Текст книги "Его случайная проблема (СИ)"
Автор книги: Лана Нежная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Глава 42. Вита
Я не помню, как оказалась сидя на нём. Просто в какой-то момент гравитация будто отключилась, а осталась только плотная тяжесть его бёдер под моими и жар, пробивающийся сквозь ткань джинсов прямо к промежности. Возбуждённый, тугой, не скрываемый. Меня это не пугает. Наоборот, внутри всё сжимается и тянется к нему. Я тоже его хочу. Всего. Без остатка.
Его губы сползают с моих на шею. Щетина царапает кожу, но это приятно. Руки блуждают по моему телу, сжимают талию, но всё ещё через хлопок моей футболки. А я хочу чувствовать кожу. Кожа к коже. Без барьеров, без этой нелепой прослойки из ткани.
Он словно притормаживает. Дышит ровно, но я чувствую, как напрягаются его плечи, как замирает дыхание в горле. Боится? Ждёт разрешения?
Я не буду ждать.
Подхватываю край его футболки, тяну вверх. Он тут же подаётся навстречу, помогает снять, и ткань улетает на соседний стул. Но моей суждено остаться. Она мешает, кажется чужой на разгорячённой коже.
– Вадим… – шепчу, кусая его у основания шеи, там, где пульс бьётся часто-часто. – Пожалуйста.
Он понимает. Его ладони, большие и горячие, скользят под подол моей футболки. Пальцы касаются живота, и меня бросает в мелкую дрожь. Я выгибаюсь, невольно, как кошка, которую погладили именно там, где хотелось. Он тянет ткань вверх. Прохладный воздух обжигает кожу. Его взгляд замирает на кружевном лифчике.
– Он мне снился, – проводит пальцем по краю чашки. Кончик слегка дрожит. – Ты же в нём была… когда переодевалась в кофейне салона?
Я вспоминаю.
– Так всё-таки это был ты там? – усмехаюсь, но голос срывается на выдохе.
– А кого ты хотела? – он наклоняется ближе, дыхание обжигает ключицу.
– Тебя. Только тебя.
Его пальцы отгибают край кружева. Воздух, потом – тепло его губ. Я всхлипываю, потому что грудь вдруг становится невыносимо чувствительной, каждый нерв оголён, кожа звенит. Он облизывает, посасывает, и я вцепляюсь пальцами ему в волосы, стараясь не застонать. Получается плохо. Звук вырывается сам – низкий, дрожащий, совсем не мой. Мне становится стыдно, я кусаю губу, пытаюсь заглушить себя, прижимаюсь лбом к его плечу.
Его ладонь шлёпает меня по ягодице. Несильно, но неожиданно.
– Ай! – вскрикиваю, дёргаясь.
– Не смей сдерживаться, – говорит он, глядя прямо в глаза. Руки по-прежнему ласкают грудь, большой палец очерчивает сосок. – Я хочу слышать тебя. Хочу знать, как тебе нравится.
Сжимает чуть сильнее. Я снова стону, уже не пряча.
– Вит… – он трётся носом о мою щёку, гладит спину вдоль позвоночника. Чувствую, как подрагивают его пальцы.
– М?
– Пойдём в кроватку? Или я тороплюсь?
– Ты тормозишь, Вадим. Очень сильно тормозишь.
Он легко поднимает меня, руки под бёдрами, прижимая к себе. Я обнимаю его за шею, чувствуя, как бьётся его сердце о мою грудь. В спальне он аккуратно кладёт меня на кровать. И замирает.
Его взгляд сползает вниз – на обтягивающие лосины, потом на припухшую стопу.
– Блин… – он проводит рукой по лицу, в голосе – досада и забота одновременно. – А как их снимать-то теперь?
Я вижу растерянность в его глазах. Не раздражение. Именно растерянность человека, который боится сделать больно.
– Стаскивай, – говорю, стараясь звучать уверенно.
– Будет больно. Они же узкие.
– Они тянутся, Вадим. Поверь.
Приподнимаю таз. Он аккуратно стягивает ткань до колена. Дальше здоровая нога. Потом вторая нога – и начинается странная, почти комичная операция: как снять лосины, не задев опухшую ногу, не причинить боли. Он пытается, но останавливается, выдыхает через нос.
– Подожди, – говорит он вдруг. – Не надо мучиться.
Достаёт из прикроватной тумбочки маникюрные ножницы. Без предупреждения, но с такой сосредоточенностью, что мне становится тепло. Разрезает ткань вдоль шва. Беспощадно. Аккуратно. Лосины разлетаются, как сброшенная кожа.
Я смеюсь, он улыбается.
Он быстро снимает с себя остальное. Я смотрю, заворожённая. Широкие плечи, рельеф живота, тёмная полоска волос, уходящая вниз. Мне достался невероятно красивый мужчина. И не только красивый – ответственный. Я вижу, как он тянется к ящику тумбочки, достаёт упаковку, рвёт её зубами. Щелчок фольги, шуршание. Он делает всё уверенно, но без спешки.
Мои руки дрожат, когда я расстёгиваю крючок лифчика. Ткань падает. Потом трусики скользят вниз. Я остаюсь голой под его взглядом.
Он смотрит на меня так, будто хочет съесть.
– Вит, ты такая красивая у меня… – шепчет, садясь на край кровати. Голос хриплый, севший.
– И ты у меня, – отвечаю. – Иди ко мне.
Он ложится сверху, осторожно, поддерживая вес на локтях, чтобы не давить. Я притягиваю его, целую, чувствуя вкус его кожи и желания.
– Люблю тебя, – шепчу прямо в губы, слова вырываются сами, без фильтра, без страха. – Так сильно.
– Вит… люблю, маленькая моя девочка… сладкая… любимая… – он целует меня снова, глубже, ласкает бёдра, и меня уже трясёт изнутри. Возбуждение накатывает волнами, липкое, жаркое, неумолимое. Дышать становится трудно.
– Вадим, пожалуйста…
– Что, моя хорошая?
– Хочу тебя.
– Я весь твой.
– Не весь… пожалуйста, я больше не могу…
Чувствую его у входа. Тяжёлый, горячий, дрожащий. Он упирается, сдерживается, и я вижу, как напрягается его челюсть.
– Если бы ты только знала, как я тебя хочу, – говорит он, и в его голосе – мольба и нежность одновременно.
Я тоже. Боже. Но нужно сказать. Сейчас. Пока не поздно.
– Вадим… – останавливаю его, упираясь ладонями в его грудь. Сердце колотится где-то в горле, сбивая ритм.
– М?
Глотаю. Смотрю ему в глаза. В них – только я.
– Я должна сказать… Ты мой единственный мужчина. Единственный. И первый.
Тишина. Только наше дыхание, сбивчивое и громкое в пустой комнате. Вижу, как осознание медленно проникает в его взгляд.
Глава 43. Вадим
Её слова обрушились, как гром среди ясного дня.
Первый.
Это перевернуло что-то внутри. Она доверяет мне то, что больше никому не отдала.
– Вит… правда? – голос сорвался на шёпот.
Она не отвела взгляд. Наоборот, подалась вперёд. Ладони легли на мои щёки – тёплые, слегка дрожащие. Пальцы скользнули к затылку, зацепились за волосы, чуть сжали.
– Да. – Голос ровный, но в зрачках плескалась та же тревога, что и во мне. – Но это же ничего не меняет.
Меняет. Всё. Я сглотнул.
– Я тебе… больно сделаю, – выдохнул я. Не вопрос. Констатация. И страх. Глупый, мужской, но настоящий.
Она хмурится.
– Ну не будем же мы как с лосинами поступать, Вадим? – уголок губ дёрнулся в полуулыбке, ломая напряжение. – Просто сделай это. Пожалуйста.
Проблемная. От начала до конца.
Да, она проблема. Но она моя. Я выбрал её. И сейчас она лежит подо мной, смотрит прямо в глаза и просит быть с ней.
Я наклонился, коснулся её губ своими. Нежно. Медленно. Вложил в этот поцелуй всё, что не успел сказать. Её губы мягкие, податливые, чуть влажные. Она вздыхает мне в рот, и этот звук вибрирует где-то под рёбрами. Я почувствовал, как её тело подаётся. Бёдра приподнялись, колени слегка раздвинулись. Она потёрлась о меня – нежно, почти неосознанно, ища точку, где боль растворится в тепле.
Я вошёл. Чуть. И замер.
Тесно. Невероятно тесно. Словно она сжата изнутри самой природой, чтобы не впускать чужое. Кожа горела, дыхание спёрло в горле. Я поцеловал её снова, глубже. Она выдохнула мне в рот, пальцы впились в плечи, но не отталкивает. Наоборот. Прижалась ближе. Я чувствовал, как постепенно, миллиметр за миллиметром, сопротивление уходит. Как тело, повинуясь доверию, начинает подстраиваться, впускать, принимать.
Моё терпение рвётся. Не грубо. Просто тело, слишком долго сдерживаемое, берёт своё. Я кусаю её нижнюю губу. И толкаюсь. На всю длину.
– Ай! – она вздрогнула всем телом. Замерла. Глаза широко открылись, в них мелькнула тень испуга, дыхание прервалось на полувдохе.
Я застыл. Мышцы напряглись до дрожи.
– Больно? – выдохнул, уже жалея.
Она моргнула.
– Ты специально? – в голосе не было обвинения. Только вопрос.
– Прости. – Голос хрипел. – Прости, маленькая.
Она усмехнулась. Тихо.
– Губе было больнее, чем там…
Я наклоняюсь, целую то место, где остались следы зубов. Осторожно. Языком. Снимаю напряжение.
– Так лучше?
– Да… – Она проводит ладонью по моей спине, задерживается на пояснице. Потом вдруг сжимает бёдра, чуть приподнимаясь. – Почему ты не двигаешься?
– Боюсь сделать больно.
– Мне не больно. – Её голос становится тише, но твёрже. Пальцы впиваются чуть сильнее, удерживая меня на месте. – Мне… хорошо. Только ты слишком много думаешь. Перестань. Просто будь со мной.
Я целую её шею. Чувствую, как бьётся пульс под кожей. Начинаю двигаться. Медленно. Синхронно с её дыханием. Каждый толчок – вопрос. Каждый её выдох – ответ.
Её дыхание сразу меняется – становится глубже, неровнее. Она кусает нижнюю губу.
– Больно?
– Нет.
– Тогда не сдерживайся.
Вряд ли с первого раза всё пойдёт гладко. Но она такая нереальная, чувственная, до дрожи отзывчивая на каждое прикосновение. А вдруг.
– Вита, закинь ножки на меня.
Она слушается. Без колебаний.
Я подаюсь глубже. Её стон вырывается сам собой, и я ловлю его губами. Глаза широко распахиваются. Я не останавливаюсь.
Её пальцы впиваются мне в плечи, оставляют лёгкие царапины. Дыхание срывается. Стоны становятся громче, отчаяннее.
– Вадим, пожалуйста…
Я замедляюсь.
– Нет, пожалуйста, не так.
Я ускоряюсь. Сжимаю зубы. Главное – не финишировать первым. Держусь. Отдаю всё ей.
Вита резко напрягается. Всё тело будто стягивается в узел. Она сжимает меня изнутри – горячо, до дрожи. Потом по коже пробегает мелкая волна судороги. Она шумно выдыхает. Расслабляется. Но внутри всё ещё пульсирует.
Я делаю ещё несколько движений. Замираю. Падаю рядом. Сердце колотится где-то в горле.
Это был не просто секс.
Это любовь.
Я притягиваю её к себе. Обнимаю, как будто так и должно быть. Простыни сбились в узел где-то у колен, воздух в комнате уже не душный, но всё ещё густой от нас.
Смотрю на неё и не могу оторваться. Кожа на ключицах и плечах ещё влажная, мелкие капли застыли в ямке между грудинными мышцами. Губы припухли, нижняя чуть потрескалась от моих поцелуев, но она не замечает. Щёки розовые от того, как только что горело всё внутри. А взгляд… Боже, этот взгляд. Тихий, счастливый. И он реален.
– Моя, – выдыхаю. Голос хриплый, севший. – Любимая.
Она улыбается. Медленно. Тянет руку, проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, потом наклоняется и целует в самый уголок рта. Легко. Нежно. Как ставят печать на что-то важное. Потом устраивается удобнее: перекидывает ногу через мои бёдра, руку забрасывает на грудь, ладонь ложится ровно над сердцем. Точь-в-точь как тогда, когда мы уснули вместе.
Пальцы сами тянутся к её предплечью. Веду медленно, едва касаясь, чувствуя, как под кожей бежит пульс.
– Ммм… – она прикрывает глаза, плечи чуть расслабляются. – Так хорошо. Не останавливайся.
Горло сжимается. Я сглатываю.
– Вита, ты как? – спрашиваю тише, чем хотел. – Что-нибудь болит?
Она качает головой, утыкаясь носом мне в ключицу.
– Нет. Даже нога перестала. Правда.
– Сразу говори мне, если что-то не так. – Слова выходят твёрже, чем я планировал. Слишком по-отцовски. Слишком по-хозяйски. Но я не отступаю. – Не терпи. Не скрывай.
Она поднимает голову. В глазах – усмешка, но мягкая.
– Ты будешь моим рыцарем?
Провожу пальцами по её виску, убираю влажную прядь.
– Буду твоим кем захочешь.
– Мужем?
– Угу.
– Другом?
– Угу.
– Тренером?
– Угу.
Она замолкает. Пауза тянется, но не тяжёлая.
– Шефом? – наконец шепчет она, и в голосе уже не игра, а решение. – Я хочу вернуться на работу, Вадим.
Моя рука замирает на её плече. Воздух будто густеет.
– Вит… может, не надо?
– Почему? – она уже водит пальцем по моей груди, рисует невидимые завитки.
– Тогда ты притворялась парнем. Клиенты к тебе относились иначе. Сейчас… – Я обрываю фразу. Не хочу говорить вслух то, что уже точит меня изнутри. – Сейчас они будут смотреть на тебя по-другому. И я… – Выдыхаю. – Ты просто не представляешь, насколько ты привлекательная.
Она перестаёт рисовать. Поднимает взгляд.
– А я дома не хочу сидеть. Скучно. – Голос падает до шёпота. – Буду другую работу тогда искать.
– Нет. Другую не надо. – Я ловлю её запястье, не сжимая, просто останавливаю движение. – Можно вернуться. Так хоть под присмотром будешь.
Она смотрит на меня долго. Потом наклоняется и целует меня в грудь. Туда, где лежит её ладонь. Губы тёплые, чуть влажные. Волосы щекочут кожу.
– Спасибо, – шепчет она в кожу.
Я приглаживаю торчащие пряди. Они уже не те, немного отросли. Короткие, но уже цепляются за подушку, уже ложатся мягче.
– Они отрастут, – говорит она тихо, почти себе.
– Я знаю. – Большой палец скользит по её скуле. – Но тебе и так хорошо. Я уже привык. Ты даже ярче с короткой стрижкой. Тебе очень идёт. Правда.
Она вздыхает. Длинно. Устало. Но не сдаётся.
– Но я хочу длинные. Как раньше.
– Значит, будут длинные. – Я не спорю. Не уговариваю. Просто констатирую. – Всё, что захочешь.
И я правда так думаю. Пусть будет так, как она хочет. Пусть работает, пусть стрижётся или отращивает, пусть злится, смеётся, но только просыпается рядом со мной. Лишь бы она была рядом. Лишь бы была счастлива.
Я натягиваю одеяло, укрываю её плечи, чувствую, как её дыхание выравнивается, замедляется, сливается с моим.
– Поспи, – шепчу в её макушку.
Глава 44. Вита
Просыпаюсь не от будильника, а от тихого, ритмичного стука на кухне. Чашка о столешницу, щёлчок чайника, знакомые звуки. Потягиваюсь, и тело протестует: мышцы ныют, спина затекла, а нога… отдаёт тупой, пульсирующей болью. Откидываю одеяло. Прохладный воздух ласкает кожу. Я голая. Простыня сбита в ком, на ней – следы, вмятины от наших тел, и едва уловимый запах его кожи, смешанный с чем-то острым, вчерашним. Нога припухла, кожа натянута, синяк расползся грязно-жёлтым, но отёк действительно меньше, чем вчера. Я выдыхаю. Осматриваюсь. Чемодан так и стоит в коридоре. А мне нужна одежда.
Босиком иду в ванную. Плитка ледяная, в зеркале – растрёпанная, с припухшими губами, засосом на ключице и глазами, в которых ещё плещется вчерашняя страсть. Быстро принимаю душ, выхожу, обмотавшись большим махровым полотенцем. В спальне уже Вадим. Меняет постельное бельё, движения чёткие, даже с пододеяльником управляется быстро. Он уже после пробежки и душа: волосы ещё влажные, пахнет гелем с нотой морозной свежести. Бодрый. Сосредоточенный. Красивый до боли.
– Вита, ты как? – он не оборачивается, но голос сразу становится тише, теплее. – Нога?
– Всё хорошо, – отвечаю, хотя голос слегка дрожит.
– Садись. Сейчас намажу и бинтом зафиксирую.
Присаживаюсь на край кровати. Он подвозит чемодан, ставит пакеты у шкафа, находит аптечный. Садится рядом, берёт мою ступню, кладёт себе на колени. Кожа его ладоней шершавая, горячая. Мазь – холодная, с резким запахом ментола. Он втирает её медленно, круговыми движениями, потом начинает наматывать эластичный бинт. Пальцы скользят по икре выше, задевают колено, сжимают бедро. Невинно? Нет. Каждое касание – как слабый разряд тока. Мурашки бегут от поясницы к затылку. Я сглатываю, пальцы вцепляются в край полотенца, дыхание сбивается.
– Одевайся и завтракать, – он резко отстраняется, встаёт. Голос хриплый, будто он сам борется с чем-то.
Я хлопаю ресницами, растерянная. Куда? Зачем так резко? Но спорить не хочу. Открываю чемодан, достаю бельё, домашний костюм: шорты и майку. Руки замирают над тем самым платьем. Он тогда сказал: «Показывать его только одному мужчине». Может, перебор? Слишком… откровенно для утра после первой ночи?
– Вадим! – кричу в сторону кухни. – Платье или шорты?
– Платье, – доносится в ответ, без колебаний.
Надеваю. Ткань скользит по бёдрам, облегает грудь, оставляет спину открытой. В зеркале – другая я. Хрупкая, но уверенная. Иду на кухню. Он наливает чай, оборачивается – и замирает. Кружка в руке дрожит. Он ставит её на стол слишком громко, сглатывает.
– Ты же никуда не собираешься, да? – голос низкий, натянутый.
– М-м, – мотаю головой, улыбка сама тянет губы. – Мне муж запретил в этом платье выходить из дома.
Он подходит быстро, за пару шагов. Обхватывает за талию, прижимает к себе так, что я чувствую, как бьётся его сердце.
– Я тогда чуть с ума не сошёл, когда тебя в нём увидел, – шепчет в волосы.
– Я больше не буду, правда, – заглядываю ему в глаза. – Только дома. Только для тебя.
Тянусь, целую в уголок губ. Он напрягается, потом мягчеет. Его большой палец легонько касается моей нижней губы.
– Вита… я вчера перестарался? – спрашивает тихо. – Там трещина. Больно?
– Нет, заживёт, – мотаю головой. – У меня бальзам есть в косметичке.
– Садись. Я тебе творог купил, тот, что ты любишь.
На столе – наш стандартный завтрак: у него яичница с хрустящим беконом и чёрный кофе в большой кружке. У меня – мягкий творог с кедровыми орешками, малиной и горячий чай с мятой.
– Ты сегодня дома, – говорит он, садясь напротив. – Пока отёк не спадёт, не выпущу. Отдыхай. Не напрягайся. Будешь ходить – будет дольше заживать.
– Угу, – киваю, зачерпывая творог.
– Скину тебе новые каталоги, можешь полистать.
– Хорошо. А что хочешь на ужин?
– Давай закажем. Не напрягайся хотя бы пару дней, пожалуйста.
– Угу.
– Я на работу, но постараюсь приехать на обед. И вернусь пораньше, хорошо?
– Да.
– Андрюху не ругай только, – прошу его.
– За что?
– Ээм…
– Вита, за что? – голос его напрягается.
– Просто… не ругай.
– Вита?!
– А ты не понял?
– Что не понял?
Блин. Я сейчас его подставляю. Чувствую, как щёки горят.
– Ну, это… ты только не ругай его, пожалуйста, он же как лучше хотел.
– Вита, что он сделал? – Вадим уже смотрит прямо в глаза, брови сдвинуты.
– Ну вчера… по телефону…
– Что?
– Я ему такого не говорила, он сам всё придумывал… на ходу. Я сказала, что уронила гантель, что дома сижу, потому что нога распухла и в обувь не влезает, но в целом всё нормально… А он… ну, ты сам слышал же.
Брови Вадима взлетают вверх. Он медленно отставляет кружку.
– Вот же актёр погорелого театра, – выдыхает он, и в голосе нет злости, только усталое понимание.
– Вадим, пожалуйста.
– Да не буду я с ним ругаться, не переживай. А чего ты тогда плакала такими… горючими слезами?
Я мотаю головой, отводя взгляд. Ком в горле.
– Вита?! Почему плакала?
– Блин, ну потому что Андрей сказал, что ты приедешь, – шепчу, глядя в стол. – Я ждала. А ты не ехал…
– Ты серьёзно? Ты вчера меня так напугала, Вит... я же в аптеку заезжал.
– Теперь я знаю, а тогда нет, – говорю тихо.
– Иди ко мне, – тянет руку.
Встаю, он подхватывает меня, усаживает себе на колени. Стул скрипит, он обнимает меня сзади, подбородок ложится на плечо. Завтрак продолжаем так. Ложка звенит о тарелку, неловко, но тепло. Его дыхание в затылке, руки на талии – всё на своих местах. Я закрываю глаза.
После еды он сам всё убирает. Вода шумит в раковине, губка шуршит по керамике. Он идёт переодеваться. А я беру пакеты, начинаю собирать остатки прошлой жизни. Аккуратно складываю старые джинсы, кроссовки, мешковатые худи. Пацанская коллекция. Вещи почти новые, но чужие теперь. Может, кому пригодятся.
– Вадим, вынеси это, поставь рядом с контейнерами, – говорю, когда он появляется в коридоре.
Он смотрит на пакеты, потом на меня.
– Прощаешься с прошлой жизнью?
– Да, навсегда, – улыбаюсь, но голос дрогнул. – Ты же не будешь скучать?
– Ээм. Я бы был не против, чтобы в салоне работал Виталик… – он хмыкает, но глаза смеются.
– Не дождёшься. Всё, уноси.
Он обувается, берёт куртку. Я вдруг вспоминаю про шкаф.
– Стой. Тут ещё…
Достаю последнюю толстовку. Складываю аккуратно, кладу в пакет. Теперь точно всё. Он подходит, целует меня легко, в губы. Чувствую вкус кофе.
– До обеда, – шепчет и закрывает дверь.
Замок щёлкает. Я остаюсь одна. Дома.
Глава 45. Вадим
Захожу в салон с нейтральным выражением лица. Замок двери щёлкает, колокольчик звенит. Внутри уже настраиваюсь: сейчас я тебе устрою представление, Андрюх.
Пусть прочувствует.
Он поднимает глаза от монитора. Улыбка сползает с лица, как вода со стекла. Кивает, косится, но молчит. Я прохожу мимо, не сбавляя шага, открываю кабинет. Сажусь. Жду.
Через пару минут в дверях появляется он. В руках два бумажных стакана. Ставит мой на край стола: чёрный, без сахара. Знает.
– Покурим? – спрашивает тихо. Вид похоронный, плечи опущены, будто на них плиту положили.
– Не, не хочу.
Он прислоняется к косяку, переминается с ноги на ногу.
– Ну чё опять у вас не так-то? Пришёл, признал, что дурак, извинился, сказал люблю, трамвай куплю, поцеловал. Всё. Чего вы в самом деле? Ну?
Я медленно поднимаю взгляд. Даю тишине повиснуть, чтобы он почувствовал её вес.
– Ты нахрена Мире растрепал про неё? – голос ровный, но ледяной. – Не успел я зайти, Матвей прилетел.
Андрюха бледнеет. Рот приоткрывается, закрывается.
– Чёрт… – он проводит ладонью по лицу, вздыхает тяжело. – Не подумал. Из-за него всё? Прости. Правда, не подумал.
Молчит.
– А давай… она за байком придёт, а я вас замкну тут? И сидите, пока не помиритесь.
Я смотрю на него скептически, чуть прищуриваюсь.
– Не прокатит? – он оживляется, хлопает в ладоши раз, потом другой. – А давай по классике. Может, ей романтики от тебя не хватает? Всё заботишься, заботишься, как нянька. А цветы, конфеты, прогулки под луной? Она же девочка. М? Я придумал! Два в одном. Зовём за байком вечером, после закрытия. Тут цветы, свечи, ужин. И я вас закрою. А открою утром. Идеально же, да?
Глаза у него горят, как у подростка, придумавшего план побега на запрещённую вечеринку.
Я качаю головой, выдыхаю.
– Не там ты работаешь, Андрюх. Ой, не там…
– Да? А где надо?
– В театре, например. Неплохо бы вышло. Играл вчера так правдоподобно. – Делаю глубокий вдох, выдох. Маска трескается. – Я вчера чуть с ума не сошёл, – голос срывается, я уже не сдерживаю, гаркаю чуть громче, чем планировал. – Я думал, там реально перелом.
Вижу, как по его лицу проходит тень. Угасает шутка, остаётся только вина. Настоящая, тяжёлая. Он чувствует свой косяк. По-настоящему. Решаю, что хватит. Довольно.
– Вставай, – говорю и поднимаюсь сам.
Он встаёт, поправляет воротник рубашки, будто готовится к удару.
– Бей. Разрешаю. Заслужил.
Придурок. Разрешает он.
Подхожу. Обнимаю его крепко, по-мужски, бью ладонью между лопаток.
– Спасибо, друг. Мы помирились.
– Чё, серьёзно? – он отстраняется, смотрит на меня, как на инопланетянина.
– Угу. – Улыбаюсь. Искренне. – Забрал её домой вчера. Она теперь у меня.
Садимся. Говорим о её ноге, о возвращении. Он вспоминает, что обещал ей процент, если она вернётся на работу.
– Думаю, я сам могу содержать свою жену, – говорю спокойно. Слово «жена» вылетает легко. Будто всегда так и было.
Он свистит, откидывается на спинку стула.
– Ты гля, какой. Жена. А предложение делал? Кольцо покупал? Готовая сразу досталась?
– Знаю. Исправлю.
– То-то же. Обидишь малую – прибью, – говорит Андрюха. Без улыбки. В голосе сталь.
– Не обижу. – И я знаю, что это не слова.
В обед заказываю еду из того места, где она любит суп-пюре. Мчу домой. Город мелькает за стеклом, но я его не вижу. Внутри только одна мысль: скорее к ней.
Ключ поворачивается в замке. Открываю дверь – и сразу накрывает. Уют. Не показной, не наигранный. Настоящий. Она уже разобрала вещи. Навела свои порядки. Везде чувствуется её присутствие: на комоде – серебряная расчёска, на тумбочке – флакон духов, в ванной – целая армия баночек, тюбиков, скляночек. Мой строгий мужской быт постепенно обрастает её жизнью. И это не раздражает. Это успокаивает.
Она выходит из кухни. В том самом платье. Ткань облегает бёдра, сползает с одного плеча. Горло сжимается. Я заставляю себя смотреть в глаза, а не ниже.
За обедом рассказываю, как издевался над Андрюхой. Она смеётся. Я слушаю этот звук, как наркоман – дозу. Он лечит. Я смотрю на её рот, на заживающую трещинку на губе, и чувствую, как внутри тянется горячая нить. Хочется притянуть её, поцеловать, забыть про работу, про звонки, про весь мир.
Уезжать не хочется. Физически. Но на телефоне уже три пропущенных, в почте – вал документов. Целую её в макушку, вдыхаю запах шампуня и ухожу. Дверь закрывается с тяжёлым щелчком. Оставляю часть себя там.
Вечером снова заказываю ужин. На обратном пути сворачиваю к цветочному. Андрюха прав, чёрт возьми. Она – девочка. А мы перепрыгнули через конфетно-букетный этап, сразу нырнули в быт. Но ей нужно это. Нужно чувствовать себя любимой, а не только нужной. Беру нежные розовые пионовидные розы, эвкалипт, ленту. И коробку разных десертов из кондитерской на углу.
Открывает дверь. Видит цветы. И улыбается. Во все тридцать два. Глаза блестят, щёки розовеют. Я запоминаю это выражение лица. Фиксирую в памяти: покупать периодически. Не по праздникам. Просто так.
После ужина заваливаемся на диван. Включаем кино. Свет приглушён, на экране мелькают кадры, но я их не вижу. Вита укладывается рядом, прижимается боком, кладёт голову мне на грудь. Рука скользит по животу, пальцы ныряют под край футболки. Прохладные подушечки касаются кожи, рисуют медленные круги. Дыхание перехватывает. Мышцы живота напрягаются сами собой. Кровь приливает к паху, тяжёлая, пульсирующая. Я закрываю глаза, сглатываю.
Перехватываю её запястье. Аккуратно, но твёрдо.
– Вит, нельзя. – Качаю головой.
– Почему? – смотрит снизу вверх, искренне не понимает.
– Потому что пару дней тебе нельзя.
– Совсем?
– Совсем.
– Ну и не надо. – Дует губы, убирает руку, отворачивается. Обиженно. По-детски.
Усмехаюсь. Глубоко, в груди.
– Дурёха. Было бы можно – ты бы уже сама от меня шарахалась. Утром, после душа, когда ты такая пахучая и голенькая под полотенцем… Потом на кухне, в этом твоём... платье… мать его. Потом в обед, когда лямка так сексуально сползла… И сейчас бы не отказался.
Глаза её округляются. Зрачки расширяются, поглощая и без того тусклый свет. Она сглатывает. Дыхание сбивается.
– Но нельзя, маленькая моя. Правда. – Целую в макушку. Прижимаю к себе плотнее. Чувствую, как под рёбрами колотится её сердце. Быстро. Неровно. – И губка пусть заживёт. Смотреть на неё больно.
Напугал или завёл? – мелькает мысль. Уголки губ поднимаются сами. Скорее всего, и то, и другое.
Она потихоньку затихает. Обнимаю её обеими руками. Она прижимается в ответ.
Знала бы, как сильно я её люблю...
