Текст книги "Его случайная проблема (СИ)"

Автор книги: Лана Нежная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25. Вадим

Рыдает она, а больно мне. Не абстрактно, как в дурацких фильмах, а вполне конкретно: где-то под ложечкой тянет, челюсть сводит, пальцы нехорошо дрожат, хотя внешне я держусь как каменная стена. Закончилось. Всё. Раз, и как отрезало. Всех разом, как и обещал Лёха. Не спрашиваю, как именно. Лучше не знать.

Мы сидим на полу в прихожей уже, наверное, с час. Кафель холодный, сквозь джинсы пробивается насквозь. Она уткнулась мне в плечо, плечи ходуном, дыхание рваное, сопливое. Я не шевелюсь. Боюсь, что если дрогну, она снова сорвётся. Руки лежат на её спине неловко. Вот так-то, защитник хренов. Сидит на полу, обнимает девчонку, а сам думает, как бы не сдохнуть от того, что у неё слёзы горячие сквозь водолазку жгут.

Потихоньку всхлипы стихают. Остаётся только тяжёлое, уставшее дыхание. Она не отпускает. Цепляется тонкими пальцами в мою куртку, будто я последний плот в океане. Костяшки белые. Я аккуратно накрываю её ладонь своей, чуть сжимаю. Она не поднимает голову, но пальцы расслабляются.

– Вита, давай потихоньку, – говорю. Голос хриплый, приходится прочищать. – Встаём. Пойдём, уложу тебя. Полежишь. Может, поспишь. Тебе отдохнуть надо. После всего.

Она кивает, не поднимая глаз. Поднимаю её легко, как ребёнка. Она сейчас весит не больше шлема, честное слово. Веду в зал. В спальню не поведу. Там ещё следы от чужих мужиков. Пусть полежит тут, на диване.

Укладываю. Накрываю пледом. Края заправляю под бок. Руки дрожат. Смешно.

– Воды?

– Таблетку от головы можно? – шепчет. Голос стеклянный.

– Сейчас.

На кухне открываю аптечку. Цитрамон, блистер наполовину пустой, стакан, вода из фильтра. Возвращаюсь. Она уже прикрыла глаза, но не спит. Ресницы мокрые, слиплись. Подаю стакан, таблетку. Пальцы наши на секунду соприкасаются. Её ледяные. Мои горячие. Она глотает, делает глоток воды, закрывает глаза.

– Спасибо.

– Отдыхай. Лучше поспи.

Закрываю двери.

Иду наводить порядки. В её комнате, как ни странно, чисто. Натоптали они только в коридоре. Беру ведро, тряпку, средство с запахом хвои и химии. Мою руками. На коленях. Чтобы не шуметь. Тихо. Аккуратно. Как собираю карбюратор. Выверяю каждое движение. Пока тру, понимаю, что просто оттягиваю время. Чем дольше тру, тем дольше не придётся думать, что дальше.

Звоню Андрюхе. Берёт с третьего гудка. Рассказываю про наши приключения.

– Вы как в кино каком-то, ей-богу, – говорит он, выдохнув. – Хорошо, что всё закончилось. Завтра вас ждать?

– Меня жди. Её… даже не знаю. Позвоню, если что изменится.

– Давай. Позаботься о малой. Привет передавай.

– Передам.

Кладу. Сижу минуту. Потом набираю Лёху. Гудки короткие. Берёт быстро, на фоне гул, чьи-то голоса, бормотание рации.

– У вас всё норм, новобрачные? – бросает он, не здороваясь.

– Да. Твоими стараниями, спасибо. А ты как?

– Норм. Как лошадь на цыганской свадьбе: вся голова в цветах, а жопа в мыле. И сейчас прям очень некогда.

– Спасибо, Лёх. Я твой должник. По гроб жизни обязан.

– За правое дело старался, не за что. Давай, Вадим. На связи.

Короткий гудок. Я кладу телефон на стол.

Сижу на кухне. Кофемашина шипит, как змея. Наливаю эспрессо. Горький, обжигающий. Пью, не чувствуя вкуса.

И что теперь?

Проблемы её решены. Филоненко убран. Мачеха тоже. Угрозы нет. Я больше не нужен. Отпускать её домой? В родной дом, где теперь пусто? В тот бизнес, где она не понимает ни черта?

А как же я? Как я буду без неё?

Как салон?

Мы же байк доделать должны. Вместе.

Эгоист...

Ей сейчас дела принимать. Вникать в бизнес отца. И здоровьем заняться. Психологическим в первую очередь. А я тут со своим «а как же я». Жил без неё тридцать один год, и дальше проживу. В салоне затишье, замену найду спокойно. А байк… он ей, может, и не нужен. Она теперь себе любой может выбрать. Любой цвет, любой мотор, любой статус.

Плохо. Грудь словно в тиски зажали.

Нужно отпустить.

Развод оформлять.

Зря расписывались, получается. Жена на день.

Обедать нет ни желания, ни сил. Желудок сжался в кулак. Вита спит. Организм её, по ходу, в ахуе с сегодняшнего дня. Просто вырубился.

Заваливаюсь на кровать в своей комнате. Закрываю глаза. Темнота. Тишина. Засыпаю, как отключили рубильник.

Просыпаюсь от звуков на кухне. Негромких. Открываю глаза. На часах без двадцати шесть. В окно лезет вечерний свет, пыльный, оранжевый. Пахнет чесноком, томатами и чем-то травянистым. Базилик?

Встаю. Спина хрустит. Иду проверять.

Там Вита. Стоит у плиты. Режет помидоры. Быстро. Ловко. Плечи всё ещё чуть втянуты, будто ждёт удара, но руки работают на автомате. Домашний инстинкт, или просто попытка вернуть себе контроль над пространством.

– Вита, ты чего встала? – спрашиваю, опираясь о косяк. – Как ты?

– Я в порядке, – не оборачиваясь. Голос тише, но уже не стеклянный. – Ужин готовлю. Ты голодный?

– Да не очень.

– А я голодная. Через полчаса будет готово.

Сажусь за стол. Наблюдаю, как она варит пасту. Бросает спагетти в кипяток, мешает, откидывает. Знакомые движения. Будто она всегда тут стояла.

Буду теперь опять херовой едой питаться. Уже привык к её борщам, к запечённой курице с корочкой, к заботе.

Эгоист хренов.

Едим молча. Паста идеальная. Слишком. Она старается. Я ем, киваю, говорю «вкусно», хотя ком в горле не даёт нормально глотать. Она улыбается краешком губ.

После ужина завариваю чай. Чёрный, крепкий. Сахар не кладу. Садимся друг напротив друга. Пар поднимается, кружится, тает. Решаю, что пора. Не вижу смысла тянуть резину. Чем дольше жду, тем больше врастаю.

– Вита… – начинаю. Голос предательски садится. Кашляю. – Тебе теперь ничего не угрожает.

Она поднимает глаза. Смотрит прямо. Не мигает.

– Прогоняешь меня?

– Нет. – Отвожу взгляд на чашку. – Но тебе, наверное, нужно возвращаться. Там же бизнес. Филоненко взяли, кто там вместо него? Всё же рухнет, если без присмотра.

– Я там ничем не помогу, – тихо говорит. – Я вообще не в курсе дел отца.

– Значит, нужно разобраться. Может, управляющие есть? Помощники? Замы?

– Может, и есть. Не знаю. – Растерянно теребит край футболки. – Вадим, может… мне продать всё? Я не хочу в этом разбираться. Мне это не интересно. И я не потяну. И ты мне обещал. Оформить у себя, как только проблему решим. Я хочу остаться. Хочу продавать байки.

– Вит…

– Ты мне обещал, Вадим.

– Давай так, – говорю, подбирая слова, как подбираю болты в темноте. – Тебе нужно разобраться с наследством. Продать, или найти управляющего, или… я проконсультируюсь. У меня есть знакомый, бизнесмен. Может, решение подскажет. Потом… потом нужно проработать всё, что с тобой произошло. С нормальным специалистом. У меня есть контакт. Сестра работает с ним до сих пор. Помогает.

– Ты думаешь, я не в себе? – в голосе звенит ледок. Обида. Страх.

– Нет. – Наклоняюсь вперёд, ловлю её взгляд. – Я думаю, что то, что с тобой произошло… это пиздец. По-другому не скажешь. Не каждый мужик такое вывез. А ты девочка. Тебе не нужно тащить это дальше.

Она опускает глаза. Кивает. Медленно.

– Можно я до дня рождения останусь тут? – шепчет. – Пожалуйста.

Хочется сказать: останься насовсем. Забери ключи, наведи уют, разложи свои вещи, забери мою жизнь целиком. Но это неправильно. Ей нужно время. Ей нужно понять, что она хочет. А не цепляться за меня как за спасательный круг.

– Можно, – говорю. Два слога. Тяжёлые, как свинец.

– Спасибо.

Пока она убирает со стола, моет чашки под тихий шум воды, я беру телефон. Набираю Маркова. Алексей Михайлович. Человек, который умеет распутывать узлы, не разрывая нитей.

– Алексей Михайлович, очень помощь нужна. Проконсультируйте или направьте к кому.

– Что у тебя там, Вадим? Вероника? – голос сухой, деловой, но с тёплой интонацией на последнем слоге.

– Нет. Другая проблема. – Смотрю на Виту. Она вытирает стол, движения плавные, уставшие. Моя личная проблема.

– Понял. Говори.

Разговариваем долго. Очень. Он знал Абрамова. Понимает контекст, даже когда я молчу. Накидывает варианты: аудит, временное управление, продажа долей. Умный мужик. Не лезет в душу, но видит, что дело не только в деньгах. Останавливаемся на независимом аудите. Прозрачно, легально, без лишних глаз.

– Завтра пришлю к вам толкового человека, – говорит он в конце. – Он поможет. Ты только дай доступ.

– Спасибо, Алексей Михайлович.

– Давай, Вадим. На связи.

Кладу телефон. В квартире тихо. Вита уже закончила, стоит у окна, смотрит на улицу. Фонари зажигаются один за другим. Оранжевый свет ложится ей на плечи.

Я сижу, смотрю на её профиль. На то, как она дышит. Ровно. Спокойно. Уже не плачет. Уже не дрожит.

А я застрял. Как винт с сорванной резьбой. Выкрутить нельзя. Затянуть не получается. Остаётся только смазать и ждать, что со временем прикипит. Или отпадёт.

– Завтра будет человек в помощь. Не бойся. Я буду рядом.

Она оборачивается. Кивает.

– Я знаю.

Глава 26. Вита

После того дня жизнь разделилась на «до» и «после». Словно невидимая черта прошла по полу, и я переступила через неё в мир, где всё решали подписи, печати и чужие, взрослые голоса.

Знакомый Вадима прислал своего человека. Рубцов Кирилл Васильевич. Взрослый, на вид за сорок, спина прямая, плечи широкие. Осанка такая, будто он до сих пор стоит в строю, хотя на нём был безупречно отглаженный, но странно сидящий на широких плечах костюм. Ткань тянула в спине, воротник рубашки казался слишком тесным для его шеи. Ему бы китель, ремень, погоны – но нет, он разбирался в юридических делах так, будто родился с кодексом в руках.

Ухоженный, но не лощёный: ногти коротко острижены, волосы строго уложены, запах терпкого табака и дорогого, но сдержанного парфюма. Взгляд тяжёлый, цепкий, без лишних движений. Он не спрашивал «как вы себя чувствуете?». Он говорил: «Подпишите здесь. Здесь – инициалы. Это стандартная формулировка, оспаривать сейчас бессмысленно». Папиных юристов, которые тянули резину, путались в показаниях и пахли кабинетным страхом, он ставил на место с полуслова. Буквально. Одно его «нет» – и они собирали папки, извинялись, уходили.

Я вступала в права.

Ездила по нотариусам, банкам, судебным приставам. Подписывала, ставила инициалы, кивала, когда мне объясняли сложные схемы наследования и мои права. Вадим был рядом. Всегда. Он не просто сопровождал – он вчитывался. Каждый документ проходил через него дважды, иногда трижды. Он водил указательным пальцем по строкам, задавал вопросы, которые даже мне казались излишними, требовал разъяснений к запутанным пунктам. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Он защищал не только документы. Он защищал меня.

Это было похоже на карусель. Мир смазывался, лица, кабинеты, печати, подписи – всё сливалось в единый поток, а я сидела в центре, вцепившись в стол, и не понимала, куда меня несёт. Сердце колотилось где-то в горле, а снаружи я кивала, улыбалась, делала вид, что контролирую ситуацию.

Вадим рядом. Но мы как партнёры. Как деловые союзники. Он всё тот же мой защитник. Не больше. И это «не больше» жгло внутри, как раскалённый уголь. Я ловила себя на том, что считаю, сколько раз он притронулся ко мне. Или как его колено случайно задевало моё под столом, и я задерживала дыхание, боясь выдать дрожь в пальцах.

Пару раз он оставлял меня одну.

– Вит, нужно по делам. Вернусь поздно.

Голос ровный, взгляд уже в телефоне, в делах. Я кивала, не спрашивала. И так отнимаю у него время. В салоне Андрюха вроде справляется, но на сервисе, знаю, аврал. Клиенты звонят, запчасти ждут, а он тратит своё время на мои проблемы. Чувство вины сидело под рёбрами тяжёлым камнем.

Потом пришёл мой день рождения. Двадцать один год.

Я проснулась как обычно. Тихо, без надежд. Холодный паркет под босыми ногами, сонная тяжесть в веках. Но на кухне уже был звук. Приглушённое шуршание бумаги, его шаги.

Вышла, потирая глаза.

А там он. В растянутой серой футболке, волосы взъерошены, брови сосредоточенно сдвинуты. На столе – огромная корзина с белыми розами, торт, гелиевые шары, упирающиеся в потолок. Он возился с тонкими разноцветными свечками, пыхтел, расставляя их.

– Блин, не успел, – выдохнул он, заметив меня в дверях. Голос хриплый, утренний. – Я должен был разбудить тебя. Сюрприз не получился.

– Мне лечь обратно? – спросила я серьёзно, хотя уголки губ уже предательски дёргались.

– Нет, – он улыбнулся той самой редкой, настоящей улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. – Лучше помоги мне.

Подошла. Плечом к плечу. Мы молча втыкали свечи в глазурь. Пальцы касались. Я отводила взгляд, боясь, что он увидит, как сильно я дрожу.

– С днём рождения, Вита, – сказал он тихо, вытирая руки о полотенце. – Это всё тебе. И вот подарок.

Он достал из кармана шорт маленькую коробочку.

– Спасибо, – выдохнула я. Голос сел. – Это очень мило. И красиво, правда. – Я гладила лепестки роз, читала надписи на шарах, стараясь не смотреть на него.

– Подарок, – кивнул он на коробку.

Открыла. Внутри – не украшение. Там лежал ключ. Тяжёлый, металлический, со слегка потёртой биркой. Знакомый до боли. Я уже держала его в руках. Когда мы вдвоём колупали байк. Тот самый.

Сердце остановилось. Потом ударило так, что зазвенело в ушах.

Он мне его дарит?

Тогда он сказал: «Он не для продажи». Значит, для меня? С самого начала?

– Это он? – спросила я шёпотом. Горло сжалось. – Мне? Правда?

Слёзы подступили мгновенно, горячие, предательские. Я моргала, глотала, но они уже стояли на ресницах.

– Тебе, – он сказал просто. – Ты же хотела.

Не сдержалась. Бросилась к нему, обняла крепко, уткнулась носом в его футболку, вдыхая этот запах. Он пах домом.

– Спасибо, спасибо, – шептала, чувствуя, как его руки осторожно, но уверенно ложатся мне на спину. – Это лучший подарок в моей жизни. Ты… ты самый лучший. Ты идеальный муж.

Слова вылетели сами. Глупые, нелепые, страшные. Я замерла, поняв, что сказала. Хотела отшатнуться, но не смогла.

– Задушишь, Вит, – усмехнулся он в волосы, но не отпустил. Голос дрогнул.

Отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Сердце колотилось где-то в горле.

– Он в сервисе? – спросила, чтобы сменить тему, чтобы спрятать панику.

– Да. До весны не отдам, – он поправил край футболки, смотрел на меня внимательно. – Сначала сдашь на категорию. Потом заберёшь. Без прав на него не пущу.

– М-м-м, – я скривилась, но внутри всё пело. – А ты строгий… Ты же мне его уже подарил.

– Подарил, – кивнул он, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, упрямое. – Он твой. Но я отвечаю за твою безопасность. Пока.

– Ладно, поняла. Получу права. Не переживай, я же не самоубийца.

Завтрак прошёл в тишине. Кофе, торт. Задувая свечи, я загадала его. Хочу, чтобы всё было по-настоящему. Не фикция.

Потом опять машины, опять документы, опять этот водоворот. Мы вернулись домой за полночь. Уставшие, молчаливые. Я валилась с ног, но боялась закрыть глаза.

Засыпала тревожно. Я просила остаться здесь до дня рождения. Он согласился. А теперь он закончился. Завтра я должна собрать вещи. Съехать. Вернуться домой. А я не хочу. Хочу остаться.

На завтра у меня назначен сеанс с психоаналитиком.

Я обещала Вадиму. Он считает, что мне это необходимо. «Тебе нужно разгрести голову, Вит. Иначе ты утонешь в этом всём».

А я что, нет? Мне кажется, я тону не в проблемах, а в нём. В том, что чувствую.

Но не спорю. Киваю. Говорю «хорошо».

Потому что для него я готова на всё. Даже говорить о том, чего боюсь. А боюсь я будущего, в котором его не будет рядом.

Глава 27. Вита

Дверь за мной закрылась с мягким, почти неслышным щёлчком, отрезая уличный гул. Воздух здесь другой. Не спёртый, а тёплый, с лёгкими нотками кедра, старого дерева и чуть слышным ароматом травяного чая. Кабинет не давил размерами: бежевый диван, два глубоких кресла, низкий журнальный столик с салфетницами и стаканом воды. За окном, прикрытым полупрозрачной льняной шторой, медленно плыли облака. Ни одного яркого пятна, ни одного резкого угла. Всё будто создано, чтобы плечи сами собой опускались, а дыхание становилось глубже.

За столом сидела женщина. Лет тридцати, не больше. Тёмные волосы собраны в небрежный, но аккуратный пучок, строгий, но не холодный жакет. В глазах не было ни жалости, ни профессионального любопытства. Только спокойное, выверенное внимание. Она не улыбалась дежурно, но и не смотрела отчуждённо. Просто ждала.

– Здравствуйте, Виталина. Меня зовут Алиса Игоревна. Рада, что вы нашли в себе силы прийти. – Её голос звучал ровно, без сентиментальности, но и без ледяной дистанции. – Сегодня мы просто познакомимся. Вы не обязаны выкладывать всё сразу. Мы будем двигаться в вашем темпе. Всё, что вы скажете, останется между нами. С чего вам было бы легче начать?

Я села на край кресла, будто готовая вскочить в любую секунду. Пальцы сами собой впились в подлокотник. Горло сжалось. Голос застрял внутри, плотный и колючий.

– Мне… сказали, что нужно поговорить. Чтобы не тащить это дальше. – Я сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается знакомый комок. – Я подвергалась физическому насилию. От опекуна. Несколько месяцев. Мне удалось сбежать. Я притворялась парнем. А потом… потом появился Вадим. Я влюбилась.

Алиса Игоревна кивнула. Медленно. Без спешки. Положила ручку рядом с блокнотом, не сделав ни одной записи.

– Расскажите о том времени, как сможете. Только то, что вы готовы назвать вслух.

Я закрыла глаза. И будто снова оказалась дома.

– Опекун был назначен по завещанию отца. Он не кричал сразу. Сначала давил. Требовал. Контроль. «Ты никуда не пойдёшь», «ты должна», «ты мне обязана». Потом, когда я отказывалась подписывать документы, начались толчки. Пощёчины. Однажды ударил так, что я упала на угол стола. Рёбра болели неделями. Я научилась не дышать, когда он входил в комнату. Научилась предугадывать его настроение по шагам. Время слилось в одно долгое удушье. Пока в один вечер мне не удалось сбежать.

Я открыла глаза. В груди кололо, но дыхание не сбилось. Алиса Игоревна слушала, не перебивая. Её поза не менялась. Она просто держала пространство.

– После этого я жила как парень, – продолжила я, и голос стал тише. – Стрижка, одежда, вот это всё. Я боялась, что меня найдут. Я выжила. Но… я перестала быть собой. Я стала вот этим...

– Выживая, психика делает то, что нужно для сохранения жизни, – мягко сказала Алиса Игоревна. – Это не слабость. Это адаптация. А потом?

– Потом появился Вадим. – Имя вырвалось само, и внутри дёрнулось что-то тёплое и пугающее. – Он нашёл меня. Не в том смысле, что искал. Просто… увидел. На порожках своего салона. Приютил у себя, дал работу. Не требовал ничего. Просто… был рядом. И я… – Я замолчала. Сжала кулаки. – Я влюбилась в него. Не сразу. Постепенно. Сначала это было облегчение. Потом… тишина без страха. Потом я поняла, что жду его взгляда. Что мне важно, как он смотрит. Что я хочу быть рядом. Хочу заботиться о нём. Не из благодарности. Из… из любви.

– А что думает он? – спросила Алиса Игоревна. Голос всё так же ровный, без оценок.

– Он не знает. – Я резко вдохнула. – Он не отвергает меня. Он просто… не знает.

Алиса Игоревна подалась чуть вперёд. Не нарушая дистанции, но показывая, что слышит каждое слово.

– Вита, то, что вы описываете, – очень распространённый механизм. Когда организм месяцами живёт в режиме «беги или замри», появление безопасного человека воспринимается как чудо. И чувства, которые рождаются в этом состоянии, часто переплетены с благодарностью, с потребностью в опоре, с травмой привязанности. Это не значит, что ваша любовь фальшива. Это значит, что она сейчас находится в одном поле с выживанием. И чтобы понять, где заканчивается одно и начинается другое, психике иногда нужно пространство.

Она сделала паузу. Дала словам улечься.

– Я не предлагаю разрывать отношения. Не предлагаю доказывать или опровергать что-либо в спешке. Я предлагаю мягкий эксперимент. Период, когда вы будете жить своим ритмом. Без его ежедневного присутствия. Без ощущения, что ваша безопасность зависит от него. Записывайте, что чувствуете: тревогу, пустоту, злость, облегчение, тоску. Не оценивайте. Просто наблюдайте. Если это зрелая привязанность, она выдержит паузу. Если это созависимость или травматическая связь – вы увидите это сейчас, когда вы в безопасности и у вас есть своя терапия. А не потом, когда снова окажетесь в зависимости.

Внутри всё сжалось. Паника, знакомая и липкая, поползла по позвоночнику. Я хотела встать, уйти, сказать, что она не понимает. Но вместо этого я упёрлась ладонями в колени.

– Вы не слышите меня, – выдохнула я. Голос зазвенел. – Это не про благодарность. Не от страха. Я бы не чувствовала этого, если бы просто нуждалась в покровителе. У меня уже был покровитель. Он был адом. Вадим – не опекун. Он… любимый человек.

Я говорила быстро, будто слова могли материализовать доказательство.

– Я думаю о нём. Это не про спасение. Это про то, как он молчит рядом. Как он не требует от меня «нормальности». Я хочу быть с ним. Не потому что он дал мне крышу. А потому что без него мир становится серым. Это любовь. Настоящая. Я готова это доказать.

Алиса Игоревна не стала спорить. Не стала успокаивать дежурными фразами. Просто кивнула.

– Вера в свои чувства – это уже огромный шаг. И я не ставлю их под сомнение. Я предлагаю их разобрать. Не скальпелем. А светом. Чтобы отделить настоящее от отголоска страха. Вы не обязаны соглашаться. Но подумайте об этом. Хотя бы об одном вечере без него. Об одном дне, когда вы решите, что делать, не спрашивая его мнения. И посмотрите, что останется, когда уйдёт страх потерять.

Я смотрела на свои руки. Коротко остриженные ногти. Следы старых привычек, которые ещё не до конца зажили. Внутри бушевал страх, что она права.

– Я попробую, – сказала я тихо. – Потом посмотрим.

Она улыбнулась. Не победно. С пониманием.

– Я буду рядом, когда вы захотите поговорить о том, что почувствуете. Вы имеете право на настоящие чувства. И на честность с собой.