Текст книги "Волга рождается в Европе (ЛП)"

Автор книги: Курцио Малапарте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

То, чем может быть эта «коммунистическая стратегия» с военной точки зрения, не абсолютно ясно; но с уверенностью можно предположить, что это выражение относится не столько к военному, сколько к чисто политическому ведению войны. Это критика, исходит, без сомнения, из внутреннего вопроса, из партийного вопроса: из обычных внутренних вопросов, которые возникли из одного из многих неизбежных разбавлений и отклонений марксистской идеологии и одной из многих интерпретаций ленинизма, и сделали традиционно беспокойный и упрямый коммунистический экстремизм Ленинграда самым серьезным элементом беспокойства во всей партии. Известно, как жестоко Ленин в 1920 году проводил чистку среди рабочих Ленинграда и кронштадтских матросов, т.е. среди «старой гвардии революции», которую обвинили в том, что она угрожает единству партии и ставит на карту судьбу диктатуры пролетариата. Воспоминания об этих кровавых злодеяниях все еще живы в рабочих массах столицы Октябрьской революции и среди матросов Балтийского флота, и они наверняка не способствовали бы предупредительно-положительной позиции Ленинграда и Кронштадта в возможной политической ссоре с Москвой. Голод, бездеятельность, ужасные ежедневные сцены страданий, которые возлагает осада на гражданское население, т.е. на семьи, жен, детей этих рабочих, благоприятствуют, без сомнения, созданию отчаянных планов и подталкивают рабочие массы к поиску решения, выходу на политическую территорию борьбы тенденций и применению насилия внутри. Душевная конституция ленинградского пролетариата в высшей степени уязвима и опасна; и она готовит большие хлопоты политическим и военным руководящим структурам в Москве, так как они из-за осады не могут думать об улучшении военной ситуации города и положения с его снабжением. Москва совершенно четко понимает, что такое состояние вещей должно на длительный срок ослабить военную эффективность рабочих бригад. Прежде чем я покидаю передовой командный пункт, я еще раз смотрю вперед и рассматриваю осажденный город. Легкая пелена тумана поднимается от ледяной равнины Финского залива между Кронштадтом и дельтой Невы. Постепенно Ленинград в равномерном белом цвете ландшафта приобретает тусклый вид. Это как нереальное появление, мираж в белой снежной пустыне. Там, над промышленной зоной и Путиловским заводом поднимается под беспрерывным грохотом тяжелой немецкой артиллерии густое облако дыма. Мы поворачиваем назад, ползем по траншее, останавливаемся на мгновение у наблюдательного поста, затем быстрыми шагами выходим на узкую ледовую ленточку и стремимся использовать туман, чтобы ускользнуть от оптических прицелов советских снайперов. Уже поздно и начинает темнеть, когда мы достигаем боевой позиции. Полковник Юнквист, который удерживает участок Александровки своим батальоном, просит нас ненадолго зайти в «корсу» его штаба на чашку чая. Когда мы снова покидаем «корсу» и прощаемся с полковником Юнквистом и его офицерами, мой взгляд снова приковывает картина, которая уже знакома мне, но каждый раз снова меня удивляет: два абсолютно голых, блестящих от пота мужчины выбегают из сауны и валяются в снегу. Читатель, наверное, знает, что такое сауна. Это типично финская паровая баня, от которой финны не могут отказаться даже на самом переднем крае. В маленьком бараке, из которого состоит эта блиндажная сауна, горит печь, похожая на открытую сверху и оснащенную крепкой железной решеткой хлебопекарную печку. На эту решетку сложены несколько больших камней, которые раскаляются на огне, и на которые время от времени выливают несколько ведер воды, чтобы получить пар. Когда парящиеся примерно при температуре в 60 градусов уже хорошо вспотели, они выбегают наружу, где царит двадцати– или тридцатиградусный мороз, и валяются в снегу.

Как раз в это мгновение над нами с угрожающим ревом пролетает снаряд, не оставляя нам даже времени броситься на землю. Он взрывается примерно в двадцати метрах перед нами и засыпает нас градом осколков изо льда, снежных глыб и замерзшей земли. Капитана Леппо, стоящего возле меня, один из таких твердых кусков льда поражает в руку. Я чувствую сильный удар кулаком в бок, который лишает меня дыхания. Осколок льда, к счастью, не железа. – Ничего страшного? – Нет, ничего. Мы громко смеемся, и оба сидящие нагишом в снегу солдата тоже весело смеются. Они голые, как дождевые черви, покрытые потом. Это, конечно, только совпадение, что я чувствую на себе холодный пот.

23. Красное знамя «Авроры»

Перед Кронштадтом, апрель

Там передо мной лежит Кронштадт, остров Кронштадт, убежище и тюрьма советского Балтийского флота. С берега у Терийоки остров выделяется плоским, серым и голубым, как контур корабля, на замороженной плоскости Финского залива. Утро ясное, затопляемое необычно прозрачным легким светом. Дни становятся значительно дольше. Это первый робкий предвестник весны; однако, холод сопротивляется, сегодня утром, когда мы покидали участок Александровки, термометр показывал 25 градусов мороза. (А в Италии сейчас зеленеют поля, и деревья в цвету).

От позиций под Александровкой и Белоостровом до Терийоки всего несколько километров. Но внешние формы войны (разнообразная форма проявления этой осады Ленинграда) так изменяются на этом коротком расстоянии, что мне кажется, что я прошел расстояние в сотни и сотни километров. Фронт Терийоки – напротив Кронштадта – без сомнения, самый своеобразный и живописный из всех фронтов, которые я мог видеть на этой странной войне. Не говоря уже о политическом характере – хотя Кронштадт это только часть фронта перед Ленинградом; все же, с политической точки зрения, это сердце, акрополь, так сказать, красный оплот Ленинграда – итак, совсем не говоря об его большом политическом значении – фронт Кронштадта, без сомнения, самый интересный и в нескольких аспектах, также в военном отношении, самый трудный на всем гигантском валу от Мурманска до Севастополя. Потому что этот фронт принуждает не только к более или менее новым решениям старых проблем, как на других участках Восточного фронта, но и к решению абсолютно новых проблем, которые до сих пор никогда еще не ставили себе мастера военной профессии. Фронт Терийоки следует вдоль морского берега, плоского пляжа, в общем, с неизменной линией. Финские позиции простираются вдоль побережья; перед ними, примерно в ста метрах перед стволами пулеметов, на ледяной равнине прибрежных вод тянутся колючие проволочные заграждения, прерванные в некоторых местах брешами, «фильтрами» для прохождения дозоров. Вдоль берега, сразу в тылу позиций, проходит дорога: широкая шоссейная дорога между низкими домами и виллами, деревянными постройками, которые дружелюбно и весело стоят на голой, уязвимой сухости снежного и лесного ландшафта. Березы, ели и пихты тянутся вниз к морю, временами густо, временами редко, там непроходимо, как в глубине карельских лесов, там почти так же светло, как в городском саду, с деревянными скамьями и музыкальными павильонами, с извилистыми лесными тропинками между покрытыми мхом стволами. В царские времена Терийоки был одним из самой веселых и самых элегантных мест для летнего отдыха на всем Финском заливе, это был великолепный пляж столицы. Но нужно представлять себе его не как роскошный светский пляж, а скорее как спокойное, мирное широко разбросанное под деревьями место, на море, которое тут бледное и теплое, как большое озеро. Это было время – о, поблекшее теперь в воспоминаниях время, как пожелтевшая олеография на белой стене памяти – это было счастливое время, когда семьи петербургского общества приезжали в Терийоки, чтобы проводить там жаркие летние месяцы, в воздушной тени берез; вечером семья сидела в бледном мерцании «белых ночей» на деревянных верандах с их резными, покрашенными в зеленый, красный, синий цвет маленькими колоннами, болтая за своими стаканами с чаем. Это был мягкий, несколько женственный поток речи русских с давних времен, эти беседы и повторения разговоров, и эти разговоры всегда вращались вокруг одного и того же, в самом трудном месте повторялись разговоры о вещах, которые не существуют или едва ли существуют, грация повторения и бесцельного говорения, благородство в забвении вещей, о которых говорят, людей, времени и места – и там вдали в светлом ночном воздухе они видели светящиеся зеленым, желтым цветом сигналы становящихся на якорь у Кронштадта военных кораблей.

Сегодня это счастливое время ушло навсегда. Улицы Терийоки полны солдат, пушки тут и там блестят между деревьями, и за кучей мусора испепеленной церкви мертвые финны спокойно спят под голым лютеранским крестом. Группами пулеметчики сидят вдоль обочины на ящиках боеприпасов, возле треногих станков своих пулеметов; сани, запряженные прекрасными финскими лошадьми, с их мягкими, белокурым гривам, с их нежно женственными глазами, скользят мимо.

Этот мир, это ясное спокойствие, посреди зоны боевых действий, в подвергающейся обстрелу тяжелой советской корабельной артиллерии деревне на берегу покрытого светящейся ледовой коркой моря относится к самому особенному и самому спокойному, что я до сих пор видел на этой жесткой войне. Вероятно, в это светлое холодное утро это уже первое предчувствие весны, которая сообщает о себе другой окраской света, уже не таким жгучим морозом, уже менее белым, уже менее голубым отблеском снега и льда: вероятно, это этот запах сожженной древесины, аромат еловой древесины, аромат березы, аромат зеленых прутьев, с которыми купающиеся занимаются самобичеванием в сауне – вероятно, это этот теплый дымчатый пар, я не знаю этого: однако, сегодня для меня война присутствует здесь не как живая, жестокая действительность, а только как воспоминание, как ландшафт, который я нахожу в далекой дали моего сознания. И теперь этот мир, это ясное спокойствие – я имею в виду это воспоминание, этот ландшафт – неожиданно разрывается жестким голосом пушки. Это 381-миллиметровка с кронштадтского корабля. Сильный голос, медленный, длинный, терпеливый голос, который как радуга перекидывается между Кронштадтом и Терийоки. 381-миллиметровый снаряд взрывается позади нас в лесу: воздух разбивается на тысячи крохотных осколков стекла, взрывные волны скользят над ландшафтом, который колеблется как подвинутые ветром декорации из холста. – Они снова начинают, – говорит старший лейтенант Свардстрём, улыбаясь.

За несколько дней случилось кое-что новое, в Кронштадте. Тяжелые немецкие батареи на противоположной стороне залива беспрерывно бьют по русским колоннам, которые движутся туда и сюда над ледяной равниной моря между Ленинградом и Кронштадтом. Это странное движение, упорядоченное, методическое прибытие и убытие к определенному часу, почти как на строевых учениях. Что, черт побери, русские привозят в Кронштадт? И что, черт побери, они оттуда увозят? Данные авиаразведки в этом месте однозначны: это колонны грузовиков и пехоты, которые в определенные часы дня и ночи беспрерывно курсируют между Ленинградом и Кронштадтом. Ночи становятся короче и все светлее. Первоначальное предположение, что русское командование ввиду предстоящей весны старается усилить оборону военно-морской базы и создать на острове запасы продуктов и боеприпасов, не может быть правильным. Продуктов и боеприпасов не хватает также и в бывшей столице. Первыми, которым они бы требовались, были бы защитники самого Ленинграда. С другой стороны, Балтийского флота есть свои собственные, все еще очень большие резервы. И было бы скорее логично, что Кронштадт отправляет боеприпасы и продукты в Ленинград. Ведь осада Кронштадта, наверное, продлится дольше, чем осада Ленинграда; весьма не вероятно, что военно-морская база лишается своих резервов, и как раз в начале весны. Идет ли, вероятно, речь о людских подкреплениях? Эта вторая гипотеза тоже не может быть правильной. Кронштадт совсем не нуждается в людях. Скорее там их даже слишком много. Это можно быстро подсчитать: все экипажи Балтийского флота, затем все артиллерийские дивизионы береговых батарей вокруг острова, инженерные части флота и гарнизоны искусственных маленьких островов из цемента и стали, самый важный из которых называется Тотлебен, заграждений вокруг Кронштадта, добавим к этому заводской коллектив арсенала, всего несколько десятков тысяч человек. Гипотеза, которая на основании единогласно совпадающих сведений, пожалуй, является правильной, получается, если учесть политический характер Кронштадта. Как я уже неоднократно утверждал (еще в прошлом году, с первых дней этой войны против России), никогда нельзя оставлять без внимания как раз политический масштаб, если вы не хотите совершить серьезные ошибки при оценке Советской России, ее духа, ее стойкости, ее возможностей реакции, ее фанатичной воли. И особенно при оценке главных, решающих факторов обороны Ленинграда. Простите меня, если я повторяю снова и снова и, пожалуй, еще часто, что ключ к политической ситуации Советского Союза – это Ленинград, оплот экстремизма и коммунистического бескомпромиссного радикализма. Тот, кто не упускает эти понятия из вида, сможет понять много вещей и много событий, важность и значение которых в противном случае ускользнули бы от него. Самая вероятная гипотеза состоит в том, что русские перебрасывают большую часть экипажей Балтийского флота в Ленинград, чтобы сформировать из моряков новые штурмовые бригады, которые должны усилить войска на самом переднем крае и одновременно поддержать действия по контролю и революционную бескомпромиссность политического руководства в рамках рабочих масс и по отношению к органам военного командования. Большая часть экипажей кораблей, чисто с точки зрения флота, является излишней, так как флот, который сегодня сидит в ледяной тюрьме, а завтра, если наступит оттепель, станет пленником закрывающих Финский залив минных полей, не может выйти в море для морских битв, и поэтому защита Кронштадта – это скорее защита морской крепости, чем сил флота.

Следовательно, движение колонн грузовиков и пехоты, которые уже три или четыре дня курсируют в двустороннем направлении между Ленинградом и Кронштадтом, является ничем иным, как советским маневром, чтобы ввести в заблуждение врага об истинном направлении этих «односторонних» движений, т.е. чтобы замаскировать переброску частих экипажей кораблей Балтийского флота в Ленинград. Политический характер Кронштадта, его функция и вместе с тем его определение как «акрополя» столицы Октябрьской революции, всегда, в конечном счете, является решающим для руководства военными действиями по защите Ленинграда, для тактического использования войск и штурмовых бригад рабочих и матросов. Пройдет немного времени, пока политическая функция кронштадтских моряков и ленинградских рабочих не обнаружит свое определяющее значение также по отношению к Москве. Пока же полезно наблюдать Кронштадт вблизи и с этой выдвинутой вперед позиции представлять себе отдельные элементы этой гигантской осады во всем ее разнообразии и своеобразии. С места, на котором я нахожусь – наверху на одной из построенных из перекрещивающихся балок башен высотой примерно пятнадцать метров, которые русские строили там и тут для наблюдения за дорогами и лесами в чувствительных пограничных зонах и вблизи городов – взгляд охватывает величественную панораму обоих побережьях залива. Яркое солнце светит наискось – оно ведь в этих краях никогда не стоит на небе отвесно – бесконечную поверхность покрытого льдом моря, из которой исходит синеватый блеск, почти как будто оно освещается не сверху, а из глубины. Далеко на другом берегу залива, в направлении плацдарма у Ораниенбаума, который русские невероятно упорно защищают от немецких клещей, виден отблеск пожаров на фоне совершенно черного остро окаймленного облака. Ленинград тоже горит вон там, слева от меня. Тяжелая немецкая артиллерия беспрерывно бьет по промышленной зоне района Урицка, в которой находится Путиловский завод.

Там, посреди залива, передо мной лежит Кронштадт, закутанный в легкий, скрывающий туман, похожий на серебристый пар «белой ночи». Отсюда абсолютно ясно можно увидеть красные, желтые, зеленые, синие сигнальные лампы кораблей и искусственных маленьких островов, которые венцом лежат вокруг главного острова Кронштадт. Это нереальное явление, это вспыхивание и затухание обманчивых огней на полнеба, в серебристом паре легкого раннего тумана. Скользящие огни похожи на крылья бабочки, которые вспыхивают, пересекая солнечный луч, и сразу же гаснут, чтобы вспыхнуть вновь немного дальше в другом солнечном луче. Это как ясная летняя ночь, этот пар, ясная ночь полнолуния, светлая от беглого вспыхивания светлячков. Два высоких серых столба дыма поднимаются как гигантские деревья на обоих концах острова Кронштадт. Время от времени красноватая молния расщепляет ледовую корку между сушей и восточным краем острова. Это тяжелые немецкие батареи, которые обстреливают длинные колонны между Кронштадтом и Ленинградом. Капитан Леппо подает мне бинокль. Через синий отблеск ледяного моря передо мной отчетливо стоит лес труб и стальных мачт стоящих на якоре в гавани Кронштадта кораблей. Это внушительная сцена, весь этот флот, самый мощный флот Советского Союза, который там заключен в ледяной тюрьме, как в цементном блоке. Он не может двигаться, не может сражаться. – Он потерял ноги, – говорят финские солдаты. Весь флот, замурованный заживо. На высокой мачте шевелится что-то темное.

– Что это? – спрашиваю я капитана Леппо, – флаг? – Радио Москвы сообщило, что это флаг знаменитого крейсера «Аврора», объясняет мне капитан Леппо, – он был поднят на башне главного морского штаба в Кронштадте. Это не военно-морской флаг, это красное знамя. Знамя, которое матросы «Авроры» подняли в октябре 1917 года над царским дворцом. Красный цвет знамени отсюда нельзя увидеть. Это что-то темное, что-то тусклое. В этот момент, если хотите понять политическую ситуацию коммунистического экстремизма в Ленинграде и Кронштадте по отношению к Москве, хорошо вспомнить о том, что однажды, в решающие часы октября 1917 года, красное знамя «Авроры» испугало даже Ленина.

24. Корабли в тюрьме

Перед Кронштадтом, апрель

Это странная битва, которая уже месяцами ведется здесь за остров Кронштадт. Неповторимая битва, между замурованным заживо в цементный блок ледяного моря флотом и боеспособными сухопутными армиями, которые осаждают его со всех сторон. Морская битва на суше, хотелось бы мне сказать. Так как неповторимое в этой парадоксальной ситуации – это то обстоятельство, что русский Балтийский флот разделен со своими противниками не синей поверхностью морских волн, а беспредельным, скользким и ледяным мраморным полом, на которой финская пехота на своих лыжах пододвигается, так сказать, к абордажу русских броненосцев.

Представьте себе наглядно неподвижный, парализованный флот, втиснутый в лед, который душит его со всех сторон. Представьте себе к тому же атаку стрелков-лыжников на эти скованные корабли: так у вас будет в некоторой степени ясная (пусть даже очень отдаленная от куда более трагической, более парадоксальной действительности) картина этой битвы людей против бронированных кораблей, этой борьбы вооруженной винтовками и ручными гранатами пехоты против тяжелых орудий корабельной артиллерии. В безлунных, освещенных синим отблеском льда ночах – ведь у льда все же есть его собственная сила светоизлучения, сверкающий свет, который проникает вверх из глубин моря – лыжники выскальзывают через оставленные открытыми проходы в проволочном заграждении в свободное море. Недавно вечером я сам видел отправление одной из этих нападающих колонн. Выражение «колонна», естественно, не подходящее, так как сразу по ту сторону колючей проволоки отряд раскрывается как веер, делится на группы по два или три человека, которые потом широко растягиваются над бесконечной площадью окаменевших волн. Нет ничего более впечатляющего и волнующего, чем такое отправление стрелков-лыжников в открытое море. Самое глубокое молчание царило вдоль ледового канта моря. Отправление этой рейдовой группы, которая двигалась навстречу одной из самых сильных военно-морских баз мира, мне странным образом напомнил о выходе в море флотилии рыбацких лодок. Женщины, старики, дети машут молча на пристани, лодки под давлением весел отходят от берега. Потом раскрываются паруса, они ловят ветер, лодки удаляются, скользят прочь над поверхностью моря. Это было похоже на отход парусных лодок; и в холодном, пахнущем льдом и березами воздухе (с прохладным, тонким запахом льда и теплым и глубоким ароматом берез) я почувствовал запах водорослей, морской воды и рыбьей чешуи.

Примерно через час мы услышали первые далекие винтовочные выстрелы. Они доносились с темного и все же прозрачного горизонта. Красные и зеленые ракеты поднимались над бесконечной ледяной равниной, как струи фонтанов. Финские рейдовые группы вошли в боевое соприкосновение с русскими. Они состоят – в отличие от фронта в восточной Карелии или у Аунусе между Ладогой и Онежским озером – не из сибирских стрелков-лыжников, а из матросов Балтийского флота. Странности этой войны. Матросы спускаются со своих заключенных во льду бронированных кораблей, оснащенные лыжами, чтобы воевать на море. Они иногда осмеливаются добраться до финского побережья, до Терийоки. Снова и снова вспыхивают ожесточенные бои вокруг острова Гогланд, к западу от Кронштадта, который финны в эти дни отняли у советских матросов. Это война рейдовых, разведывательно-поисковых групп: борьба, я повторяю, людей против бронированных кораблей, стрелков-лыжников с их винтовками против стальных башен 381-миллиметровых пушек.

Финские стрелки-лыжники летают надо льдом, они тянут за собой маленькие сани с тяжелыми пулеметами и ящиками боеприпасов. И как раз на этих маленьких санях возвращаются к своим линиям раненых и погибших.

У советских матросов и финских «Sissit» (егеря, стрелки-лыжники) есть что-то общее: они не бросают своих мертвецов. Моряки – а ведь и финские стрелки-лыжники тоже большей частью моряки, рыбаки Финского и Ботнического заливов – ревниво заботятся о своих мертвых. У финских рыбаков с побережья около Турку есть песня, в которой море, под своей ледовой коркой, ревет и ругается, бьется головой по жесткой, прозрачно синей крыше, пока группа рыбаков несет мертвого приятеля над ледяной равниной. Тем не менее, не стоит думать, что осада Кронштадта исчерпывается такими эпизодами войны дозорных групп. Борьба за Кронштадт является одним из многих эпизодов осады Ленинграда; о других аспектах этой безжалостной осадной борьбы я хотел бы рассказать, когда я перейду к фронту на Ладоге и у Аунуса, за Ленинградом. Это гигантское кольцо, которое окружает столицу коммунистической революции. Чтобы полностью его объехать, чтобы познакомиться с ним во всех его частях и деталях, нужно побыть некоторое время на каждом его участке, заехать в каждый выступ, и проехать сотни и сотни километров. Например, невозможно с Карельского перешейка, где я нахожусь теперь, добраться до перешейка у Аунуса на Ладоге: нужно сначала приехать назад в Хельсинки, отправиться на север внутрь Финляндии, потом на юго-восток, общее расстояние более тысячи километров. Этого достаточно на сегодня, чтобы дать представление о трудностях, которые обнаруживает осада такого масштаба, вокруг огромного города, на территории, которая делается непроходимой зимой из-за льда, а в теплое время года из-за рек и озер.

Уже неоднократно я пытался изобразить линию прохождения осадного фронта, внешний вид этого большого, окруженного кольцом поле боя. Это что-то вроде растянутого в ширину четырехугольника, который тянется от перешейка Аунуса, между Ладогой и Онегой, до Карельского перешейка и от Шлиссельбурга до Петергофа. Защитный комплекс Ленинграда – это одна из самых мощных вещей, которые только можно вообразить: это система полевых укреплений и постоянных крепостных сооружений – из которых некоторые происходят еще из времен Петра Великого – дополненных и усиленных мощными сооружениями военной техники, с двойной линией бетонированных убежищ и стальных куполов, оснащенных всеми современными изобретениями и новейшим оснащением фортификационного искусства, согласно проекту, который в некотором смысле, в его топографии мог бы напомнить о Вобане, но исходит из опытов в Мадриде, что касается искусства – в котором коммунисты самые большие мастера – превращения в крепость современного города. Мадрид был таким опытом, который еще сегодня представляет собой актуальную ценность для осад. Отдельного комментария заслуживает тот бесспорный факт, что коммунисты в гражданской войне в Испании, а также в этой кампании в России, доказали, что они в высшей степени владеют техникой обороны города. А также от современной и сильно вооруженной и оснащенной бронетехникой армии. Из этого можно было бы даже сделать весьма интересное исследование. Так как для этого должна быть причина; и это причина не может быть только военной.

Система обороны Ленинграда не была бы полной без Кронштадта. Военно-морская база Кронштадт – в общем и целом та же самая, которую заложил Петр Великий с помощью французских военных инженеров, по образцу тех больших военно-морских баз во Франции и в Англии, которые он сам осмотрел во время своей знаменитой поездки в Англию. Но технически новым уже по своей природе могущественной крепости Кронштадт являются оба острова, Тотлебен и Красноармейский, и семь искусственных островов из бетона и стали, которые как венец протянулись вокруг острова Кронштадт. Эти семь искусственных островных скал поднимаются из глубины моря как возвышающиеся башни, как стройные острия доломита, которые поднимают из воды только лоб, и издалека выглядят как водяные черепахи. Этот образ вызывается не только их видом, потому что внешне это как раз вид черепах, а и тем фактом, что форма острова Кронштадт это форма головы гигантской морской черепахи, вокруг которой плавают Тотлебен, Красноармейский и семь других маленьких цементных черепах. Действительно всю систему обороны Ленинграда можно представить в образе вытянувшейся в Финском заливе гигантской черепахи. Кронштадт это голова, в точности поднятая над водой голова, связанная с остальным телом длинной шеей, каналом, который позволяет кораблям флота входить в ленинградский порт, даже при отливе.

Низким и серым посреди венка его укрепленных утесов представляется мне в бинокле остров Кронштадт – гладкая масса, без выемок, без впадин, без точек опоры для глаза; но мне постепенно раскрываются желтые пятна укреплений, белые пустые площади обоих аэродромов, которые лежат на двух крайних концах острова, темный блок города, обрамленного стальным кольцом старых и новых крепостных сооружений. Зеленый купол собора, железные крыши военных бараков, складов и самолетных ангаров, мощные стеклянные стены арсенала, бронированные башни вкопанных в землю вдоль берегов острова больших бункеров, резервуары с горючим время от времени ярко вспыхивают в солнечном свете. Высокая стальная трапеция радиостанции рисует тонкую паутину на бледном небе. И там, за длинной линией низких крыш, там лежат плененные корабли, корабли Балтийского флота, самого сильного флота Советского Союза.

Весь флот, состоящий из семидесяти больших и маленьких кораблей и примерно шестидесяти подводных лодок, сконцентрированный в таком тесном пространстве, должен был бы на первый взгляд являться легкой целью для атак пикирующих бомбардировщиков и для огня тяжелых орудий с обоих берегов Финского залива. И, все же, опыт прошлой осени вместе с опытом этой зимы показал, что как раз то обстоятельство, что флот был вынужден базироваться в тесноте, может как раз представлять лучшую защиту для флота. Это опасный эксперимент, от которого командование советского флота не смогло уклониться. Но подумайте, чем является кронштадтский флот: сильная крепость из стали, могущественный комплекс бронированных башен и бронированных палуб, нашпигованных зенитными орудиями и пулеметами. Можно насчитать тысячи и тысячи направленных в небо орудийных стволов с военных кораблей, с островных укреплений, с Тотлебена, Красноармейского и семи бетонных утесов. Самолеты не могут атаковать такую мощную концентрацию огня, не подвергая себя опасности гарантированного уничтожения. К тому же, хотя русское зимнее наступление оказалось стратегически безрезультатным, однако, при всем том, оно вынудило немецкое командование отодвинуть назад позиции своей тяжелой артиллерии, и тем самым воспрепятствовало обстрелу крепости Кронштадт из тяжелых пушек.

Как бы сильно ни обязывало меня мое задание не упускать из виду чисто военный фактор общей ситуации, я, все же, не хотел бы, чтобы военные аспекты этой осады склоняли читателя к тому, чтобы он позабыл о чрезвычайном значении этой осады с политической и социальной точек зрения. Потому что всякая современная русская проблема означает не только военную, но и политическую и социальную проблему. Я хотел бы даже сказать, что военная проблема осады Ленинграда является только одним из аспектов политической и социальной проблемы.

Особенный характер борьбы, которая в течение месяцев ведется за столицу Октябрьской революции, отнюдь не чужд финским солдатам, так как они, без сомнения, принадлежат к социально самым прогрессивным во всей Европе, именно они в состоянии лучше всех осознать социальные элементы в самых различных аспектах проблем. Всякий раз, когда я беседую с одним из них, меня поражают заинтересованность, интуиция этого финского народа, его совершенное восприятие справедливости; и еще больше абсолютно христианское понимание ими социальных условий, понимание и греха тоже как социального факта. Еще никто – насколько мне известно – не показал тот очевидный факт, что на Ленинградском фронте сталкиваются два менталитета, принадлежащих к самым радикальным и самым экстремистским менталитетам Европы: если Ленинград это прочный оплот ленинской бескомпромиссности, коммунистического экстремизма, то Финляндия это с некоторой точки зрения крепкий бастион того лютеранства, которое ощущается больше как дело совести, а не как историческое событие, это значит, больше внутренний, нежели внешний факт, и которое поэтому использует социальные проблемы как базис своего отношения к жизни.

Только сегодня утром я беседовал с одним из финских солдат, которые как раз возвратились из рейда. Он улыбался. От побережья у Терийоки до острова Тотлебен только семь километров; чепуха для этих неутомимых лыжников, которые за сутки могут пробежать несколько сот километров. Мы сидели в «Лоттоле», столовой «Lotta-Svärd», под деревьями расположенного прямо перед Терийоки леса. «Лоттола» была полна солдат: они молчаливо сидели за столами, перед ними стаканы, наполненные розовым напитком, чем-то вроде горячего сиропа с приятным вкусом. «Лотты» в серой форме ходили между столами и несли подносы со стаканами. Солдат возле нас зашивал дыру в своей куртке. Многие писали, многие другие читали. Потом зашел один артиллерист с гармонью и начал играть народную песню, что-то похожее на жалобу любви, в одинокой мужской скорби. Солдаты постепенно подтягивали мелодию инструмента; это был приглушенный хор, и негромкие голоса, как будто они уважали тишину этого часа и этого места, делали печальную музыку более мягкой и более волнующей. Иногда дребезжали стекла. Это были тяжелые калибры корабельной артиллерии Кронштадта, их снаряды взрывались недалеко от деревни в лесу. Едкий дым взрывов порывами проникал в помещение, всякий раз, когда открывалась дверь. Это была простая, ясная сцена, «интерьер», полный хорошего расположения духа и невозмутимости. Мы находились в двадцати шагах от самой передней линии (достаточно было только перейти дорогу, чтобы споткнуться о брустверы стрелковых окопов), под огнем тяжелых орудий Балтийского флота.