в больнице использовали с осторожностью и только в особых случаях.

Когда стеклянную пластину с призрачным изображением принесли в кабинет, я замерла. На снимке, в районе щитовидного хряща, там, где у мужчин находится кадык, четко просматривалось затемнение. Оно имело странные волокнистые очертания, будто клубок спутанных нитей или корней.

– Узел, – без эмоций констатировал доктор Дормер, пристально вглядываясь в снимок. – Живая опухоль. Психосоматическое новообразование.

Он пригласил мистера Харта в кабинет для беседы. Тот сидел, сгорбившись, и временами непроизвольно поглаживал свою шею, будто пытаясь успокоить что-то внутри.

– Когда начались симптомы?

Джонатан Харт тяжело вздохнул, и этот вздох перешел в хрип.

– Год назад. Сначала просто першило, я думал, что это простуда. Потом голос стал садиться. Врачи говорили о перенапряжении, прописывали полоскания, молчание… Ничего не помогало. А полгода назад я… я отказался от места первого скрипача в городском оркестре. Когда у тебя жена и дети, то гастроли… и нестабильный доход. Словом, я теперь работаю учителем в школе.

Он говорил это без выражения, но в его глазах стояла такая глубокая непрожитая печаль, что у меня сжалось сердце.

– Учителем музыки? – спросила я тихо, забыв о своем решении помалкивать.

Доктор Дормер бросил на меня быстрый неодобрительный взгляд, но мужчина покачал головой.

– Уже нет… не смог. Кажется, струны издают не тот звук. Или это во мне все звучит не так.

– У вас в горле поселился Узел, мистер Харт, – сказал доктор Дормер, откладывая в сторону перо. – Это не раковая опухоль в обычном смысле, а физически воплощенная тоска. По музыке, которую вы не играете, и жизни, которую не прожили. Ваш нереализованный талант, непролитые слезы по утраченному – все это свернулось в клубок и начало физически прорастать в ваше тело. Оно вас в самом деле душит.

Лицо Джонатана Харта побледнело еще больше.

– Что делать? – прошептал он. – Вырезать?

– Нельзя просто вырезать, – со вздохом ответил доктор Дормер. – Это часть вашей души. Если удалить Узел, вы останетесь живы, но навсегда потеряете связь с той частью себя, которая умела творить и чувствовать музыку. Операция, которую требуется, называется экстракцией сущности. Мы должны отделить здоровую ткань от демонической и не уничтожить Узел, а пересадить его в специальный инкубатор.

– Инкубатор? – переспросил я, не в силах сдержать любопытство.

Доктор Дормер на этот раз не сделал мне замечания. Он открыл ящик стола и достал предмет, похожий на маленький кристаллический футляр размером с крупное куриное яйцо. Внутри что-то мягко мерцало.

– Это капсула-инкубатор. В нее помещают извлеченную сущность. После операции пациент должен дать энергии, заключенной в Узле, новый здоровый выход. Снова петь, играть, творить – и тогда Узел в капсуле постепенно рассасывается, превращаясь в чистую энергию, которая возвращается к пациенту. Если же пациент проигнорирует свое призвание, то Узел в капсуле засохнет и умрет, а с ним умрет и часть души пациента. Он выживет, но будет неполноценным.

В кабинете воцарилась тишина. Джонатан Харт смотрел на кристаллическую капсулу, будто на свое отражение в зеркале – пугающее и необходимое одновременно.

– Я попробую, – наконец выдавил он. – Да, давайте.

– Операция сложная и требует тонкого взаимодействия хирурга и помощника, – доктор Дормер бросил на меня короткий взгляд. – Мисс Рэвенкрофт будет видеть энергетическую структуру Узла и направлять мои действия. Вы готовы?

И мы оба кивнули.

8.2

Операционная была подготовлена особым образом. Свет приглушили, оставив только несколько направленных ламп. В воздухе витал слабый запах ладана и полыни для очищения пространства. Доктор Дормер, в стерильном халате и перчатках, выглядел как всегда, сосредоточенным и непроницаемым. Но я, стоя рядом и также готовясь, чувствовала исходящее от него напряжение, будто эта операция была для него испытанием.

Мистер Харт лежал на столе под легким наркозом. Его горло было обнажено. Доктор Дормер сделал небольшой аккуратный разрез. Крови почти не было.

– Теперь вы, мисс Рэвенкрофт, – сказал он, не глядя на меня. – Опишите что видите.

Я закрыла глаза и погрузилась в восприятие. Физическое горло отступило на второй план. Перед моим внутренним взором предстала энергетическая картина. Здоровые ткани светились ровным  приглушенным светом. А в центре, там, где на снимке было затемнение, пульсировало нечто иное.

Это и был Узел, который напоминал странный плод. Из центрального клубка тонких мерцающих сине-зеленых нитей исходили едва заметные отростки, похожие на зачаточные пальцы или корешки. На поверхности этого образования угадывались смутные черты – будто стиснутый рот и закрытые глаза. И от всего этого существа исходила тихая, непрерывная вибрация – звук несыгранной мелодии и эхо беззвучного плача.

– Я вижу его, – прошептала я. – Он похож на спящее дитя. Из него исходят нити, они вплетены в голосовые связки, в хрящ… Он плачет. Без звука.

– Где граница? – спросил доктор Дормер, его голос был жестким, как сталь. – Покажите мне, где заканчивается он и начинается здоровая ткань.

Это была самая сложная часть. Нити Узла были не грубыми захватчиками, а тончайшими паутинками, почти сросшимися с энергией самого Джонатана. Я должна была почувствовать разницу в вибрации: горькую ноту Узла и чистую, хотя и потускневшую, ноту собственной души пациента.

– Здесь… – я водила пальцем в воздухе над разрезом, не касаясь тела. – Линия идет волной… вот здесь глубже входит в связку. Осторожно, тут тончайшая нить уходит к гортанному нерву…

Доктор Дормер следовал за моими указаниями. В его руках был не скальпель, а нечто вроде  луча из сконцентрированного света, заключенного в хрустальный наконечник. Он двигал им с ювелирной, почти нечеловеческой точностью, рассекая не плоть, а энергетические связи. Там, где проходил луч, сине-зеленые нити Узла мягко отсвечивали и отделялись, не повреждая окружающие ткани.

Это была медленная кропотливая работа. В комнате стояла такая тишина, что я слышала собственное сердцебиение и тихий ровный гул прибора в руках Дормера.

И тогда Узел пошевелился.

Он словно вздохнул во сне. Зачаточные черты на его поверхности исказились, будто от боли. Из глазниц выдавились две крошечные капли энергии, похожие на светящиеся слезы. И я услышала – не ушами, а внутри себя – тихий, детский шепот, от которого похолодела кровь:

“…зачем ты бросил меня… я мог бы летать… я мог бы петь…”

Я ахнула и отшатнулась. Доктор Дормер вздрогнул, луч в его руке качнулся.

– Что? – резко спросил он.

– Он говорит, – прошептала я. – Шепчет. “Зачем ты бросил меня… я мог бы петь…”

Глаза доктора Дормера сощурились.

– Игнорируйте. Это не разум, а эхо его тоски. Сфокусируйтесь на границах. Сейчас самый критический момент – отделение ядра.

Я кивнула и снова погрузилась в наблюдение. Шепот стих, превратившись в едва слышный гул. Я повела взглядом к центру Узла, к тому самому плотному клубку, который был его сердцевиной.

– Ядро здесь. Оно связано тремя основными тяжами. Первый уходит вверх, к основанию языка. Второй оплетает левую связку, третий уходит глубже, к пищеводу.

Доктор Дормер работал. Луч его инструмента танцевал в такт моим словам. Один за другим тяжи теряли связь с телом пациента. Узел, лишаемый подпитки, начал слабо пульсировать, светиться тревожным, учащенным светом.

И вот, наконец, последняя связь была рассечена. Узел лежал в операционном поле, отделенный, но все еще живой – сине-зеленый, мерцающий клубок тоски.

– Капсулу, – скомандовал доктор Дормер.

Я подала ему кристаллический инкубатор. Крышка откинулась беззвучно, обнажив внутренность, выстланную серебристым бархатом. Доктор Дормер вооружился пинцетами, аккуратно поднял Узел и перенес его в капсулу.

Когда Узел коснулся сияющего ложа, он вздохнул – глубоко, как человек, попавший в чистую прохладную воду после долгой жары. Его черты расслабились, слезы перестали течь. Он свернулся клубком и замер, мягко пульсируя в такт замедлившемуся сердцебиению Джонатана Харта на столе.

Доктор Дормер закрыл крышку. Через прозрачные стенки было видно, как Узел плавает в серебристой субстанции, будто в амниотической жидкости.

– Готово, – произнес доктор, и в его голосе впервые за все время операции прозвучала тень чего-то, кроме концентрации. Усталость? Облегчение? – Теперь все зависит от него.

И он занялся закрытием физического разреза, а я стояла и смотрела на капсулу в его руках. Мне было жаль и Узел, и мистера Харта. И впервые я неожиданно остро поняла страшную поэзию этой работы: мы имели дело не с болезнями, а с искалеченными частями человеческих душ.

Когда все было закончено и пациента увезли в палату, мы остались вдвоем в опустевшей операционной. Доктор Дормер снял маску и перчатки, его лицо было осунувшимся, но спокойным. Он устало мыл руки у раковины, глядя на струю воды.

– Вы хорошо справились, – произнес наконец доктор Дормер, все так же не глядя на меня. – Ваше описание было точным. Шепот очень редкое проявление. Говорит о глубине и зрелости Узла.

После недели ледяного молчания эта сдержанная похвала прозвучала почти как комплимент.

– Спасибо, – тихо ответила я. – Он был очень живым. Почти как человек.

– Он и есть часть человека, – поправил доктор Дормер, вытирая руки. – Самая несчастная часть.

Он повернулся и, наконец, посмотрел на меня. Его серо-зеленые глаза были усталыми, но в них не было прежней отстраненности.

– Сегодня я полагался на вас полностью, – произнес он медленно, будто выговаривая трудные слова. – И вы не подвели. Даже когда он зашептал, вы не отступили.

– Вы же сказали  игнорировать, – пожала я плечами, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.

– Многие не могут, – сказал он просто. Потом вздохнул и дотронулся до переносицы. – Я неправильно себя вел. Простите.

Это было так неожиданно, что я на секунду онемела.

– Вам не за что извиняться, – наконец выдохнула я.

– Есть за что, – покачал головой доктор Дормер. – Я был слаб. Вы видели эту слабость. И вместо благодарности я отгородился от вас. Это глупо. И не по-джентельменски.

Он говорил это, глядя куда-то мимо меня, и я видела, как ему трудно. Как непривычно признавать свою человеческую негероическую сторону.

– Это же не слабость, – сказала я осторожно. – Вы были ранены в бою. А я была просто санитаром.

Доктор Дормер наконец встретился со мной взглядом, и в его глазах мелькнула искорка прежнего сухого юмора.

– “Просто санитаром”, который провел операцию по инверсии Тени с первого раза, по сомнительным чертежам полубезумного мистика. Не принижайте своих заслуг, мисс Рэвенкрофт. Это раздражает.

Наши взгляды встретились. В воздухе снова повисло напряжение.

– Я не буду, – прошептала я. – Если и вы перестанете принижать свои. Вы же сражались и победили. И теперь снова здесь, со мной…

Доктор Дормер опустил взгляд, старательно изучая узор на кафельном полу.

– Да, – согласился он наконец. – Здесь и, кажется, в долгу, который никогда не смогу вернуть.

– Никакого долга нет, – я сделала шаг ближе, не осознавая этого. – Мы ведь коллеги, правда? Друзья даже.

Во взгляде доктора Дормера теперь не было отстраненности –  только усталость, благодарность и что-то еще, от чего мое сердце сделало странный болезненный кульбит.

– Коллеги, – повторил он и кивнул. – Да, пожалуй, так это и называется.

Он взял капсулу с Узлом со столика. Сквозь кристалл все еще мерцал сине-зеленый свет.

– Пойдемте, – сказал доктор Дормер, и в его голосе снова появились знакомые командующие нотки. – Нужно отдать это мистеру Харту и объяснить, что делать дальше. А потом, думаю, нам обоим нужен настоящий отдых. Возможно, даже с чаем. Если, конечно, это не нарушает норм партнерства.

В его тоне звучала легкая, почти неуловимая насмешка над самим собой и над условностями, которые он так долго игнорировал, кроме тех случаев, когда дело касалось меня.

Я улыбнулась, чувствуя, как камень свалился с души.

– Чай это прекрасно, доктор Дормер.

– Кайл, – вдруг сказал он, уже отворяя дверь. – Меня зовут Кайл.

Доктор Дормер не обернулся, выходя в коридор, но я увидела, как напряглись его плечи, будто он ждал ответа.

Я стояла секунду, позволяя  имени отозваться внутри. Оно было неожиданно мягким для такого человека.

– Хорошо, Кайл, – тихо произнесла я в пустую операционную, прежде чем последовать за ним. – Спасибо.