Текст книги "Чужачка в замке Хранителя Севера (СИ)"

Автор книги: Лари Онова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 26. Откровенный разговор

Толпа начала редеть. Солдаты возвращались к своим постам, служанки, хихикая и обсуждая скандальную выходку леди Элинор, разбегались по своим делам. Я осталась стоять у фургона, всё ещё прижимая к груди зелёный муслин. Пальцы онемели, не то от мороза, не то от пережитого потрясения. Но ткань казалась тёплой – как кусочек лета, который можно было унести с собой.

Я хотела уйти, спрятаться, смыть с себя этот липкий осадок чужих взглядов и собственных несбыточных надежд.

Повернулась, но путь мне преградила высокая фигура в тёмных мехах.

Изабель.

Она стояла неподвижно, сложив руки в муфту, и смотрела на меня с тем особым выражением, в котором смешивались жалость и брезгливость. Так смотрят на щенка, который пытается перегрызть железную цепь.

– Кажется, ты забыла, кем являешься, дорогая, – её голос прозвучал тихо, но отчётливо, перекрывая звон бубенцов на сбруе мулов. – И где твоё место.

Я попыталась обойти её, но она сделала шаг в сторону, снова блокируя мне дорогу. Вокруг нас ещё сновали люди – торговцы сворачивали тюки, конюхи уводили лошадей, – но мы словно оказались в вакууме.

– Оставь меня, Изабель, – глухо попросила я.

– Хранитель Севера не для такой, как ты, Катарина, – продолжила она, будто не слыша меня. Её взгляд скользнул по ярко-зелёной ткани в моих руках, как по грязной тряпке. – Ты видела, как он смотрел на тебя? О, не обольщайся. Это не любовь. Это голод зверя, который видит свежее мясо. Но женится он на той, кто принесёт ему власть и золото. Кого выбрал ему император. На Элинор. А ты... ты лишь развлечение для глаз, пока зима не кончится.

Что-то оборвалось внутри меня. Весь страх, всё напряжение последних дней, боль от потери дома, всё это вспыхнуло в одну секунду ослепляющим пламенем. Я не обратила внимания на то, что Элинор Дугласу выбрал император. И на то, что зима на Севере почти постоянно. Эти нюансы ускользнули, утонули в зыбком болоте обиды.

– Замолчите! – выкрикнула я, и несколько проходящих мимо слуг испуганно обернулись. – Вы меряете всё только выгодой! Для вас люди – это кошельки с монетами, а чувства – товар на обмен!

– Я лишь говорю правду, которую ты не замечаешь или не хочешь замечать, – холодно парировала мачеха.

– Правду? – меня трясло. – Какую правду, Изабель? Что вы готовы стелиться перед кем угодно, лишь бы извлечь свою выгоду? Вы пустышка! Внутри вас ничего нет, кроме жадности и ледяного расчёта!

Я шагнула к ней, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слёзы.

– Вы хоть когда-нибудь любили отца? Или вы просто ждали, когда он умрёт, чтобы распорядиться остатками его состояния? Я помню ваши глаза на похоронах. Сухие. Стеклянные. Вы даже не плакали! Вы стояли у его гроба и думали, кому выгоднее продать его дочь! Вы чудовище, Изабель. Бесчувственное, алчное чудовище.

Я выдохнула эти слова ей в лицо, ожидая пощёчины, крика, ярости. Даже хотела, чтобы она ударила меня, это было бы честнее, чем её вечное ледяное спокойствие.

Но Изабель не шелохнулась. Лишь уголок её рта дрогнул в странной, горькой усмешке.

Она оценивающе опустила глаза на мой муслин и сложила пальцы на груди. И я заметила, что у неё на среднем пальце тонкий шрам, как от пореза краем бумаги. А на запястье – расшитая перчатка стянута чуть криво, что заметно, как торчит узелком нитка. Совершенство её облика трещало по швам.

Мачеха медленно вытащила руку из муфты и поправила у меня выбившийся локон. Я не отпрянула. Замерла в ожидании. Её движение это было таким усталым, что сердце кольнуло жалостью.

– Бесчувственная... – повторила она задумчиво, пробуя слово на вкус. – Ты ставишь мне это в вину, Катарина?

Она вдруг рассмеялась. Это был тихий, ломкий смех, похожий на хруст шагов на морозе. В нём не было веселья – только усталость.

– Ты права. Я не плакала на похоронах твоего отца. Пока ты рыдала, лёжа на полу, и рвала на себе платье, я договаривалась с кредиторами, которые уже стучали в двери. Пока ты упивалась своим горем, я искала способы, как нам не умереть с голоду в подворотне. Я продавала остатки былой роскоши не ради удовольствия, глупая девчонка, а чтобы удержаться на плаву.

Я опустила глаза на свои ноги. Слова застряли в горле.

– Ты называешь это алчностью, – Изабель подошла ближе, и я впервые увидела сеть мелких морщинок вокруг её глаз, которые она так тщательно скрывала пудрой. Сейчас на ярком зимнем солнце, она выглядела не злой королевой, а постаревшей, измученной женщиной. – А я называю это выживанием. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, мне нравится кланяться каждому, кто богаче и влиятельнее?

– Это не оправдание, – сказала я упрямо. – Вы могли любить отца. Хоть немного. Хоть чуть-чуть. Если не его, то хоть кого-то. Вы спрятались в панцирь изо льда. Но знаете что? Вы там одна. Вы не позволяете себе чувствовать, но никто не может почувствовать вас. Вместо сердца у вас счёты. Вместо памяти – список долгов. Это удобно. Это безопасно. Но невыносимо одиноко.

Она грустно улыбнулась и коснулась пальцем моей груди, прямо там, где под курткой билось сердце.

– Одиноко? – удивлённо переспросила она. – Да. Но одинокие живут дольше. Их некому предать, им не перед кем распахивать душу, чтобы потом её растоптали грязным сапогом. Ты сейчас горишь, Катарина. От тепла хорошо. До тех пор, пока пламя не убьёт тебя. У меня вместо огня лёд. Он не даёт жару сжечь мою душу.

Её голос стал совсем тихим, почти шёпотом, но в морозном воздухе каждое слово звучало как откровение. Да это и было откровением. Я никогда не знала такую мачеху. Злую, алчную, беспринципную видела каждый день. А одинокую, уязвимую – первый раз.

– Моё сердце не разбито, дорогая падчерица. Знаешь почему? Потому что оно ледяное. Я сама заморозила его давным-давно. Сквозь ледяной панцирь не проникает боль. Когда умер твой отец... – её голос на мгновение прервался, и я увидела, как в её глазах мелькнуло что-то живое, мучительное, но тут же погасло, скрытое привычной маской. – Когда он умер, мне было так больно, что я могла бы лечь в гроб рядом с ним. Но я выбрала не чувствовать. Я выбрала стать камнем. Чтобы вытащить нас. Чтобы вытащить тебя.

– Вытащить меня, продав Кребу? – Зло спросила я.

– Пусть Кребу, – не смущаясь ответила Изабель, – но он хотя бы богат и до сих пор хочет тебя. К твоей красоте да чуточку женской изворотливости и ты могла бы вертеть им, как захочешь.

Она отдёрнула руку, словно обожглась о моё тепло.

– Так что можешь презирать меня. Можешь считать меня чудовищем. Но когда Дуглас МакКейни разобьёт твоё глупое, горячее сердце, когда ты будешь выть от боли, вспомни мои слова. Ледяное сердце не болит. И иногда это единственный способ уцелеть.

Она смотрела на меня долго. Потом медленно подняла руку и поправила мне шаль у горла. Бережным, почти материнским жестом. Я не успела отшатнуться, да и не захотела. Её пальцы были холодными; от них мурашки побежали по коже.

– Завяжи покрепче, – тихо проговорила Изабель, не глядя в глаза. – На ветру просто простужаются. – И тем же ровным тоном добавила: – Зелёный цвет быстро выгорает. Береги платье, когда сошьёшь.

Изабель запахнулась в меха плотнее, словно ей вдруг стало невыносимо холодно, и, не оглядываясь, пошла к дверям замка. Её спина была прямой, как струна. Идеальная осанка леди, которая не имеет права согнуться под тяжестью ноши.

Она ушла. Я осталась стоять у прилавка среди игл, котлов и бубенчиков, с зелёным муслином в руках. И вдруг поняла: мне жаль её. Жаль женщину, которая сама себе не позволяет чувствовать, лишь только потому, что когда-то чувства стоили слишком дорого. И это знание не отменяло боли от её слов, не делало меня к ней ближе, но превращало мой гнев в другое, более тяжёлое и горькое чувство. В жалость, смешанную с тем самым страхом, о котором она говорила.

Ветер трепал край зелёного муслина, но радость от подарка исчезла.

Мачеха заплатила за свою неуязвимость самую страшную цену – она убила в себе всё живое, чтобы просто продолжать дышать. И от мысли, что однажды мне, возможно, придётся сделать тот же выбор, мне стало по-настоящему страшно.

Глава 27. Истинные намерения

Дуглас сидел в своём кабинете, невидящим взглядом уставившись в камин. Огонь пожирал поленья с тем же жадным треском, с каким ревность пожирала его изнутри.

Перед глазами всё ещё стояла эта картина: Катарина, прижимающая к груди дешёвый зелёный муслин, и Джереми, сияющий, как начищенный медяк.

И этот прокля́тый поцелуй Элинор, который был не проявлением любви, а печатью собственности. Меткой территории. Дуглас не переносил такого, но ответить не мог. Не в его власти.

Император связал их судьбы, позаботившись, чтобы у Северных Земель наконец-то появился наследник.

Я, спрятавшись за колонной, наблюдала за его кабинетом, борясь с желанием войти и объясниться. Понимала, что это не правильно. Вот так тайком наблюдать за ним, но ничего не могла с собой поделать.

Со своего наблюдательного пункта я увидела, как мачеха уверенно шла к кабинету Хранителя. Что ей от него надо?

Она без стука распахнула дверь и вплыла туда с видом хозяйки положения.

Она была безупречна даже здесь: тяжёлый бархат платья, высокая причёска, ни единого волоска не выбилось. Только глаза, холодные и расчётливые, выдавали её гнев.

– Дуглас, – голос Изабель прозвучал как удар хлыста. – Нам нужно поговорить.

Я прокралась ближе, прижалась к стене в коридоре. Сквозь приоткрытую дверь был виден край стола, рука Дугласа с пером, замершая на полуслове.

Дуглас даже не встал. Он медленно перевёл взгляд с огня на мачеху Катарины.

– Я не помню, чтобы приглашал вас, леди Вилларс.

– А я не помню, чтобы давала согласие на заточение, милорд, – парировала она, подходя к столу. Она оперлась руками о столешницу, нависая над ним, словно коршун. – Довольно игр, Дуглас. Мы уезжаем. Завтра же.

– Дороги размыты, а перевалы завалены снегом, – лениво отозвался он, взяв в руки перо и делая вид, что просматривает какие-то бумаги. – Я не могу рисковать безопасностью своих... гостей.

– Гостей? – Изабель рассмеялась, и этот звук был похож на звон бьющегося стекла. – Вы держите нас здесь как заложников. Но если мне плевать на ваши мотивы, то в отношении Катарины я такого не потерплю.

Дуглас резко отбросил перо. Чернила брызнули на пергамент чёрными кляксами.

– Вы говорите о заботе? Вы? Женщина, которая превратила жизнь падчерицы в ад?

– Я говорю о правах! – Изабель ударила ладонью по столу. – Я Изабель Вилларс, вдова её отца и её законный опекун. Пока Катарина не выйдет замуж и не перейдёт под покровительство супруга, она принадлежит мне. Я отвечаю за неё перед законом и перед Богом. И я требую, чтобы вы прекратили этот фарс.

Дуглас поднялся. Он был огромен в этом полумраке, и его тень накрыла Изабель, но она даже не вздрогнула.

– Катарина останется в Блекхолде столько, сколько я посчитаю нужным для её защиты. И это тоже по просьбе её отца

Мачеха лишь презрительно хмыкнула, понимая, что Хранитель ничем не докажет, что её муж лорд Вилларс просил защитить дочь от неё.

– Защиты от кого? От разбойников? Или от вас самих? – Изабель сузила глаза. – Посмотрите правде в глаза, милорд. Вы неженатый мужчина. Ваш замок полон солдат и грубых мужланов. Нахождение здесь незамужней девицы без надлежащего присмотра, без семьи – это скандал.

– Вы здесь, – процедил Дуглас. – Вы её семья.

– Я не собираюсь вечно сидеть в этой ледяной дыре и играть роль дуэньи, пока вы тешите своё самолюбие! – выплюнула она. – У меня есть своя жизнь, Дуглас. В отличие от вас, я не замуровала себя в камне.

Она выпрямилась, поправляя манжеты с нарочитым спокойствием.

– Незамужняя девушка из хорошей семьи не может жить где попало. У неё есть имя, репутация...

– Которую вы так заботливо оберегали, выгнав её из дома? – голос Дугласа стал тише, но от этого только опаснее.

Тишина. Долгая, вязкая, полная яда.

– Я не выгоняла её, – процедила Изабель. – Девочка сбежала. Глупая, упрямая девчонка, которая не понимает, что для неё лучше. Но я готова простить. Более того, дома её ждёт жених. Достойная партия. Лорд Креб, на хорошем счету у императора, и его земли граничат с нашими. Состоятельный, уважаемый...

– Старый, – вставил Дуглас.

– Опытный. И готовый не обращать внимания на... подмоченную репутацию невесты.

– Какую ещё скомпрометированную репутацию?

– Ту самую, которую она получит. Нет, уже получила! Живя в замке, полном мужчин, без родственницы, без компаньонки. Ты думаешь, люди не говорят? Думаешь, не судачат о том, что юная девушка живёт в Блекхолде?

– В Блекхолде также живёт моя невеста.

– Вот именно, что твоя невеста. Элинор живёт со своими служанками и компаньонкой. У неё есть защита. А у Катарины? Кто защитит её доброе имя? Ты? – Изабель фыркнула, ядовито улыбнувшись. – И что скажут люди? Что лорд Блекхолд завёл себе содержанку из благородных? Вы губите её репутацию с каждым днём, что она проводит под этой крышей. Кто возьмёт её замуж после того, как она прожила зиму в замке холостяка, пока его невеста, леди Элинор, была лишь ширмой?

Упоминание Элинор ударило по нему, как хлыст.

– Вы не смеете...

– Смею! – перебила она. – У вас скоро свадьба, Дуглас. Настоящая, с алтарём и священником. Вы свяжете свою жизнь с Элинор Маккензи. Так скажите мне, ради всего святого, зачем вы держите здесь мою падчерицу? Чтобы тешить своё эго? Чтобы смотреть, как она чахнет? Или вы планируете сделать её своей любовницей после свадьбы?

Дуглас шагнул к ней, его лицо исказилось от ярости.

– Замолчите.

– Нет, это вы послушайте! – Изабель не отступила. В её голосе зазвенела сталь. – Вы можете быть хозяином этих стен, можете командовать армией, но вы не властны над законами приличия. Если вы не отпустите её со мной, к весне она станет изгоем. Падшей женщиной, на которую никто не взглянет.

Она сделала паузу, позволяя своим словам впитаться.

– Что скажет твоя жена, когда узнает, что в её доме живёт молодая, неглупая, и, будем откровенны, недурная собой девушка? Которая ведёт твои счета, имеет доступ к твоим бумагам, сидит с тобой допоздна в кабинете?

– Довольно!

Удар кулака по столу был такой силы, что звякнула чернильница. Я вздрогнула, прижалась спиной к холодной стене.

– Я сказал – довольно. Катарина под моей защитой. В моём доме. И останется здесь столько, сколько пожелает.

– Под твоей защитой? – голос Изабель стал ядовито-сладким. – И что это за защита такая, Дуглас? Что ты можешь ей предложить? Крышу над головой – да. Работу – да. А дальше? Ты женишься, твоя жена выгонит её в первый же день. И куда она пойдёт? С подмоченной репутацией, без приданого, без покровителей?

– Это не ваша забота.

– Это именно моя забота! Я отвечаю за неё перед законом. Перед памятью её отца. Перед Богом, наконец! И я не позволю ей погубить себя из-за... из-за чего, Дуглас? Из-за твоей прихоти? Из-за того, что тебе удобно иметь под рукой грамотного счетовода?

– Вы не заберёте её. Потому что я поклялся её отцу, что буду защищать её. От вас.

Изабель презрительно фыркнула.

– Заберу. И ты мне не помешаешь. Она моя падчерица, я её опекун, закон на моей стороне. Можешь проверить, если не веришь. И раз уж я по счастливой случайности её здесь встретила, то не уеду без неё. Лорд Креб ждёт. Свадьба через месяц. Всё уже решено.

– Катарина не выйдет за вашего Креба, – голос Дугласа звучал грухо.

– Это не тебе решать! – голос Изабель сорвался на крик. – Ты не её отец, не брат, не муж! Ты никто ей! Никто, понимаешь?

Снова тишина. Но другая – звенящая, как струна перед тем, как лопнуть.

– Выйдите, – сказал Дуглас. Тихо. Страшно. – Выйдите из моего кабинета. Сейчас же.

– Я уйду. Но вернусь. С бумагами, с людьми императора, если потребуется. И заберу то, что принадлежит мне по праву. У тебя два дня, Дуглас. Два дня, чтобы попрощаться с твоей... экономкой. А потом она едет со мной. Хочет она того или нет.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Только ветер выл в трубе, да трещали поленья. Дуглас стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Он ненавидел эту женщину. Ненавидел каждое её слово. Но ещё больше он ненавидел то, что она была права.

Каждый день в Блекхолде приближал Катарину к пропасти. И он, в своём эгоистичном желании видеть её, дышать с ней одним воздухом, сам подталкивал её к краю.

Изабель увидела, что удар достиг цели. Она разгладила складку на юбке и направилась к двери. У порога она обернулась.

– Торговец уезжает послезавтра. Мы поедем с его караваном. Прикажите подготовить лошадей, милорд. И если у вас осталась хоть капля чести... не мешайте нам.

Стук каблуков. Шорох юбок. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену, и Изабель вышла. Бледное лицо, губы поджаты в тонкую линию. Она прошла мимо меня, оставляя за собой запах лаванды и холода, не заметив или сделав вид, что не заметила.

Дверь за ней с шумом закрылась, оставив Дугласа в одиночестве.

Он с размаху ударил кулаком по столу. Дерево жалобно треснуло, чернильница опрокинулась, и чёрная лужа медленно поползла по бумагам, похожая на расползающуюся тьму в его душе.

Я осталась стоять в коридоре, прижавшись спиной к камням. Ноги не держали. В ушах звенело.

Лорд Креб. Свадьба. Месяц.

Два дня.

Из кабинета донёсся звук. Глухой, страшный. Будто что-то тяжёлое ударилось о стену. Потом ещё раз. И ещё.

Я закрыла лицо руками и сползла по стене на пол.

Глава 28. Уроки в саду

Слова Изабель, подслушанные мною у дверей кабинета, жгли изнутри, как раскалённые угли. “Мы уезжаем. Завтра же”. Эта фраза пульсировала в висках, мешая спать, есть и дышать.

Я пыталась работать, но цифры расплывались перед глазами, превращаясь в чёрных муравьёв. Пыталась есть, но кусок застревал в горле. Пыталась спать, но стоило закрыть глаза, как я видела лицо лорда Креба – расплывчатое, с мокрыми губами, тянущееся ко мне через туман кошмара.

Я носила этот секрет в себе, как камень за пазухой, не смея поделиться им ни с кем.

Ни Джереми – его сердце будет разбито. Ни... ни Дугласу. Особенно не Дугласу. Потому что тогда пришлось бы признаться, что я подслушивала. И видеть в его глазах... что? Жалость? Безразличие? Или то страшное, глухое отчаяние, которое я слышала в звуке разбивающихся о стену вещей?

Чтобы не сойти с ума от тревоги, я сбежала в старый зимний сад. Снег здесь лежал нетронутыми шапками на стриженых тисовых кустах, а дорожки были расчищены лишь узкими тропками.

Джереми нашёл меня там через полчаса. Он, казалось, всегда чувствовал, где я, словно у него был невидимый компас, настроенный на моё настроение.

– Ты выглядишь так, будто собираешься сразиться с драконом, Кат, – заметил он, прислонившись плечом к обледенелой статуе какой-то нимфы. – Только вот меча у тебя нет.

– Драконы здесь не водятся, – слабо улыбнулась я, радуясь его появлению. С ним было легко. С ним я могла на минуту забыть, что моё время в Блекхолде истекает. – Только призраки и сквозняки.

– От сквозняков спасает шерсть, а от призраков – молитва, – хмыкнул он, отклеиваясь от статуи. – А вот от людей… Знаешь, я подумал, тебе не помешает научиться защищать себя. Времена нынче неспокойные. Торговцы, солдаты, бродяги…

Он вытащил из-за пояса небольшой кинжал в простых кожаных ножнах.

– Это не боевой меч, конечно, но для дамы в самый раз.

– Ты хочешь, чтобы я размахивала ножом? – я рассмеялась, и этот звук показался странным в тишине сада. – Джейми, я скорее порежусь сама, чем напугаю разбойника.

– Не порежешься, если будешь слушать меня. Иди сюда.

Он вложил рукоять мне в ладонь. Дерево было тёплым от его тела.

– Нет, не так. Ты держишь его как половник, – фыркнул он. – Ты же не суп мешать собралась. Вот так надо. Не сжимай слишком сильно. Кинжал – это продолжение руки.

Джереми встал сзади, поправил мой захват. Его прикосновения были легкими, осторожными, почти братскими, но в них сквозила и робкая нежность. Я фыркнула. Напряжение чуть отпустило.

– Теперь стойка. Ноги на ширине плеч. Нет, не так... – Он обошёл вокруг, критически меня оглядывая. – Ты стоишь как танцовщица, а не как боец.

– Может, потому, что я и есть не боец?

– Была. Теперь будешь грозой всех негодяев Блекхолда. – Он подмигнул. – Согни колени. Вес на переднюю ногу. Во-от так.

Следующий час был наполнен смехом, неловкими движениями и бесконечными “нет, не так”. Джереми показывал простые выпады и блоки, а я пыталась повторить, постоянно путая право и лево, забывая, как держать кинжал, спотыкаясь о собственные ноги.

– Страшная женщина! – хохотал он, когда я, раскрасневшаяся, чуть не зацепила ветку куста. – Берегись, Блекхолд! Леди Катарина вышла на тропу войны!

– Эй! Перестань паясничать! – я ткнула его рукоятью в бок. – Я стараюсь!

– Знаю. И у тебя почти получается. Смотри – выпад делается от бедра, вот так... – Он снова встал сзади, положил руку на мою талию, направляя движение. – Чувствуешь? Сила идёт отсюда, а не от плеча.

Его дыхание щекотало мне ухо. Рука на талии была уверенной, но осторожной – как будто он держал что-то хрупкое. Я покраснела, рада, что он не видел моего лица.

– А теперь поворот. Если противник справа...

Это было похоже на нелепый, весёлый, согревающий танец. Джереми обхватил меня за плечи, показывая, как нужно блокировать удар, и мы оба поскользнулись на льду, едва не рухнув в сугроб. Он удержал меня, прижав к себе, и мы замерли, тяжело дыша, смеясь, глядя друг другу в глаза. В этот момент мир казался простым и безопасным.

– Что здесь происходит? – Голос Дугласа прорезал морозный воздух, как удар хлыста.

Мы вздрогнули и неловко отскочили друг от друга.

Дуглас стоял на краю дорожки. Чёрный плащ развевался на ветру, делая его похожим на огромную хищную птицу. Он смотрел на нас с выражением ледяного презрения. На руку Джереми, на моей талии, на наши раскрасневшиеся лица. И смех застрял у меня в горле.

– Милорд, – Джереми тут же отпустил меня, выпрямляясь, но улыбка ещё не совсем сошла с его лица. – Я просто показывал леди Катарине, как нужно защищать себя.

– Неправильно. – Дуглас шагнул вперёд. – Всё неправильно. Ты учишь её махать железкой, а не защищаться.

Он шагнул вперёд, и снег жалобно скрипнул под его тяжёлыми сапогами. Подойдя вплотную, он даже не взглянул на меня, его глаза буравили Джереми.

– Твой хват расхлябан. Твоя стойка открывает корпус. Если бы на моём месте был враг, вы оба уже истекали бы кровью, пока хихикали.

– Но это просто игра… – начал Джереми.

– Отойди, – Дуглас не попросил. Он приказал.

И прежде чем Джереми успел среагировать, он одним движением оттолкнул Джереми в сторону. Не грубо, но властно, как отодвигают помеху с дороги. Джереми пошатнулся, и в глазах его вспыхнул гнев, но он промолчал.

Дуглас повернулся ко мне.

Вблизи он казался ещё выше, ещё опаснее. От него пахло кожей, холодом и той самой, едва уловимой опасностью, которая заставляла сердце биться где-то в горле.

– Руку, – приказал он и не стал ждать, пока я подчинюсь.

Его пальцы, жёсткие и горячие, сомкнулись на моём запястье. Это было не осторожное касание Джереми. Это был властный, собственнический захват.

– Дай сюда. – Дуглас протянул руку, и я, как во сне, вложила в неё кинжал. Он взвесил его на ладони, проверил баланс. – Женский кинжал. Лёгкий. Хороший выбор. Но держишь ты его как веер.

Он встал позади меня. Ближе, чем стоял Джереми. Намного ближе. Его грудь коснулась моей спины, и меня словно ударило током. Я перестала дышать.

Я чувствовала жар его тела, запах кожи и стали, ту особенную, опасную энергию, которая всегда окружала его, как невидимый доспех.

– Рука вот так. – Его пальцы накрыли мои, поправляя захват. Прикосновение было уверенным, почти жёстким, но кожа горела там, где он касался. – Запястье прямое. Всегда. Сломанное запястье – проигранный бой.

Его голос звучал у самого уха Низкий, хриплый, сосредоточенный. Дыхание касалось моей шеи, и по спине побежали мурашки.

– Теперь стойка. Забудь всё, что он тебе показывал. – Прошептал он мне прямо в ухо, и его дыхание обожгло кожу. Другая его рука легла на мою талию разворачивая. – Боком к противнику. Кинжал у бедра, не выставляй вперёд.

Он двигал мною, как куклой, но в этом не было пренебрежения. В этом была пугающая, интимная точность. Каждое его движение отзывалось во мне дрожью.

Я не могла дышать. Не могла думать. Всё тело превратилось в один оголённый нерв, реагирующий на каждое его движение, каждое прикосновение.

– Выпад делается так. – Его рука направила мою в быстром, точном движении. – Видишь? Не размах. Точность. В бою у тебя не будет времени на красивые жесты.

Кинжал рассёк воздух с тихим свистом. Движение было таким естественным, таким правильным, будто моё тело всегда знало, как это делать. Просто ждало, пока кто-то покажет.

– Теперь защита. Если схватят за руку... – Он обхватил моё запястье, крепко, но не больно. – Поворот корпуса, локоть вверх, кинжал меняет угол. Попробуй.

Я попробовала. Неловко, неуверенно. Он направлял каждое движение, и я чувствовала себя марионеткой в руках кукловода – если бы марионетки могли гореть от прикосновения ниточек.

– Лучше. Ещё раз.

Его рука на моей талии сжалась чуть сильнее, притягивая меня ещё ближе к себе. Теперь между нами не осталось и дюйма пространства. Я чувствовала каждый удар его сердца, бившегося в унисон с моим – гулко, тяжело, быстро.

– Достаточно.

Мы замерли в этой позе. Я с вытянутой рукой, зажатая в стальном кольце его объятий. Он нависающий надо мной, окутывающий меня своим запахом, своей силой, своей тьмой.

Вокруг был зимний сад, где-то в стороне стоял растерянный Джереми, но для меня они перестали существовать. Был только Дуглас. Только его рука на моём животе. Только его подбородок, почти касающийся моего виска.

Это длилось всего мгновение, но оно показалось мне вечностью. В этом молчании было сказано больше, чем во всех наших разговорах. Я чувствовала его желание – такое же острое, как лезвие в моей руке. И я знала, что он чувствует мою дрожь.

Вдруг он резко разжал пальцы и сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. Холод ударил в спину, когда он отступил. Словно с меня содрали кожу.

Его лицо снова стало непроницаемой маской, но в глазах полыхал тёмный, неукротимый огонь, который он тщетно пытался скрыть.

Он посмотрел на нас – на меня, всё ещё сжимающую кинжал побелевшими пальцами, и на Джереми, который наблюдал за этой сценой с выражением мучительного понимания.

Дуглас открыл рот, словно хотел что-то сказать, но передумал. Желваки на его скулах дрогнули. Он резко развернулся, взметнув полы плаща, и зашагал прочь по заснеженной аллее. Быстро. Не оглядываясь.

Словно бежал от того, что только что произошло.

– Если собираешься учить, учи правильно, – бросил он через плечо Джереми. – Или не учи вообще.

И ушёл, оставив нас стоять в оглушённой тишине.

Джереми первым пришёл в себя.

– Что это было? – в его голосе звучала смесь гнева и растерянности.

Я осталась стоять посреди сада, чувствуя, как кинжал медленно остывает в руке, а сердце продолжает бешено колотиться о ребра, пытаясь догнать его удаляющиеся шаги.

Посмотрела на кинжал в своей руке. На том месте, где его касались пальцы Дугласа, металл казался всё ещё тёплым.

– Не знаю, – прошептала я. – Не знаю.

Но это была ложь. Я знала. И от этого знания было страшнее, чем от всех кинжалов мира.